История побеждённых

От автора

Мы привыкли думать, что прошлое уже случилось и потому не может спорить с нами. Но спорит не прошлое — спорят оставленные людьми слова, вещи и решения тех, кто выбирает, чему дать имя, а что назвать несущественным.

Это приключенческий роман о человеке, который попал не просто в другую эпоху, а внутрь знакомой ему исторической ошибки. Его знание будущего не делает его самым сильным и не даёт готового ответа. Оно лишь заставляет внимательнее смотреть на тех, кого удобная летопись заранее вычеркнула.

Здесь перевод означает ответственность: неверное слово способно открыть дверь, погубить квартал или превратить живых людей в безымянную армию на полях чужой книги.

Глава 1. Сноска, которой не было

К полуночи читальный зал начинал разговаривать.

Днём в нём шуршали куртки, звякали ложечки из автомата с кофе, кто-нибудь обязательно спрашивал розетку и получал в ответ раздражённый взмах руки. Ночью оставались только батареи, старые часы над дверью и бумага. Батареи вздыхали. Часы подталкивали секунды сухими щелчками. Бумага отзывалась на каждый поворот страницы, словно не любила, когда её будят.

Артём Веденин сидел под зелёной лампой, растирал большим пальцем вмятину от карандаша и в четвёртый раз перечитывал одну и ту же строку.

«В лето падения Лаора мятежные полки нижних ворот, числом двенадцать тысяч, оставили стены и предали город огню».

Фраза была ему знакома почти наизусть. Она кочевала из статьи в статью, из учебника в учебник и даже попала в тему его курсовой: «Образ лаорского предательства в имперской историографии». На семинаре профессор Зорин произнёс её с таким удовольствием, будто лично поймал двенадцать тысяч предателей у ворот.

Проблема была в полях.

Справа от строки, там, где прежде оставалось чистое желтоватое пространство, теперь теснились семь знаков. Они были мельче основного письма, нанесены бурой краской и напоминали ряд крючков, каждый из которых цеплялся за следующий.

Артём придвинул лампу.

— Не смешно, — сказал он пустому залу.

Обычно студенты подшучивали друг над другом проще. Подкладывали распечатку с нелепой цитатой, меняли подпись под фотографией, присылали сообщение от имени кафедры. Чтобы вписать что-то в рукопись из университетского спецхрана, требовалось либо совсем не ценить собственное будущее, либо уметь проходить сквозь запертую дверь.

Он не касался поля. Сначала посмотрел на лист сбоку. Краска не блестела. Волокна не были примяты пером. Запах у рукописи оставался прежним: сухая пыль, кожа переплёта и едва заметная горечь, похожая на лекарственные травы.

Артём снял очки, протёр их краем футболки и снова надел. Семь знаков не исчезли.

Он взял телефон. Камера показала страницу, основную строку, тёмную кайму старого пятна — и чистое поле.

Артём задержал дыхание, навёл резкость ещё раз. На экране справа от текста ничего не было. За экраном, на самой странице, знаки стояли так отчётливо, что он видел трещинку в третьем крючке.

Первой мыслью было позвать дежурную. Второй — не позориться.

Он положил рядом лист учёта, записал время и номер единицы хранения. Так его учили на первом курсе: прежде чем строить объяснение, зафиксируй наблюдение. Потом проверил предыдущее описание рукописи в каталоге. Поля без помет. Сверился с цифровой копией, сделанной три года назад. Чисто.

Знаки были похожи на позднелаорское письмо, но именно похожи. Артём знал этот язык по таблицам и нескольким десяткам надписей. В нём знак менялся в зависимости от соседнего слова: отдельный крючок мог означать воду, долг или право войти, а иногда всего лишь связывал две части предложения. Семь знаков без контекста были почти издевательством.

Он переписал их карандашом. На бумаге получились неуклюжие сучья.

Первый знак мог быть глаголом «считать», если выступ сверху не случайная царапина. Второй — «живой», «свидетель» или «стоящий перед». Третий напоминал старую форму отрицания. Дальше шёл символ, которого в учебной таблице не было, но Артём видел его на фотографии водосброса из раскопок. Тогда археологи решили, что это метка каменщика.

Он открыл ноутбук, нашёл снимок и увеличил. Метка повторялась трижды вдоль каменного жёлоба. Под ней более поздней рукой было выцарапано слово, которое переводили как «закрыто».

