Измена. Ты меня разлюбил

11.

Макс

Просыпаюсь от резкого света, пробивающегося сквозь тонкие шторы, и от музыки, которая бьёт в уши с такой настойчивостью, будто пытается вколотить в мою голову энергию, которой я не хочу. Наташа танцует перед зеркалом в одном белье — чёрном, обтягивающем, с тонкими бретельками. Будто это не утро, а фотосессия, а я лежу на диване как лишний элемент в этом спектакле, который она разыгрывает для кого-то, кто, возможно, даже не смотрит. Она делает приседания, махи ногами, что-то между зарядкой и танцем, улыбается, хлопает в ладоши, будто от этого зависит её настроение, будто, если она будет достаточно яркой, я проснусь и скажу: «Ты прекрасна. Я счастлив».

Я встаю, не спеша натягиваю майку, ищу свежую рубашку. Как же напрягает ходить во вчерашнем! Терпеть не могу ношеную одежду.

— Доброе утро, — Наташа протягивает мне рубашку. — Тут только ворот немного грязный. Макс, может, мы тебе несколько вещей купим, чтобы у меня были на смену?

— У меня на служебной квартире есть вещи, заеду переоденусь, — рычу в ответ.

Иду на кухню, где уже пахнет жареным яйцом и слегка подгоревшим хлебом. На столе стоит банка с растворимым кофе — та самая, которую покупают со скидкой в супермаркете. К кофе этот напиток не имеет никакого отношения.

Я не пью растворимый. Я не пью кофе, который пахнет пылью, экономией и обречённостью. Я люблю свой ритуал: кофеварку, шипение пара, запах свежемолотого зерна.

— У тебя нет кофеварки? — спрашиваю я, не оборачиваясь и глядя на банку.

— Есть, — отвечает она и подбегает ко мне уже в халате, но с мокрыми волосами, будто только что вышла из душа, будто пытается казаться ухоженной, свежей, готовой к новому дню. — Просто я её не включала. Думала, сделаю быстро, пока ты спишь.

— А зачем тогда держишь это? — спрашиваю я, кивая на банку. — Это же не кофе.

— На всякий случай, — говорит она. — Вдруг гости придут. Или ты вдруг захочешь.

Наташа достаёт кофеварку — самую дешёвую, от неё воняет пластиком.

— Ой, а к ней же другой кофе нужен? А у меня только этот, — разводит руками.

Киваю в ответ. Просто ставлю чайник, слушаю, как начинает шуметь вода, будто пытается заполнить тишину, которая между нами растёт с каждым словом.

Наташа суетится.

Бьёт яйца в миску слишком резко, будто пытается выплеснуть раздражение. Жарит глазунью, с улыбкой кидает щепотку соли.

— Ой, кажется, пересолила. Сейчас.

Смотрю, как она пытается всё исправить: добавляет воду, зелень, будто это поможет. Подаёт блюдо с хлебом, который уже немного заветрился.

Трогаю яйцо вилкой.

— Желток должен быть жидким, — говорю я, пробуя. И сразу чувствую, как внутри поднимается раздражение. Не из-за еды, а из-за того, что здесь всё неправильно. Слишком я стар, чтобы отказываться от комфорта или менять привычки.

— Я думала, тебе нравится прожаренный, — говорит она, рисуя носком круги.

— Нет, — отвечаю я. — Я люблю, когда он течёт. А вот Аня… — начинаю я, не думая, просто потому, что слова сами врываются, как воспоминание, которое я не хотел вспоминать. И сразу понимаю, что перегнул, что сказал то, чего нельзя было говорить, что разрушил хрупкое равновесие, которое она пыталась построить.

— А вот Аня с тобой жила девять лет, — перебивает она. В голосе уже нет улыбки — только напряжение, которое она больше не может сдерживать. — Конечно, она знает, сколько сахара тебе нужно, какой хлеб ты любишь, сколько минут жарить яйцо. А я? Мы встречались в гостиницах, на пару часов, в перерывах между твоими делами. Откуда мне знать, как ты пьёшь кофе, если ты сам не говорил? Откуда мне знать, что ты не ешь чёрный хлеб по утрам? Я стараюсь. Ты придираешься. Я до этого ни с кем не жила. Дай мне немного времени. Но ты не даёшь мне шанса, потому что всё время сравниваешь. Ты смотришь на меня как на замену. А я хочу быть первой, хотя бы для тебя.

