Развод. Марш-бросок к свободе

6

— Ань, не сильно я вчера странно себя вёл? Не в открытую приставал с похабными словами, — муж спрашивает, заходя в кухню. — Алкоголь, звёзды, эмоции… Знаешь, как бывает.

Женька подходит сзади. Я только успела налить себе кофе и сделать омлет. Надеялась поесть одной и смотаться из дома. Специально записалась на стрижку и последние сплетни собрать, и понять, как вести себя дома дальше.

Женька подходит ближе, обнимает меня сзади. Руки тёплые, такие знакомые. Оборачиваюсь, муж улыбается — широкоплечий, с седыми висками, с той самой улыбкой, которая раньше заставляла сердце трепетать. Сейчас чувствую только холодок в животе.

Прислушиваюсь к себе, обычно говорят, что женщина чувствует, когда её предают, её тело бунтует, в животе холод, в горле ком. Моё немо, никаких знаков. Только мысли, которые крутятся, как белка в колесе.

— Я тебе говорил, что ты у меня самая красивая?

Голос нежный, ещё вчера утром я бы растаяла. А сейчас жду во всём подвох.

— Да ладно, Жень, нормально всё было, — отвечаю, отводя взгляд. — Просто устала. Голова после шумного вечера.

Он кивает, пьёт кофе. Целует меня в висок — горячо, по-домашнему. Я стою, как манекен, не отвечаю, просто не могу — нет сил.

— Доброе утро, — заходит Матвей. Заспанный, всклокоченный. — Мам, есть что поесть?

Быстро накрываю на стол. Стараюсь понять, как ведут себя мужики, как обычно, или есть что-то новое? Смотрю на Женьку — спокойный, улыбается, жуёт омлет. Матвей молчит, ковыряет вилкой яичницу. Ничего, никаких переглядов, жестов, непонятных слов.

— Пойду умоюсь, — бросаю и выхожу в коридор.

Запираюсь в ванной. Вода холодная — бодрит, выдёргивает из странных мыслей и возвращает в момент. Струя бьёт по лицу, по шее, по рукам.

Смотрю в зеркало: а я и правда ещё ничего. Ты с ума сходишь, Аня. Может, и правда всё в голове?

Вытираю лицо. Открываю дверь аккуратно, чтобы не издать никаких звуков.

И замираю.

В кухне шёпот. Женя и Матвей. Сын стоит у стены, Женька наклонился к нему, рука на плече — крепко, по-отцовски. Говорят тихо, быстро. Я успеваю уловить:

— …она не должна знать… Ты с ума сошёл, зачем ей эти переживания? Ты думаешь, она поймёт?

— …Илона написала…

— …Заблокируй. Мать, если узнает…

Конечно, узнает, как вы хотели.

Делаю шаг вперёд. Громко, чтобы они услышали.

— Больше двух — говорят вслух, — захожу в кухню, сажусь на своё место. — А то я подумаю, что вы или обо мне что-то плохое говорите, или у вас секреты.

Женя вздрагивает — еле заметно. Но тут же расплывается в улыбке. Широкой. Хищной.

— Секреты? — смеётся. — Да у нас с сыном и мыслей-то своих нет, всё ты за нас думаешь! Детектив получше любого, чуйка у тебя — о-го-го! Я так яблочного повидла хочу, вот того с мандарином и корицей, не осталось ли у нас баночки.

Ничего себе, как у него мозг работает — переключается на раз-два. И так убедительно. Как актёр. Как лжец. Или я схожу с ума?

— Нет, я не варила в этом году. Ты сказал, что только сахар переводу, а он дорогой, в закрутки никто не ест, — натягиваю улыбку. Перевожу взгляд на сына.

Матвей молчит, смотрит в пол. Пальцы сжимают край стола.

Он знает и видит, что я вижу и всё знаю, но молчит.

Всё жду, что сын как-то намекнёт, что у него есть информация для меня. Но Матвей молчит, только прячет глаза, а его шея покрывается мелкими красными пятнышками. Эта реакция у него с детства, такой индикатор лжи. В семь лет съел конфету и сказал, что это кот. В тринадцать почти две недели прогуливал уроки, а всем говорил, что в школе. И сейчас, когда почти мужчина, а контролировать свои эмоции так и не научился.