— Не закрыто, — пробормотал Артём. — Закрыть.

Если неизвестный знак был не предметом, а приказом, вся приписка начинала складываться.

«Считай живых. Не…»

Он переставил лист, прижал ладонями виски. Зорин говорил, что молодые исследователи слишком любят эффектные чтения. Видят призыв к восстанию в перечне зерна, тайный культ — в счёте за масло. Хороший историк прежде всего умеет разочаровываться в красивой догадке.

Артём попробовал скучные варианты.

«Учесть свидетелей». «Перечень присутствующих». «Живой долг». Ни один не объяснял повелительный знак с водосброса. Он сверил изгибы, нашёл ещё два снимка, выписал соседние слова. В одном случае рядом была фигура человека с поднятой рукой, в другом — ряд прямоугольников, которые археолог назвал декоративной рамкой. Если рамка была планом заслонок, надпись могла означать последовательность действий.

В зале щёлкнули часы.

Без пяти двенадцать.

Дежурная должна была прийти и забрать рукопись. Артём посмотрел на дверь, потом на поля. Последние три знака он знал: «имя», «низ» и частица, меняющая принадлежность. Буквально получалось: «имя у нижних» или «нижние имеют имя».

Он прочёл всю строку шёпотом, подставляя самый осторожный вариант:

— Считай живых. Не закрывай. У нижних есть имена.

Бурая краска на полях потемнела.

Артём отшатнулся. Ножка стула ударила в пол, звук прокатился под сводом. Несколько знаков дрогнули, будто их писали на поверхности воды. От края страницы к его пальцам потянулся холод.

Он вскочил, но ладонь не оторвалась от стола.

Нет — оторвалась. Стол ни при чём. Его держал воздух между рукой и рукописью: плотный, ледяной, прилипший к коже. Страница выгнулась, хотя в зале не было сквозняка. Основная строка распалась на отдельные чернильные нити. Они поползли к полям, сплетаясь вокруг бурых знаков.

Артём рванулся назад.

Лампа погасла.

Зелёный абажур ещё секунду светился изнутри, а затем тьма сомкнулась со всех сторон. Пропали часы, батареи, прямоугольники окон. Остался запах лекарственной горечи — теперь такой сильный, что защипало в горле.

Под ногами не было пола.

Артём падал недолго, но успел подумать обо всём самом глупом: что телефон разобьётся, что дежурная обвинит его в краже рукописи, что курсовая так и останется файлом с названием «новаяверсияточно_2».

Он ударился плечом о камень и перекатился на спину.

Воздух вышибло из груди. Перед глазами вспыхнули белые точки. Где-то рядом с грохотом упал тяжёлый предмет, посыпались мелкие камешки. Артём втянул воздух — пахло пылью, маслом и той же горькой травой.

Он лежал в узкой полосе света. Над ним уходил вверх потолок, сложенный из плит, каждая размером с комнату. Между ними тянулись светлые жилы. Они не были лампами и не походили на огонь: камень светился сам, ровно и холодно.

Артём сел. Правое плечо отозвалось болью, но рука двигалась. Телефон уцелел, хотя экран покрылся сеткой трещин. Связи не было. Время застыло на 23:56.

Рядом лежал переплёт.

Тот самый, тёмный, с медной застёжкой и номерной бумажкой университетского спецхрана. Только вместо знакомой рукописи из него торчал обломанный край каменной пластинки.

Артём не сразу решился открыть книгу. Под обложкой оказалась не бумага, а тонкие серые пластины, стянутые кожаными ремешками. На первой были вырезаны позднелаорские знаки. Те же формы, которые он минуту назад видел чернилами.

Считай живых. Не закрывай. У нижних есть имена.

Он провёл пальцем рядом с бороздкой, не касаясь её. Камень был тёплым.

— Галлюцинация, — сказал Артём.

Голос прозвучал убедительно ровно до тех пор, пока из темноты не ответили.

Слова он не понял. Три коротких выкрика, шелест одежды, звон металла. Артём захлопнул переплёт и поднялся. Мир качнулся. Он ухватился за ближайшую опору — высокий каменный ящик, заставленный свитками.

Светящиеся жилы медленно разгорались, открывая зал.