— Прости, я старый брюзга, — целую её в висок. — Я не со зла. Просто захлестнули эмоции. Ты точно ни в чём не виновата.

Проверяю телефон. От Аньки ничего. Как она может так спокойно отпустить мужика? Громко вздыхаю. Наташка делает вид, что не замечает, но я вижу, как её бесит это утро. Я в этом не одинок.

Смотрю на её старания, на улыбку, которую она держит как маску. На её руки, которые всё ещё дрожат от обиды, хотя она пытается этого не показывать.

— Слушай, может, я поторопился жить вместе? Вот так беспардонно ворвался на твою территорию.

Лицо Наташи становится каменным.

— Ты уходишь?

— Мы уходим. Я думаю, на служебной квартире нам будет проще познакомиться поближе. Там, по крайней мере, всё сделано под мои запросы. Кофеварка есть, хорошее зерно, доставка продуктов за пятнадцать минут и кафе внизу — если желток запёкся, а хлеб немного подгорел.

12.

Аня

Сижу за столом, заканчиваю перевод статьи о новых тенденциях в детской литературе за рубежом. И вдруг понимаю, что день прошёл, а я даже не чувствую усталости. Думала, к вечеру на меня навалится тишина — особенно та, что осталась после его шагов, после его голоса, после его молчания, которое я пыталась заполнить. А сегодня уже ничего не тяготит. Я не спешу включать свет, сижу в полумраке и смотрю, как за окном гаснут огни в соседнем доме.

У меня появилось слишком много времени. Раньше оно уходило на него: на ожидания, приготовление вкусного ужина, разговоры, которые не складывались, на попытки угодить и понять, что он чувствует, на молчание, которое я пыталась превратить в близость. А теперь я могу сделать что-то для себя. Может, записаться на танцы? Или просто сесть в поезд и уехать туда, где я никого не знаю и никто не спросит: «А где твой муж?» — потому что я больше не та, кто отвечает за его отсутствие.

В полумраке светится экран телефона. Звонит Женя — моя… знакомая или подруга. Она постоянно кочует из одного статуса в другой. Та самая, что была на свадьбе, стояла рядом, держала мой шлейф и шептала: «Ты счастливая. Он идеальный».

Был период, когда мы не общались из-за пустяка, который заставил меня задуматься. Она пришла ко мне перед сдачей академического минимума.

— Ань, хватит качать мозги, лучше бы качала задницу. Сорок восьмой размер — это неприлично, — Женька вытащила у меня из рук учебник.

— Что? — Если бы у меня были очки, я бы точно их поправила. — С каких пор размер одежды определяет меня как человека?

Потом мы почти год не общались. Со временем поговорили, и я начала чётче обозначать свои границы.

— Привет, — говорит она. Теперь её голос звучит будто из другой жизни: слишком громко, слишком уверенно, словно она знает, что правильно, а что нет. — Как ты?

— Живу, — отвечаю я, отодвигаю ноутбук и беру чашку с остывшим чаем. — А ты?

— Устала. Ремонт, сама знаешь, дело такое.

— А ты что, сама его делаешь? А Макс?

— Макс строит жизнь в новой семье, — говорю я спокойно, будто пересказываю чужую новость, будто его уход — не моё сердце, разбитое на части, а просто факт, который уже не причиняет боли. — Он там.

— Ого, — говорит она, и в голосе появляется что-то, чего я не могу определить: то ли удивление, то ли осуждение. — А ты… не плачешь?

— Нет, — отвечаю я. — Зачем?

— Ну как зачем? — Она усмехается, но как-то грустно. — Ты его отпустила! Макса? Ты вообще понимаешь, кто он? Мужчина всегда востребован. Умный, успешный, с чувством юмора, с положением. А ты… ну, ты же не первой свежести. Как ты теперь жить будешь?

Я замираю. Чашка в руке. Такое ощущение, будто мне дали пощёчину.

Не сразу понимаю, что она сказала. Потом переспрашиваю медленно, будто взвешивая каждое слово:

— Повтори, чтобы я правильно услышала: ты считаешь, что я совершила ошибку, отпустив мужчину, который ушёл к другой, и теперь мне, женщине «не первой свежести», остаётся только ждать, пока он перебесится и вернётся?

Чеканю слова. Конечно, в моей голове женская дружба выглядит по-другому.