— Вот, всё ты помнишь, — Женя откидывается на стуле, будто только что вспомнил. — В мединститут скоро день открытых дверей. Может, съездим? Матвей, ты ж мечтал, вот сразу и с преподами познакомимся, и с ребятами. Посмотришь, что и как.

Сын кивает, но как-то без энтузиазма. Встаёт, убирает тарелку в раковину. Молча, как будто не хочет участвовать в этом спектакле.

— Конечно, не против, — говорю осторожно. — Когда? И я с вами, погуляем, могу в театр билеты купить.

— На следующей неделе. В субботу, — Женя потягивается, как будто этот разговор его сильно утомил. — Мы с Матвеем поедем. Там в казарме переночуем, близко к институту, удобно. Ты же понимаешь: среди сотни мужиков одной женщине не место. Да и тебе тяжело будет — дорога, холод… Солдафоны опять же. Ты от нас отдохни, девичник устрой, или маму в гости позови. А у нас мужские дела, женщинам там не место.

7

— Пап, — Матвей стоит надо мной, говорит тихо, но в голосе есть твёрдость. Вырос сын, а я и не заметил. — Маме надо всё рассказать, она не заслуживает такого отношения.

Кладу вилку на стол, еда поперёк горла встала. Я думал, что вчера всё решили, что снова начинается?

Оглядываюсь, точно ли Анька не слышит. Сын так и лезет на рожон, уже какой раз подходит и начинает в лоб от меня чего-то требовать.

Смотрю на него, как же похож на меня в его возрасте: кажется, что ничего его не может сломить, в глазах — жажда правды. Но гонор его немного уменьшить нужно, чтобы потом жизнь по хребту не долбанула.

Закрываю глаза. Считаю до трёх, потом до десяти. Не помогает. Почему дома я не могу отдать приказ — выкинуть дурь из головы!

— Ты с ума сошёл? — спрашиваю, но голос уже не мой — на тон ниже. — Завтракай и иди заниматься. И перед тем как что-то делать, дважды подумай! Ну, беги, давай, неси матери в клювике сплетню, только мужики так не делают.

— Нет, — качает головой. — Просто… она заслуживает знать правду. Ты же сам говорил: честность — основа жизни. Ну, есть у тебя эта Илона. А если она маме напишет, думаешь, она мне простит, что я знал и скрывал? Покрывал твои похождения? Она не заслуживает этого!

Сын начинает распыляться, щёки краснеют, по шее идут пятна.

— Ешь омлет, а то остынет. И ты остынь. Как думаешь, какая будет реакция, если ты вот так в лоб всё вывалишь? Жизнь, сынок, сложнее твоих учебников. Там нет «правды» и «неправды». Есть выживание. Есть семья. Есть то, что можно сказать, — и то, что лучше прикусить язык до крови.

Сын подвигает к себе тарелку.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спрашиваю тихо. — Если тебе кажется, что ты герой, то я тебя спешу расстроить. Ты предатель. Ты лезешь в чужую жизнь, думая о каких-то там побуждениях. Откуда ты знаешь, что для неё лучше? Она сейчас счастлива? У неё есть всё — семья, прекрасный сын, муж — просто гордость гарнизона, она вся в нас растворилась. А теперь представь, что мы не разведёмся, а вот эта заноза будет в ней гнить вечно. Пожалей её.

Матвей моргает. Первый раз за разговор, конечно, его принципиальность дала трещину.

— Я не предатель. Я… защищаю маму.

— Защищаешь? — смеюсь громче, психологическое давление у меня на отлично усвоено и отработано. — А что она с этой правдой будет делать, а? Скажи мне, гений! Будет жить дальше — и каждый день смотреть на меня с ненавистью? Каждую ночь ворочаться и думать: «Мой муж — сволочь»? А если даже разведётся, дальше что? Останется одна в этой глухомани? Без денег? Без дома? Ты ей квартиру купишь? Или в общежитие отправишь — к соседкам: медичке и библиотекарше. Достойная старость!

Он молчит. Сжимает челюсть. Вижу, думает! Хорошо, это полезно.

— Ты не знаешь жизни, — продолжаю, уже тише. — Ты видишь мир в чёрно-белом. Любовь — хорошо. Измена — плохо, а ещё есть ошибки, случайности и выбор.