Он был больше университетского читального зала раз в десять. Стеллажи стояли уступами и поднимались вдоль стен на головокружительную высоту. Вместо лестниц между ними висели узкие площадки на цепях. По полу шли медные полосы, сходившиеся у круглой плиты в центре. Часть зала обвалилась: камни придавили шкафы, свитки валялись в пыли, а сквозь пролом виднелась чёрная пустота.

На дальнем конце двигались огни.

Люди.

Пятеро, может быть шестеро, спускались по проходу, держа перед собой чаши с синим пламенем. На них были короткие плащи поверх кожаных курток. У первых двоих в руках блестели изогнутые клинки.

Артём попятился. За спиной оказался завал. Прятаться было негде.

Он поднял обе руки и сразу пожалел: плечо пронзило болью.

— Я не вооружён, — сказал он по-русски.

Люди остановились. Синее пламя осветило лица. Впереди стояла женщина лет тридцати, тёмноволосая, с узким шрамом у подбородка. Она не выглядела удивлённой — только очень собранной. Клинок в её руке был направлен Артёму в живот.

Женщина произнесла вопрос.

На этот раз он различил одно слово. «Войти» — или «ворота». Произношение отличалось от реконструкции кафедры: согласные были мягче, окончания почти проглатывались. Но язык был тот.

Позднелаорский.

Артём открыл рот и понял, что понятия не имеет, как сказать «я студент из двадцать первого века». Даже если бы знал, начинать знакомство с такого заявления было бы неразумно.

— Артём, — сказал он, коснувшись груди. — Моё имя Артём.

Один из мужчин за спиной женщины быстро произнёс что-то. В его голосе прозвучало слово «ровенский». Артём знал имя Ровена. Каждый студент на их кафедре знал его: объединитель северных земель, основатель имперской армии, победитель при Лаоре. На портрете из учебника он был седым стариком с лавровой ветвью.

Женщина сделала шаг вперёд и указала клинком на переплёт.

— Это книга, — осторожно произнёс Артём на её языке.

Слово вышло чужим, слишком твёрдым. Люди переглянулись.

— Чья? — спросила женщина.

Артём обрадовался понятому вопросу так, будто сдал экзамен.

— Я не знаю.

Она коротко бросила приказ. Двое обошли его с боков. Артём не сопротивлялся, когда у него забрали телефон, карандаш, бумажник и связку ключей. Мужчина с плоским носом покрутил телефон, нажал боковую кнопку и едва не выронил, когда треснувший экран засветился.

Клинки приблизились.

— Не оружие, — быстро сказал Артём. — Свет. Письмо. Счёт.

Он искал знакомые формы, цеплял слова из грамматических таблиц и ставил их в порядок, который казался правильным две тысячи лет спустя. Получалось, вероятно, так же, как если бы иностранец заговорил по-русски фразами из берестяных грамот.

Женщина взяла телефон у мужчины. На экране оставалась фотография университетской рукописи. Чистое поле рядом со строкой выглядело теперь самым страшным доказательством: сноски на снимке не было.

— Это Лаор? — спросил Артём.

Он произнёс название так, как учили: с ударением на второй слог. Люди снова переглянулись, а женщина поправила его, коротко и резко:

— Лаор.

Ударение падало на «а».

Настоящий звук названия ударил сильнее падения. Не копия, не музейная реконструкция, не сон, собранный из конспектов. Никто не сочиняет во сне фонетическую поправку, которая объясняет ритм древней стихотворной надписи.

Артём повторил правильно:

— Лаор.

— Кто открыл тебе нижний зал?

Вопрос дошёл до него не целиком. «Кто», «открыть», «низ» — остальное растворилось в непривычном произношении.

— Никто. Я читал книгу. Потом оказался здесь.

Женщина нахмурилась.

Плосконосый мужчина поднял университетский лист учёта. На нём Артём переписал семь знаков. Мужчина перевернул бумагу, поднёс к синему пламени, понюхал и сказал несколько слов. Артём различил «тонкая кожа» и понял, что тот никогда не видел бумаги.

Женщина выхватила лист. Её взгляд остановился на записи.

— Где ты это увидел?

Теперь она говорила медленнее.

Артём указал на каменную книгу.

— Здесь. И в другой книге. Далеко.

— Покажи.

Он опустился на колени. Движение отозвалось болью в боку. Люди окружили его так плотно, что синее пламя отражалось от медных полос на полу.