— Ну, я не это имела в виду, — начинает она юлить. Голос становится мягче, но уже поздно. — Я просто… переживаю за тебя. Макс — не кто попало, он твой муж. Он тебя любил, вернётся.

— А зачем? Проверить, насколько я свежая, снять плесень или сдуть пыль? Жень, ну ты в своём уме? Мне не надо, чтобы он возвращался. Я же не кандалы, чтобы его удерживать.

— Аня, ну ты же несерьёзно, — говорит она. — Ты же не думаешь, что сможешь найти кого-то лучше?

— Я не ищу, — отвечаю я. — Я просто живу. А если тебе приятно защищать Макса, если тебе легче считать, что я потеряла его, а не отпустила, — пожалуйста, делай это рядом с ним. Моё пространство засорять собой не нужно.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — говорит она, но голос уже не такой уверенный, будто она вдруг поняла, что перешла черту.

— Я и сейчас счастлива, — говорю я. — Просто не так, как ты думаешь: с прокачанными мозгами и большой задницей.

Не дожидаясь ответа, я кладу трубку. Просто заканчиваю разговор, будто ставлю точку в предложении, которое давно не имеет смысла.

Интересно, может, со мной что-то не так? Почему люди в один момент решили от меня отсеяться?

Сижу, слушаю тишину и не чувствую боли. Чувствую только напряжение — не из-за слов Жени, а из-за того, что даже близкие люди не видят меня такой, какая я есть. Не видят, что я не проиграла, что я не осталась одна.

Я просто выбрала себя. И это, оказывается, страшнее, чем слёзы.

В этот момент слышу, как в замке поворачивается ключ.

Я замираю. Сердце на секунду перестаёт биться, будто вспоминает, что он был здесь, что тысячу раз входил в эту дверь, что это был его дом.

Дверь открывается.

Макс стоит на пороге.

— Привет, — говорит он. — Я вернулся…

Я смотрю на него. На его лицо. На глаза, в которых нет ни извинения, ни объяснения — только усталость и привычка.

— Надеюсь, за вещами?

13.

— Ань, я даже не замечал, что ты такая язва, — Макс поднимает брови, и лицо у него становится смешным. — Мы ж с тобой столько пережили, столько всего вместе преодолели…

— Макс, а ты циник! Думал, я рыдаю? Мне-то всё равно, но видишь: твоя совесть тебя душит. Так всегда с предателями случается.

— Да брось. Мне не нужны твои слёзы, сама знаешь: я их терпеть не могу, для меня это средство манипуляции, — говорит он, не глядя на меня, будто стыдится своего прихода. — Хотел забрать кое-что, пока ты дома.

— Пока я дома, — повторяю я. В голосе нет ни сарказма, ни злости — просто констатация. — А если бы меня не было?

— Тогда бы пришёл позже, — блеет он, но я вижу, как его пальцы сжимают ручку сумки.

— Ты врёшь. Макс, ты сам открыл дверь, а меня могло не быть дома. Что-то ты не стал особо заботиться о моих границах.

Я не двигаюсь. Стою у окна, где уже висят новые шторы — плотные, тёплого персикового оттенка. Не те, что мы выбирали вместе, не те, что пропускали слишком много света и чужих взглядов.

Смотрю на Макса как на человека, который когда-то был частью моей жизни, а теперь — просто гость, которого я не приглашала.

— Кухню переделываешь? — спрашивает он, проходя вглубь квартиры. Осматривается и останавливается у стола, где лежат каталоги с плиткой, образцы краски и карандаш, которым я отмечала понравившиеся оттенки. — Слушай, Ань, а ты недолго горевала. Всё под себя уже переделала.

— Макс, не тяни резину. Если есть что сказать — говори, нет — тогда тебе пора.

— Ты… как? — спрашивает он, не поворачиваясь.

От его вопроса аж в горле пересыхает.

— Живу. Ты надеялся на что-то другое?

— Я… понял, что поступил плохо, — говорит он, и в его голосе появляется что-то, что раньше я приняла бы за раскаяние. — Вот решил посмотреть, как ты. Может, тебе что-то нужно? Какая-то помощь?

Я смеюсь, вернее, усмехаюсь, будто он сказал что-то наивное, будто вернулся из путешествия и спрашивает, не пропустил ли чего важного.

