- -
- 100%
- +
От теней цветов не укрыться никак,
И справа и слева они;
Одно только слышится пение птиц
На западе и на востоке.
(Цао Сюэ-Цинь)
Часть 1
На его месте мог оказаться каждый, но оказался он. Как он стал тенью? Как все – незаметно.
Где-то по бескрайним просторам Земли брёл человек вдоль узких улочек своей маленькой родины. Шёл по Своим Делам, погружённый в Собственные Мысли. Шёл, обуреваемый Желаньями, подгоняемый Заботами и преследуемый назойливой Нуждой. Ему хотелось отмахнуться, отстраниться, убежать, спрятаться, забыться, чтобы только не слышать бесконечных: «должен!», «хочу!» и «надо!»
Но как отстраниться и куда бежать? Он прекрасно понимал, что некуда. Везде его поджидают кривые улочки маленькой родины… А Желания, Заботы и, наконец, Нужда?..
От себя не убежишь, не скроешься. Если рождение – судьба, тогда смерть – рок? Или, может, наоборот?..
Короткая яркая вспышка – и уже нет ни вопросов, ни тем более ответов. Все, что осталось от неуживчивого, вечно сомневающегося, беспокойного и любопытного прошлого – тень. Неясная тень на холодном камне чудом уцелевшего моста. Чудом?..
Чушь! Очередная чушь? Перо с лёгким шуршаньем слетает на письменный стол…
И всё же он стал Тенью.
Чьей-то тенью на картине, где сочными, полноцветными красками были написаны портреты, баталии, натюрморты, пейзажи.
* * *
Остров Тиниан. Один из островов Марианского архипелага, затерянный в Тихом океане, мирно загорал в лучах жаркого солнца. Стояла июльская духота. И только иногда над почти лысой, всхолмленной поверхностью острова пролетал слабый ветерок, дарующий утомлённой земле кратковременную прохладу.
Ни одинокие деревца, словно случайно занесённые сюда и затерянные среди обнажённых холмов, ни песчано-каменистые пляжи, омываемые напористой океанской волной – ничего не напоминало, что, буквально, в нескольких сотнях миль отсюда гремят взрывы, свистят пули и гибнут люди. Сотни тысяч людей. И даже серая громадина крейсера, бросившего якорь недалеко от берега, не вносила тревоги в кажущийся мирным и беспечным пейзаж.
26 июля 1945 года крейсер американских ВМФ «Indianapolis» доставил на остров очень важный и секретный груз.
Таинственность и необычность груза подчёркивало то, что вместе с ним на остров прибыли гражданские лица. Их белоснежные рубашки с короткими рукавами бросались в глаза своим несоответствием военной форме цвета хаки. Они, скорее, напоминали туристов, случайно забредших в небольшой прибрежный рабочий посёлок, где все заняты своими делами. Неуклюжие, незнакомые с местными нравами и традициями, они постоянно у кого-то путались под ногами, мешали и, виновато улыбаясь, скороговоркой извинялись. В ответ слышалось нечто вроде: «принесло тут вас на нашу голову!»
На корабле и на берегу шла привычная, неторопливая работа. Возле доставленного груза суетились люди. Прицепляли. Отцепляли. Проверяли комплектность и пломбировку. Поднимали и укладывали. Отдавали указания. Обливались потом. Посмеивались, поругивались.
– Приветствую вас в моём скромном хозяйстве.
К гражданским подошел человек лет сорока, одетый в лётную форму. Люди в белоснежных рубашках обернулись. Самый пожилой из них, сухопарый мужчина, поднёс платок к редеющей шевелюре и вытер капли пота.
– Позвольте представиться: полковник Пол Тиббетс, – продолжил подошедший бравый лётчик, с иронией оглядывая спёкшихся на солнце «туристов», – командир авиагруппы. Всё нормально?
– Спасибо, полковник. Приняли по высшему разряду, – ответил за всех сухопарый. – С «малышом» будьте поосторожнее, он у нас капризный, – добавил он, указывая на короб из фанеры и досок, возле которого возились техники и рабочие полевого аэродрома.
– Наслышаны. Не беспокойтесь, люди предупреждены, да и люлька соответствующая тоже готова. – Тиббетс небрежно махнул кепкой в сторону зелёного ангара.
Перед ангаром, словно на параде, застыли серебристые В-29.