Артём раскрыл переплёт.

Первая пластина была пустой.

Он перевернул её. Вторая тоже. Ни бурых знаков, ни вырезанных бороздок — только гладкий серый камень с мелкими порами.

— Они были здесь.

Женщина произнесла короткую фразу, и люди напряглись. Слово «лжец» Артём узнал без труда. Оно почти не изменилось в позднейших текстах.

— Я не лгу.

— Ты появился в закрытом хранилище. У тебя письмо Ровена на светящейся вещи. Ты знаешь имя города, но говоришь как мёртвый учитель. И показываешь пустой камень.

Она перечисляла улики спокойно. От этого становилось хуже. Артём попытался возразить насчёт Ровена, но она указала остриём на экран. Только теперь он увидел строку под фотографией: имя файла, набранное латиницей, начиналось с ROVEN.

Объяснить ей файловую систему он не мог. Объяснить собственную жизнь — тем более.

— Отведите его наверх, — сказала женщина.

Мужчины схватили Артёма за руки. Правое плечо вспыхнуло болью, он невольно дёрнулся, получил локтем под рёбра и согнулся.

В этот миг под полом что-то загудело.

Медные полосы засветились одна за другой. Сияние бежало от круглой плиты к стеллажам, как вода по каналам. Цепные площадки дрогнули. Сверху посыпалась пыль.

Кто-то закричал. Женщина обернулась к центру зала.

По круглой плите проступали знаки.

Не семь — десятки. Они вспыхивали рядами, гасли и появлялись снова. Артём видел знакомые части: «хранить», «вода», «огонь», «люди», «выход». Но целое предложение ускользало. Это не было надписью в привычном смысле. Плита словно задавала вопрос, перебирая слова.

— Не трогать! — приказала женщина.

Поздно. Плосконосый мужчина отступил и наступил на медную полосу. В стене тяжело лязгнуло. Из пролома донёсся нарастающий рёв.

Воздух стал влажным.

Артём посмотрел на знаки и вспомнил водосброс. Не «закрыто». «Закрыть». Приказ на камне был частью последовательности действий.

«Считай живых. Не закрывай».

— Уберите ногу! — крикнул он.

Мужчина не понял. Артём вырвался одной рукой, шагнул к нему и толкнул в грудь. Клинок просвистел рядом с ухом. Они оба упали за пределы медной полосы.

Свет на ней погас. Рёв в проломе ослаб, но не исчез.

Один из стеллажей вздрогнул. С верхних полок посыпались каменные пластины. Женщина оттолкнула Артёма к стене и крикнула своим людям. Те подняли чаши. Синие огни осветили тонкую струю воды, уже бегущую по полу.

На круглой плите горел новый ряд знаков.

Артём прочёл отдельные слова вслух:

— Люди… число… зал… выход.

Женщина резко повернулась к нему.

— Что говорит хранитель?

— Он считает людей.

— Здесь нет хранителя.

— Плита. Она спрашивает, сколько людей в зале.

Артём не был уверен. Самым честным ответом было бы «возможно». Но вода уже добралась до его кроссовок. Из пролома пахнуло подземной рекой.

Он пересчитал: женщина, четверо мужчин, ещё одна фигура с чашей у прохода и он сам.

— Семь.

На языке Лаора число оказалось знакомым. Артём произнёс его и показал пальцами.

Плита не отозвалась.

— Имена, — сказал он, вспомнив сноску. — Ей нужны имена.

— Машине не нужны имена.

— Тогда почему написано «имя»?

Женщина посмотрела на бегущие знаки. Она читала их иначе или не читала вовсе; Артём не мог понять. Вода покрыла медную полосу и зашипела. Свет сделался ярче.

— Дара Сей, — произнесла женщина, ударив ладонью себя в грудь.

Остальные один за другим назвались. Артём не успевал запоминать: Керн, Олма, Тев, Сайр, Мета. Последнее имя принадлежало низкой женщине с чашей.

— Артём Веденин.

Плита ответила гулом. Один ряд знаков погас. На его месте появился другой.

Артём разобрал «семь живых» и «открыть верх». Потом — знак, который в учебниках переводили как «мятежник».

Только здесь он стоял между словами «нижний» и «житель» и был повёрнут другой стороной. Артём вдруг увидел не существительное, а направление: поднять, вывести снизу наверх.