— Ты думал, я тут в страшных корчах лежу? — спрашиваю я. — Что рыдаю в подушку, смотрю наши фото и кричу: «Почему?» Или сижу с бутылкой вина и жду, пока ты поймёшь, что ошибся? Не дождёшься! Я не рыдаю! А новая жена знает, что ты тут? — спрашиваю я. — Или она думает, что ты в командировке? Или ты просто решил заглянуть к старой, пока новая не заметила?

Говорю так, будто раскрываю секрет вселенского заговора.

— Ань, перестань.

— Сам понимаешь: я женщина спокойная, нескандальная, последнее своё отдаю. А она-то другая — нахрапистая, гопница дворовая! Как сейчас выскочит, как выпрыгнет — и полетят клочки по закоулочкам. Вцепится мне в волосы, и что тогда? Ты хоть и был любимым мужем, но я не готова за тебя пострадать, прости уж.

— Ладно, я сейчас ещё пару вещей заберу и уйду. Не переживай, расчищу тебе пространство для новой жизни.

Макс идёт в спальню, я слежу за каждым его движением. Как бы я сейчас ни хорохорилась, видеть его всё равно больно. Я всё пытаюсь объяснить себе: если он меня уже давно не любит, то как же прогулки, свидания, вечерние посиделки? Разве можно было так хорошо всё это имитировать? А если любишь, разве можно пойти налево, зная, как будет больно человеку, который тебе верит? Не понимаю.

Он открывает шкаф, достаёт ещё несколько рубашек, джинсы, пару брюк. Всё это скидывает на нашу кровать.

— Пакет дай, — говорит он с претензией.

— Ага, уже бегу. У тебя десять минут. Постарайся поскорее собраться, у меня свои планы.

Выхожу из спальни, иду в гостиную. Сажусь на диван, жду.

Макс проходит на кухню, берёт пакет с эмблемой супермаркета, закидывает в него вещи.

— Я надеюсь, ты больше не придёшь. Проживайте свой адаптационный период без меня.

— Не ерепенься. Ты сначала без мужика поживи, потом видно будет.

— И да, я иду на матч к Арсению. Это чтобы тебя приступ не хватил, когда меня на трибуне увидишь, — говорю я, натягивая улыбку. Она переходит в оскал.

— Зачем? Решила воздействовать на меня через моего сына? Он тебе чужой.

— Тебе пора.

Макс — тварь, знает, на что надавить, чтобы стало больно. Как у этого поганца повернулся язык такое сказать? Выдыхаю. Мне, в общем-то, всё равно, что он говорит. Главное — что думает сам Арс.

Макс с видом победителя идёт к выходу и хлопает дверью.

Захожу в спальню. Как всегда после Макса — срач. Достаю из отделения с постельным бельём своё любимое оливковое, расстилаю его на полу, сверху выбрасываю все вещи Макса. Гора получается приличная. Выбросить — слишком просто. Достаю две рубашки: на даче смастерю огородное пугало.

Захожу на сайт собачьего приюта: там всегда принимают вещи на подстилки. Пусть «тузикам» будет комфортно спать на хорошем кашемировом свитере.

Сразу оставляю заявку и в «Собираторе», где принимают вторсырьё на переработку, и в приюте. Если человек так себе, пусть хотя бы его вещи послужат добру.

14.

Наташа

Всё утро на нервах: как-то Макс некрасиво ушёл. Неужели я так бестолково могла его спугнуть? Хожу из стороны в сторону, жду.

«Авдеева, 15, кв. 72. Ключ у консьержки, я предупредил».

Перечитываю сообщение от Макса ещё раз. Он не смылся! Пока не передумал, хватаю пакет, скидываю в него самое необходимое.

Смотрю на ценник такси — что-то негуманно, больше тысячи рублей. На маршрутке доеду, мне не привыкать.

Сорок минут в пути, две пересадки — и я на месте.

Дом шикарный. Надо с соседями познакомиться: вдруг эта клуша передумает отпускать Макса — что мне тогда делать? А так я себе запасной аэродром найду.

В холле консьержка. Сразу видно: раньше работала училкой химии или физики. У меня на таких стерв чутьё.

— Мне должны передать ключи. Макс… Фамилии не помню.

Вернее, не знаю, но бабка об этом не узнает. Она делает неприятную рожу и молча подаёт мне ключи.

Захожу, как будто это уже мой дом, как будто я не гостья, приехавшая на час между его делами, а женщина, которая имеет право оставить след, не спрашивая разрешения.

Вставляю ключ в замок, поворачиваю — дверь открывается легко, будто ждала меня, будто сама квартира знает, что я пришла не впервые и уже не уйду.