– Красавцы! Какой из них? Вы уже выбрали «жеребца», полковник?
– Мой самый первый, – произнёс полковник не без гордости. – Сам отбирал на заводе Глена. Красавец, не правда ли? Я уже успел его объездить.
– Это – вон тот, восемьдесят второй?
– Да.
– Ну, о Вас мы наслышаны. Лучший лётчик бомбардировочной авиации…
Прошло ещё несколько дней.
Крейсер, доставивший «малыша» на Тиниан, благополучно поднял якорь и исчез в сизом плывущем мареве. Вскоре на острове получили сообщение, что он затонул, получив пробоину ниже ватерлинии после успешной атаки японской подлодкой.
Кругом шла война.
А сам остров продолжал жить прежней, размеренной жизнью обыкновенного, отрезанного участка суши, затерянного в необозримых просторах океана. Встречал дымчатые рассветы, провожал утомлённые закаты, купаясь в светло-бирюзовых волнах. Будто он единственный бросил вызов объективной реальности, сотворённой людьми, и погрузился в музыку волн и белых бурунов, в звуки прибоя…
Базирующаяся на острове, 509-я специальная авиагруппа тоже продолжала жить своей жизнью. Со взлётного поля, которым служила ровная поляна, будто идеально приспособленная для разбега тяжёлых машин, ежедневно отрывались самолёты и натружено урча моторами исчезали вдали. Растворялись в воздухе, чтобы по истечении нескольких часов снова появиться, важно, будто хвастаясь своими подвигами, приземлиться на светлый песчаник, прокатиться перед строем сослуживцев и занять своё место в строю, подставляя серебристые выпуклые бока беспощадному солнцу.
Второе августа.
В штабе было душно и неуютно. Что-то трещало и противно пищало. Продираясь сквозь это механическое потрескивание, шипение и густые клубы сигаретного дыма, туда-сюда тенями сновали люди. Они, постоянно сталкиваясь, что-то докладывали, сообщали друг другу, и снова расходились, раздвигая сизые клубы дыма и невидимые электроизлучения, из которых, казалось, и состоял целиком тягучий воздух штаба.
– Ребята, кто видел полковника?
– Он с экипажем. Проводит инструктаж в ангаре. А что?
– А, «малыша» гладят. – Весело осклабился молодой радист с нашивками сержанта, – радиограмма. Пойду, вручу. – И он направился в сторону ангара.
Быстро пробежав глазами текст радиограммы, будто мысленно соглашаясь с ним, полковник Тиббетс кивнул.
Только что он получил приказ №13.
– Спасибо, сержант. Идите.
Сержант быстро махнул рукой перед собой, не то отдавая честь, не то жестом говоря: да чего уж там, не стоит благодарности, и выскочил наружу, в полуденное пекло.
– Получен приказ бомбардировки. – Тиббетс обернулся к присутствующим в ангаре – его собственному экипажу и гражданским экспертам, сопровождавшим атомную бомбу. – Даны три цели. Первая в списке – Хиросима. Ну что ж, осталось дождаться благоприятных метеоусловий и «поджарить» япошек… Пойду, найду Изерли. Пускай поднимает своих птичек, «малыш» просится на волю. – Полковник засмеялся собственной шутке, явно считая её удачной, и погладил выпуклый бок огромной бомбы.
На выходе он обернулся. Встретился взглядом с круглолицым майором:
– Фереби!
– Сэр! – лицо майора вытянулось, выражая преданность и внимательность.
– Организуй погрузку «малыша».
– Да, сэр!
Переговорив с майором Изерли, Тиббетс вышел из штаба, закурил сигарету и присел на лавочку в тени одинокого дерева, наблюдая со стороны, как из ангара выкатывают массивное, поблескивающее на солнце тело бомбы.
«Малыш» и впрямь был внушительным. Люди, как муравьи, облепили его со всех сторон, и с трудом катили вдоль линейки самолётов. Слышались отрывистые команды, сдобренные крепким словцом…
К Тиббетсу подошёл майор Изерли вытащил мятую пачку сигарет из нагрудного кармана, резко чиркнул зажигалкой, закурил.
– Загружают. Что появится из этого «малыша»? Послушаешь этих учёных, так просто жуть пробирает – прямо монстр какой-то.