— А Илона, она кто из этого списка? — бросает вилку. Нет, какой-то малахольный, надо его к дисциплине приучать.

Слышу, как затихает вода в ванной. Не дай бог, Матвей матери к утреннему кофе выдаст порцию правды. Никогда даже мысли не появлялось, что что-то может всплыть, даже версии для оправданий нет.

Встаю, иду к окну. Сложный какой-то разговор, куда ни поверни, везде какие-то зацепки.

— Ты думаешь, я горжусь этим? — спрашиваю, не оборачиваясь. — Нет, но дерьмом себя не чувствую. Они обе счастливы. С Илоной я поговорю, чтобы не отсвечивала.

— Правда? Ты серьёзно? Мать сильная, — наконец говорит. — Она справится. Я бы точно не хотел быть на её месте. Меня от этого гарнизона уже тошнит.

— Ничего, потерпишь. Аня справится? — пора завершать этот разговор, он мне всё меньше нравится. — Ты её знаешь? Она пятнадцать лет жила ради меня. Ради тебя. Ради этой… этой крепости, которую мы построили. А ты хочешь прийти с кувалдой — и разбить всё одним ударом? Смелее. Я готов, давай! Зову?

Смотрю на сына — дрогнул. Всё, на сегодня можно быть спокойным, а что будет завтра? Сынок теперь будет каждый день вот такие нравоучительные истерики устраивать? Матвей, как опухоль, — надо устранить.

Подхожу ближе. Беру его за плечо крепко, по-отцовски.

Матвей смотрит на меня, старается понять, что я задумал. А у меня есть козырь в кармане.

— Давай договоримся, — говорю тихо. — Мужское соглашение. Ты не лезешь туда, куда тебя не просят. Не пишешь Илоне, не показываешь матери её сообщения. Не становишься между нами.

Он молчит. Ждёт.

— А я… — делаю паузу. — Я отпускаю тебя в медицинский. Ты хочешь быть врачом — будь. Я не буду спорить! И даже готов коммерческое обучение оплатить, у тебя все шансы поступить. И уехать отсюда. Выбирай институт.

Его глаза расширяются — съел наживку.

— И это всё? — спрашивает.

— Если пойдёшь наперекор, скажешь матери, если покажешь ей что-то, что не должен… Я отправлю тебя на казарменный режим. В военное училище, в самое строгое, где тюрьма кажется раем. Там мозги встанут на место.

Дверь из ванной открывается. Взглядом показываю сыну, что Аня сейчас придёт, и сейчас его выбор дальнейшей жизни.

Матвей смотрит на меня. Я — на него. Два мужика. Отец и сын. Враги и союзники.

— Ты меня шантажируешь? — наконец говорит он.

— Нет, — отвечаю. — Я предлагаю сделку. Выбор. Ты же взрослый, сам всё решаешь.

Оборачиваюсь, Аня стоит у двери. Интересно, что она слышала. Но судя по спокойному лицу, ничего.

— Что у вас за секретики? — она смотрит на сына. Он ещё сильнее покрывается пятнами, ну так дело не пойдёт, надо скорее переводить разговор.

— Я тут подумал, что из сына получится прекрасный хирург. Посмотри, какие у него тонкие и длинные пальцы, ими только скальпель держать. Мы тут с Мотей подумали, в медицинском день открытых дверей, надо поехать посмотреть. Правда, сын?

8

Аня

— Мам, спасибо, как всегда очень вкусно. Я к ребятам. — Сын останавливается у мойки, с презрением смотрит на отца. Женька спокоен, кажется, что его ничего не может выбить из колеи.

Матвей выходит из кухни, не дожидаясь нашего согласия.

— А сын наш совсем вырос, Ань, — Женька вздыхает. Кажется, он даже рад, что сын ушёл. Быть на крючке у сына — ничего его достоинства. Ничего, я ещё с Матвеем поговорю…

— Интересно, какая жена ему достанется. Пусть такая же — понимающая, добрая, красивая, готовая пожертвовать всем. Не каждая же на это способна. Я так тебе благодарен, у вояки всегда должен быть крепкий тыл.

Смотрю на мужа, интересно, как давно он считает меня идиоткой. Неужели у меня на лбу написано, что я полная дура, проглочу всё, что дают? Я тоже думала, что у меня должна быть крепкая стена в виде мужа, а она, оказывается, «прогнивший пол».