Снимаю туфли в прихожей, ставлю сумку на пол — не на коврик, а прямо посреди комнаты, чтобы он увидел, что я была, чтобы понял: я здесь и не исчезну, как тень. Прохожу вглубь, касаюсь стен, провожу пальцем по дверному косяку, будто проверяю, настоящая ли эта жизнь.

Квартира светлая, с высокими потолками, серыми стенами и тёмной мебелью. Всё строго, без лишних деталей. На кухне — минималистичная чёрная столешница с едва заметными царапинами, старый, но чистый холодильник с магнитом из какого-то отеля.

Открываю холодильник и сразу вижу банку — красная икра в дорогой упаковке с золотой этикеткой. Беру её, не раздумывая, снимаю крышку. Всплывает солёный, морской, насыщенный запах — как сама победа.

Беру ложку из ящика, не мою, просто провожу по внутренней стороне банки, набираю полную ложку и подношу к губам. Зёрна лопаются на языке — солёные, плотные, чуть маслянистые. Я закрываю глаза, будто это не икра, а подтверждение: «Ты здесь. Ты это заслужила». Ем медленно, с наслаждением, с чувством, что теперь могу брать, не спрашивая.

Потом иду в спальню.

Касаюсь кровати: постель не заправлена, простыня сбита, подушка вмята, будто он только что встал. Сажусь на край, провожу рукой по простыне. Смотрю на тумбочку: ни фото, ни книг — только будильник и пульт от телевизора.

Никаких следов женщины, никаких намёков на Аню. И я улыбаюсь, потому что это значит: он не таскает прошлое с собой.

Встаю, прохожу в гостиную, включаю телевизор, сажусь на диван, поджав ноги, будто живу здесь. Ставлю банку с икрой на журнальный столик. Смотрю в окно: город внизу горит огнями, машины едут. А я наконец-то получила по заслугам!

Делаю фотографии, отправляю сестре. Лизка сразу перезванивает. Лопнула там, наверное, от зависти. Вот и пусть теперь говорит, будто я всё делаю неправильно. Сама бы всё отдала, чтобы оказаться на моём месте.

— Ну что, королева, — говорит она, и я слышу, как она жуёт чипсы. — Уже корону примеряешь?

— Я уже в замке, — отвечаю я. В голосе не хвастовство, а торжество. — В его квартире. Он дал ключ. Я открыла банку икры. Ем не на хлебе, как нищебродка, а сразу ложкой. Представляешь?

— Опять ты всего добиваешься через одно место, — фыркает она. — Через постель, через чужих мужчин, через чужие жизни. Ты бы сама что-нибудь построила, а не лазила по чужим лестницам.

— Ага, — говорю я, встаю, иду к зеркалу, поправляю волосы, смотрю на себя. — А ты построила? Сидишь в офисе, получаешь пятнадцать тысяч, мечтаешь о коте, которого не можешь себе позволить, и говоришь мне, как жить. А я уже не мечтаю. Я беру.

— Ну и радуйся, — бурчит она. — Только не забудь: следующая остановка — одиночество и собес или биржа труда, когда он тебя бросит.

— Он не бросит, — говорю я. — Потому что я не та, кого можно бросить. И, кстати, чем не история из «Красотки»? Я не на улице, но тоже не из богатой семьи. Не любовь с первого взгляда, но он меня выбрал. Я не идеальная, но он меня хочет. Чем не Вивиан?

— Вивиан не открывала чужой холодильник и не ела икру, как будто это трофей, — смеётся Лизка.

— А я не Вивиан, — дерзко отвечаю я. — Я Наташа.

— Ты уверена, что он тебя любит? — спрашивает она.

— Лиз, а ты уверена, что любовь — это когда тебе дарят цветы, а не когда дают ключ от квартиры?

Потом она молчит. Я прямо слышу, как подбирает слова, чтобы сказать мне что-нибудь обидное.

— Ну и живи. Только не плачь потом, когда поймёшь, что ты не королева, а просто женщина, которая заняла чужое место.

— А ты лучше будь кухаркой в своей халупе, — отвечаю я. — А я попробую быть королевой. Хоть один день.

15.

Аня

Почти неделю живу одна. Привыкаю, начинаю строить свою самостоятельную жизнь. Даже сходила на девичник с психологом, отлично провела время. Только все пытались меня пожалеть: если у женщины развод — всё, больше нет поводов для радости. Ложись и помирай.