Не мятежник. Эвакуируемый.

Мысль вспыхнула и исчезла, потому что каменный пол дрогнул. У дальней стены с грохотом поползла вверх плита. За ней открылась лестница, озарённая тёплым светом. Одновременно пролом закрылся решёткой. Рёв воды оборвался.

Несколько мгновений никто не двигался.

Потом Дара Сей приставила клинок к горлу Артёма.

— Ты знал слова нижнего хранителя.

— Некоторые.

— Этого языка не знает никто, кроме людей архива.

Артём посмотрел на пустую каменную книгу, на треснувший телефон в её руке и на строку, которая ещё светилась в центре плиты.

Семь живых. Открыть верх.

В его учебнике через три века таких, как эти шестеро, назовут полками предателей. Двенадцать тысяч человек станут армией, одна форма слова — доказательством измены, а приказ вывести жителей снизу наверх превратится в бегство с городской стены.

Он всегда думал, что ошибка появилась при переписывании. Небрежный монах, повреждённая строка, поздний переводчик. Удобная случайность, которую потом использовали победители.

Но кто-то должен был первым повернуть знак.

И кто-то оставил сноску там, где её не могла увидеть камера.

— Я знаю язык плохо, — сказал Артём. — Но вашу историю я читал.

Лезвие сильнее прижалось к коже.

— Нашу историю ещё не написали.

— Написали, — ответил он. — Только не вы.

Глава 2. Человек без языка

Лестница вывела их не наверх, а в тесный каменный мешок.

Дара втолкнула Артёма внутрь, двое обходчиков вошли следом. Когда последний человек сошёл со ступени, плита за спиной опустилась без щели. Ни ручки, ни замка. Только семь тусклых точек там, где машина недавно приняла их имена.

— Открыть сумеешь? — спросила Дара.

— Нет.

— А закрыть сумел.

— Я назвал число. Она сама закрыла воду.

Дара передала его вещи Мете и приказала остальным ждать. Потом сняла со стены железное кольцо и трижды дёрнула. Где-то далеко звякнул колокол.

Артём привалился к стене. Плечо наливалось тяжестью, мокрые кроссовки хлюпали. Он всё ещё ожидал, что откроется дверь читального зала и дежурная спросит, зачем он сидит на полу. Вместо этого сверху посыпалась известковая крошка, а Керн — тот самый мужчина с плоским носом — выжал воду из края плаща.

— Ты толкнул меня, — сказал он.

— Ты стоял на полосе.

— Ты толкнул меня.

В третий раз это прозвучало почти как вопрос. Артём поискал подходящее слово.

— Извини.

Керн задумался, затем хлопнул его по больному плечу. Артём согнулся.

— Теперь извинил, — сообщил обходчик.

Дара даже не обернулась:

— Ещё раз тронешь пленника без приказа — будешь объясняться Лейне.

Керн отступил так быстро, словно имя лекаря действовало сильнее клинка.

В стене открылось маленькое окошко. За решёткой показались два глаза. Дара назвалась, перечислила людей и добавила несколько слов, которых Артём не понял. Окошко захлопнулось. Заскрежетали засовы.

За дверью ждал настоящий город.

Сначала Артём увидел коридор: низкие своды, коптящие лампы, трубы толщиной с человеческую руку. Потом проход повернул, и пространство распахнулось.

Дома Лаора стояли не на земле, а внутри огромной каменной чаши. Верхние улицы лепились к её краям, нижние уходили уступами в глубину. Между ними висели мосты, лестницы и площадки. Сквозь город поднимались обломки древних башен — гладкие, чёрные, слишком большие для окружавших их построек. На некоторых росли деревья. В прорезях других горели окна.

Над чашей светлело небо. Наступало утро.

Артём знал рисунок Лаора из учебника: правильный круг стен, дворец на северном холме, двенадцать ворот. Художник дорисовал город по описанию имперского летописца. Никакой чаши, никаких нижних ярусов, никаких мостов там не было.

Зато на дальнем краю Артём увидел башню с раздвоенной вершиной. Её находили на всех поздних изображениях. Значит, он смотрел не на похожее место. Перед ним был Лаор.

— Не отставай, — сказала Дара.