Женька пьёт кофе, спокоен, уверен в себе, как никогда.

Он не такой сильный, каким кажется, — думаю, он просто привык, что все молчат.

— Я надеюсь, что сын пойдёт по выбранному пути. Врач — прекрасная профессия, и её надо его подминать под себя. Жень, — говорю спокойно. Слишком спокойно для того, что кипит внутри. — Я с вами поеду.

Он отставляет чашку. Медленно, слишком медленно, будто выигрывает время и подбирает слова.

— Куда поедешь? — закусывает губу, намного наклоняет голову.

— На день открытых дверей. В субботу, я, если ты не забыл, тоже родитель.

Женька моргает. Первый раз за утро — не готов к ответу. Вижу: мозг работает, просчитывает варианты. Как отказать? Как убедить? Как вернуть контроль?

— Аня, мы же договорились, — ощущение, что я недоразвитая, и чем тише и мягче он скажет, тем вероятнее, что я приму его точку зрения. — Ну хоть при сыне спорить не начала. У мальчика должен быть один авторитет — отец! Он у нас не мамкина сыночка-корзиночка.

— Женя, — голос становится ниже. — Никаких «мы же договорились». Я еду. И никакие возражения не принимаются. Я уже на эти серые дома смотреть не могу. А ты можешь дома остаться, отдохнёшь от нас, с Толяном в баню сходите, выпьете.

— Мать у нас не в настроении. Ты с утра вроде на всё согласна была, что случилось? Эти дни?

Подхожу к окну. За стеклом серость, печаль, достоевщина. Пятнадцать лет смотрю на это, и за это время ничего не изменилось.

Помню свой первый день здесь. Вышла из машины, огляделась: пять улиц, один магазин, школа-сад в одном здании. Подумала: «Это ненадолго. Скоро переведут», рыдала каждый вечер, но верила, что всё изменится. Прошёл год. Когда Матвей в три скарлатиной заболел, а в аптечке — парацетамол. А ложный круп… чуть с ума не сошла. Потом пять лет. Потом десять. А я всё стою у этого окна и смотрю на сосны.

— Сил уже нет на этот гарнизон смотреть, — говорю тихо. Я скоро завою! Поехали в театр. В кафе. В кино. Финансово мы можем себе позволить. Гостиницу приличную снимем. Давай себе нормальный отпуск устроим. Впервые за сколько лет? Три года мы на отдых не выезжали? Я же не на море, не за границу, а в областной центр хочу, дожилась!

Женька молчит. Смотрит на меня, как на незнакомку. Или как на врага, который вдруг поднял оружие.

Он не ожидал, — понимаю. Он думал, я буду молчать. Как всегда.

— Если у тебя там дела планируются, — продолжаю, поворачиваясь к нему. — Занимайся. А мы с сыном погуляем. Ребёнок в шестнадцать ничего толком не видел, как Маугли из джунглей. И да, — делаю паузу. Смотрю прямо в глаза. — Я в этой семье тоже имею право голоса. И тоже должна оценить место, куда будет поступать мой сын.

Тишина. Длинная. Тяжёлая. Женька мешает остатки кофе в чашке.

Да, милый, оказывается, у меня тоже есть характер, привык, что мне проще согласиться, чем бодаться. Теперь будешь вспоминать те дни как счастливое прошлое.

Женька смотрит на меня, потом расплывается в улыбке.

— Да давай, — говорит, вставая. — Если сама всё организуешь, мне некогда в этих твоих желаниях разбираться. И если ты устала, так почему молчишь? Я и море организовать могу, но откуда я знаю, может, ты здесь так привыкла, что никуда не хочется.

— Ты серьёзно? Я хочу сама походить по магазинам, а не писать тебе списки. Хочу новых книг. Я завидую людям, которым заказы с маркетплейсов за пару дней приходят! Господи, это же счастье, когда тебе всё доступно! Бельё хочу сама выбрать! — перехожу на рык, ещё чуть-чуть и сорвусь. А пока нельзя… Выдыхаю. — Я всё организую: куплю билеты, забронирую гостиницу. А ты… — делаю паузу. — Ты можешь заниматься своими делами.

9

— Ань, ну ты чего такая? — спрашивает Ирина, набрасывая на меня накидку. — Глаза красные, будто плакала.