Вот и не пойму, где искать окружение, чтобы не быть белой вороной.

Наливаю стакан тёплой воды, предвкушаю новый день — как советуют специалисты из сети. Смешно, но почему бы не поставить эксперимент? Тем более никаких вложений не требуется.

На столе вибрирует телефон. Женя звонит снова, как будто между нами не было неприятного разговора. Интересно, она забыла, что я «не первой свежести» и что мне теперь нечего ждать от жизни?

Смотрю на экран, вижу её имя. Внутри поднимается лёгкое раздражение — не из-за неё, а из-за того, что даже близкие люди не видят меня. Не как женщину, которая нормально живёт одна, а как проигравшую, которую нужно жалеть или осуждать. Как донести до окружения, что я не часть и не придаток Макса, а сама по себе, вполне цельная?

И всё же беру трубку, потому что когда-то мы были подругами, и я хочу понять, где проходит грань между заботой и вмешательством. Ну и узнать, что же ещё обо мне думает «подруга», — хоть как-то разнообразить досуг.

— Ну, я уже волноваться начала. Как ты там? Макс вернулся? — спрашивает она, не здороваясь, будто я информационное агентство.

Сижу на краю дивана. Пальцы сжимаются вокруг телефона, будто я держу не трубку, а границу, которую она только что переступила.

— Жень, у тебя есть возможность узнать это не от меня, а от самого Макса, — намекаю я, что его номер у неё есть.

— Пришёл? Я удивлена, — растерянно произносит она.

— Ага, за поводок потянула — ошейник к ноге и притянулся. Жень, я удивлена: ты ко мне в подруги напрашиваешься, а обо мне ничего не поняла.

— Аня, не умничай, — говорит она. — Все знают, что он нашёл помоложе. Ты же сама подтвердила, что он ушёл к другой.

— А ты, значит, уже со всеми поделилась? — спрашиваю я. Встаю, подхожу к окну с новыми шторами. Трогаю ткань — приятная на ощупь. — И теперь звонишь уточнить, вернулся ли герой? Слушай, Женя, я не информационное бюро. Все новости можешь получать от него, сплетен не будет. И знаешь, мне кажется, подруг из нас не получится. Не звони мне больше.

— Ну и сиди одна, — фыркает она. В голосе звучит обида, будто я предала не только Макса, но и всех, кто считал меня «нормальной женщиной». И в этот момент я понимаю: они переживают не за меня, а за порядок, за то, что я нарушила правила. Спрашивая, как дела, все хотят услышать, что у меня всё хуже, чем у них. Не дождутся.

— Подруга не спрашивает, когда вернётся бывший муж, — отвечаю я, хотя знаю, что она услышит только то, что хочет. — Подруга спрашивает: «Как ты себя чувствуешь?»

Я не жду ответа и не ссорюсь. Просто кладу трубку, будто ставлю точку в предложении, которое давно не имеет смысла. Сижу в тишине и чувствую, как внутри что-то сдвигается. Не боль, не злость, а освобождение — будто я наконец перестала оправдываться.

Через несколько часов иду в спортзал. Своей фигурой я вполне довольна, а вот физической активности маловато. Хочу почувствовать, как тело слушается, как двигается, пытается поймать незнакомый ритм. Танцы — новая, неизведанная грань, которую мне хочется исследовать; новый язык, который я только начинаю изучать.

Я записалась на бачату.

Зал уже полон. Музыка громкая, тёплая, с басами, которые бьют в грудь, будто пробуждая что-то давно уснувшее. Люди двигаются легко, как будто танец — это дыхание, как будто они не учатся, а просто живут.

Я встаю в конец зала, стараюсь повторять за инструктором, но руки не слушаются, ноги путаются, ритм ускользает — будто я не в такт самой себе. И мне от этого не грустно. Я получаю удовольствие. Через десять минут уже не смотрю на инструктора.

Я просто двигаюсь. Пусть не совсем правильно, угловато и не так красиво, зато как же здорово!

После занятия сижу в раздевалке, пью воду, чувствую, как пот стекает по вискам, а грудь тяжело вздымается. Пульс постепенно успокаивается. Я смотрю в зеркало.

На меня смотрит женщина с немного размазанным макияжем и растрёпанными волосами. На щеках — румянец, которого не было уже несколько недель, а в глазах — что-то тёплое, чему я не могу подобрать название.