Его повели вдоль узкой галереи. Город просыпался. Женщина выставляла на порог корзины с круглыми лепёшками. Двое рабочих катили тележку с глиняными трубками. Внизу, на площади, люди тянули канат, поднимая мост к следующему ярусу. Никто не носил костюмов, похожих на книжные иллюстрации. Одежда была залатана, оружие — разным, древний камень соседствовал с деревянными подпорками.

Артём ловил отдельные слова. Вода. Мука. Смена. Восток. Он слышал живую речь и почти физически чувствовал, сколько ошибок лежит в его конспектах.

У ворот небольшого здания их встретили стражники. Один посмотрел на джинсы Артёма и рассмеялся. Второй заметил телефон у Меты и перестал улыбаться.

Внутри Артёма посадили в комнату без окон. На столе стояли кувшин и деревянная кружка. Он выпил трижды, прежде чем понял, насколько хотел пить.

Дара осталась напротив. Мета разложила его вещи: ключи, бумажник, телефон, карандаш, лист учёта. Каменную книгу положили отдельно.

— Имя.

— Артём Веденин.

— Город.

Он назвал Москву. Дара повторила, смягчив согласные.

— Где он?

— Очень далеко.

— За севером? За солёной степью?

— Дальше.

— Все лазутчики живут очень далеко.

Артём опустил взгляд. На столе лежала пластиковая карта с его фотографией. Дара постучала по ней ногтем.

— Это ты. Здесь твоё имя?

— Да.

— Прочти.

Он прочёл по-русски. Дара потребовала повторить. Потом указала на слово «университет».

— Дом учёбы.

— Ты учитель?

— Ученик. Изучаю прошлое.

Последнее слово она не поняла. Артём попробовал «старые годы», затем «время дедов». Дара поморщилась.

— Ты говоришь нашими словами, но строишь из них кривой забор.

— Я учил язык по книгам.

— По каким книгам?

Он посмотрел на каменный переплёт.

— По книгам, написанным позже.

Дара медленно убрала руку от стола.

— Позже чего?

Ответить честно значило подтвердить её худшие подозрения или заработать славу безумца. Солгать убедительно он не умел. Артём выбрал узкую полосу между двумя провалами.

— Позже тех текстов, которые я видел внизу. Мои учителя знали язык хуже вас. Я тоже знаю его плохо.

Дара указала на плиту.

— Ты прочёл хранителя.

— Отдельные слова. Я ошибся бы, если бы не увидел воду и полосы на полу.

— Ошибся бы — мы утонули.

— Да.

Прямой ответ её удивил.

Дверь открылась. Вошёл сухой пожилой мужчина в серой накидке, прижимая к груди связку дощечек. Волосы у него были собраны медной скобой. Он не поздоровался с Дарой, первым делом увидел каменную книгу и забыл обо всём остальном.

— Где нашли?

— Она была у него, — ответила Дара.

Мужчина надел на нос рамку с двумя отполированными кристаллами и склонился над пластинами.

— Пустые. Древний камень, новый ремень. Застёжка не наша.

Он повернулся к Артёму.

— Кто переплёл?

— Не знаю. До перехода внутри была бумага.

Слово «бумага» пришлось объяснять: тонкий лист для письма, сделанный не из кожи и не из дерева. Мужчина схватил лист учёта, поднёс к свету, помял край.

— Из тряпки, — решил он. — Хорошая работа. Марас.

Он ткнул себя пальцем в грудь. Артём назвался.

— Дара говорит, ты читаешь нижнее письмо.

— Немного.

— Все чужаки читают немного, пока не покажешь им счёт за навоз.

Марас достал из связки деревянную табличку и положил перед Артёмом. На ней было шесть строк, процарапанных торопливой рукой.

— Читай.

Артём узнал два знака и не узнал остальные. Первая строка начиналась со слова «взято» или «получено». Дальше стояло число. Во второй повторялся знак, который в словарях означал копьё.

— Получено три копья, — предположил он.

Марас фыркнул.

— Три корзины лука. Вот копьё, а это лук. У овоща хвост снизу.

Дара скрестила руки.

— Великий чтец хранителей.

Артём почувствовал, как горят уши. Таблица из учебника действительно показывала один знак для обоих слов. О хвосте не упоминалось.

Он заставил себя не оправдываться и прочёл дальше. «Взято три корзины лука». Следующая строка: «отдано две…» Знак напоминал дом, перечёркнутый волной.