Парикмахерская — единственная в гарнизоне. Маленькая, с двумя креслами и зеркалом, которое кривит лицо. Ирина — мастер мужской стрижки, но на данный момент единственная доступная опция в сфере красоты. Была у нас молодая, очень перспективная девчонка — укатила после шести месяцев зимы.

— Нет, Ирин, просто устала, — вру. — Вчера праздник был, Женька звёзды получил.

— А-а-а, поздравляю! — Она хлопает в ладоши и пританцовывает. — Теперь ты жена полковника! Почёт!

Улыбаюсь, но не хватает искренности.

— Ирина, — говорю тихо. — Хочу что-то новое. Красивое, дерзкое!

Она замирает. Расчёска в воздухе.

— Какое «новое»? Сама знаешь, я в курсе тенденций, но вот рука у меня только стандарт набита. Результат может огорчить…

— Стрижку. И цвет. Хочу… не знаю, доверяю тебе полностью.

Ирина смотрит на меня с удивлением, потом кивает, понимающе.

— Понимаю, — говорит. — Бывает, когда муж звёзды получает, а ты остаёшься на месте.

Молчу. Она права, больно.

— Давай так, — она берёт расчёску. — Подстригаем до плеч. Лёгкая градуировка, цвет, как каштановый мёд.

Согласно киваю. Если в выходные мне суждено встретиться с соперницей, я должна быть во всеоружии.

Ирина начинает работать. Расчёска скользит по волосам, ножницы — щёлк-щёлк. Каждый звук, как шаг к новой жизни. Или к концу старой.

— Ань, а ты чего? — спрашивает Ирина, пока красит. — Всё нормально у вас? Женька-то не… не изменяет?

Замираю. Сердце замирает.

— Почему ты так спросила?

— Да мой — подлюка, нашёл себе какую-то прохиндейку в командировке. — Она пожимает плечами. — Баба там не промах, мне «привет» в чемодане передала, в кармане. Я джинсы стирать собралась, а там… Думала, убью придурка… Прижала его к стене, говорит, что у всех так. С девчонками завела разговор, и ощущение, что ни одного нормального не осталось. Может, хоть тебе повезло. Но Женька такой видный.

— Ирина, — говорю тихо. — Спасибо за звоночек, но давай поменьше сплетен. Лучше сделай красиво. — А почему все тебя называют Ирина, Ирой можно?

Она начинает гоготать.

— Можно. В детстве меня дразнили: «Ира — рот пришит криво», вот и решила, что я Ирина. Так и привыкла.

Три с половиной часа она колдует над моей головой. Готово. Снимаю накидку. Смотрю в зеркало.

И не узнаю себя.

Волосы — чуть выше плеч, цвет похож на натуральный, но очень живой, в нём столько блеска. Лицо — моложе, свежее.

— Красивая, — говорит Зина. — Женька обалдеет.

Улыбаюсь, подмигиваю. Реакцию мужа сейчас угадать тяжело.

Оплачиваю своё преображение. Выхожу на улицу. Ветер с Баренцева моря бьёт в лицо — холодный, солёный, живой. Волосы развеваются.

Иду домой. Дома тишина.

Матвей в своей комнате, слышно, как пальцы стучат по клавиатуре.

— Привет, сын, — говорю, снимая куртку.

Он оборачивается, смотрит на меня и замирает.

— Мам… — говорит тихо. — Ты… другая. Офигенная!

Улыбаюсь. Впервые за день по-настоящему.

— Да. Я решила измениться, немного освежить себя.

Сын садится рядом. Молчит, смотрит на меня пристально, как будто видит впервые.

— Мам, — говорит наконец. — Я хочу уехать отсюда.

Сердце замирает. Не ожидала, может, получится его разговорить?

— Куда уехать?

— Не знаю. Куда угодно. Питер. Москва. Страна большая.

— А учиться? Ты же в Мурманск собирался…

— Не хочу там жить, — фразы рубленые, как будто он уже давно всё прокрутил в голове. — Не хочу в этом… в этом говне торчать. Я поеду куда угодно.

Молчу, смотрю на него. Шестнадцать лет, почти мужчина, а в глазах — страх.

— Что случилось, сын? — спрашиваю тихо. — Ты можешь мне рассказать. Я не осужу.

Он молчит. Долго. Потом смотрит мне в глаза прямо, без страха.

И я понимаю: он ждёт. Ждёт, что я спрошу. Ждёт, что я скажу правду первой.

— Мам, — говорит тихо. — Я посмотрел историю браузера со своего компа.

Сердце замирает. Кровь отливает от лица. О, меня практически спалили на месте преступления, но зато и ему не отвертеться.

Сын встаёт, подходит к окну, потом к полке, останавливается у шкафа. Опирается на него спиной.

— И что там было? — спрашиваю, хотя уже знаю.

— Ты же всё знаешь? — спрашивает он.

Киваю. Медленно. Тяжело.

— Да, сын. Я знаю.

Он смотрит на меня. В глазах какие-то смешанные чувства.

— И как ты с этим живёшь? — спрашивает тихо. — Как ты можешь спать с ним в одной постели? Как ты можешь улыбаться ему? Как ты можешь… любить его?

Вопрос висит в воздухе. Я молчу, потому что не знаю ответа.

10

— Во взрослой жизни всё сильно сложнее, чем кажется, сын, — стараюсь держать лицо. Ненавижу выглядеть жалкой.

— Может, вы все сами усложняете? Жить с предателем, спать с ним…

Самой противно от этих слов. Но не буду же я сыну рассказывать, что никакого интима у нас нет сейчас, избегаю, как могу.

Матвей сидит на диване, я рядом. Между нами полметра, а по ощущению — такая пропасть. Воздух густой, как туман над тайгой. Ни звука, только наше дыхание — неровное, прерывистое. Кручу обручальное кольцо, ощущение, что палец жжёт, снимаю, прячу в карман.

— Матвей, сын, — начинаю я тихо. — Я не знаю всего. Случайно подслушанное слово на мероприятии, куда я его могу применить? Начала искать, а развёрнутого ответа на мои вопросы нет.

Он молчит. Смотрит в пол. Шея красная, как всегда, когда нервничает.

— Я… догадываюсь, — продолжаю. — Собираю по крупицам, как пазл, который растеряли. Одно слово здесь, один взгляд там, переписка, которую ты или эта женщина удалили… Но это не доказательства.

Поворачиваюсь к нему. Беру сына за руку, она холодная, немного влажная.

— Ты думаешь, у меня есть картина? Полная? И каждый день я просыпаюсь и спрашиваю себя: «Мама, ты всё знаешь и молчишь? Ты с ума сошла? Или тебе всё равно, что наша семья — фикция?»

Смотрю на него, для него слишком тяжела эта ноша, он её еле тянет и вот-вот надорвётся.

— Чувства в моменте не проходят, сын, — говорю тихо. — Они не уходят, когда ты хочешь. Они живут внутри. Каждый день. Каждую ночь. И я не знаю, что с ними делать.

Матвей стискивает зубы, на глазах слёзы.

— Надо было тебе сразу сказать.

— Сыночек, я не обвиняю тебя, — продолжаю. — Ты ни в чём не виноват. Ты просто… оказался между мной и отцом, между правдой и ложью. И я понимаю, как тебе тяжело.

Матвей вздрагивает. Первый раз за разговор.

— Мам… — начинает он, голос срывается. — Я не понимаю, как себя вести.

Слова падают в тишину. Тяжёлые. Честные.

— Если ты знаешь… — продолжает он. — И ничего не делаешь, то я не знаю, как быть. Надо мне сюда лезть или нет? Я же вижу — ты мучаешься, вижу, что ты ищешь информацию в моём компе. А потом молчишь, улыбаешься, варишь суп. Ещё эта Илона, или уже бы вскрыла все карты, чтобы стало понятно — кто она, а то вот эти намёки.

Голос дрожит, но в его словах столько решимости, готовности к действию.

— И я не знаю… — шепчет он. — Что правильнее? Сказать тебе всё? Или молчать, чтобы не делать больнее?

Молчу, смотрю на него. Протягиваю руку, чтобы обнять, но Матвей отстраняется.

— Я боюсь отца, мам, — говорит он тихо. — По-настоящему боюсь. Он… он не такой, каким кажется, — продолжает Матвей. — Ты думаешь, он добрый? Заботливый? Ага, конечно. Или, может, он меня просто ненавидит? Мам, может, отец хотел всегда дочку?