Тиббетс покосился на майора и, задумчиво сузив глаза, затянулся сигаретой. Он недолюбливал майора: сам себе на уме. Полковник был прирожденный командир. Ему нравились те, кто браво вскидывал руку ко лбу и, не задумываясь, гаркал: «Есть, сэр». Таких «правильных» в его авиагруппе («избранных», любил повторять полковник) было большинство. И он как командир гордился этим. Тиббетс с удовольствием затянулся и продолжил следить за оживлённой вознёй у его самолёта номер восемьдесят два…
В тени, отбрасываемой длинными крыльями, собрался почти весь лётный и технический состав полка, кроме тех, кому выпало сейчас дежурить в неярком свете и прохладе штабного помещения или же выполнять боевое задание, скрываясь в летательном аппарате за редкой облачностью. Настроение у всех было приподнятое, и каждая шутка заканчивалась взрывом смеха.
– Дайте мне кисточку, – Роберт Льюис выхватил кисточку у молодого техника. – Теперь моя очередь, я, как-никак, второй пилот!
– Боб, ты же нормально писать не можешь. У тебя в одном слове будет три ошибки. Рисуй, старик?
Раздался дружный смех.
– Ничего, – не сдавался красавчик-пилот, любимец женщин. Он обмакнул кисточку в краску и подошёл к гладкому телу бомбы болотного цвета. – Япошки тоже грамоте не обучены. Они «эй» от «ай» отличить не в состоянии. Тупицы, малюют свои кривульки!
Шутка всем понравилась, и воздух снова сотрясся гоготом.
– Давай, Боб! Передай им привет от своей мамочки.
– Ха-ха-ха!
– Они его мамочки как огня боятся!
– Ха-ха-ха!
– А ведь там осталась надпись, сделанная командой «Indianapolis», – тихо произнёс Клод Изерли и как-то странно пожал плечами, как будто стал замерзать в знойном воздухе августа.
Тиббетс отвлекся от возбуждённых лиц, собравшихся вокруг бомбы, и косо взглянул на майора.
«Всегда он так, – неприязненно подумал полковник. – Всем весело, а он стоит отрешённо, будто чужой, и смотрит на все «бассетовыми» (полковник терпеть не мог эту породу собак – «тупые и никчёмные») глазами. Философ, чёрт его подери! «Там – надпись команды «Indianapolis»«, – мысленно передразнил он майора. – Философ…»
Полковник сплюнул на землю и выбросил окурок. Взглянул на Изерли и твёрдо произнёс:
– Ничего, майор, мы отомстим. Вы только нам погоду дайте, – Тиббетс ухмыльнулся. – У вас это прекрасно получается.
Полковник был справедлив и уважал высокий профессионализм командира метеоразведки, отбросив ненужные сантименты ради выполнения насущных боевых задач.
Изерли взглянул на командира и покачал головой: погоду, говорите? – сейчас сотворим! Его тонкие губы попытались растянуться в ответной улыбке, хотя, тем временем, на душе скребли кошки. Да так противно, что хотелось крикнуть им «брысь», но это были свои «кошки». Интересно, какая страшная сила свела нас, таких разных, вместе и забросила на остров, на эти парящие пески? – задумался майор, разглядывая поверх самолётов хилую пальмовую рощицу, шелестящую в углу лётного поля.
Потянулись дни ожидания.
Метеоразведчики майора Изерли каждый день поднимались в воздух. Экипаж В-29 за номером восемьдесят два изнывал от ожидания.
И вот наступил момент, которого ждали все. И экипажи, и техники, и гражданские, сопровождающие бомбу.
Наступило шестое августа.
На выпуклом фюзеляже, серебристо-розовом в рассеянных солнечных лучах, возле пилотской кабины красовалась чёткая надпись «Anola Gay». Пол Тиббетс подошел к своему воздушному судну и ласково похлопал его по гладкому металлическому боку, словно любимого скакуна.
Выслушав доклад старшего техника, командир коротко поблагодарил его и повернулся к экипажу грозной машины. Последние напутствия. Рукопожатия. И вот уже те, кому сейчас предстояло раствориться в небесной лазурной дымке, стали подниматься вверх по узкому трапу, исчезая в чёрном чреве бомбардировщика. Тяжёлый люк чавкнул механизмами, скрывая последнего члена экипажа.
Всё, как всегда, и вместе с тем свербящее чувство неотвратимости. Будто вот сейчас начинается что-то такое, что отзовётся на судьбах тысяч и тысяч людей. Момент откровения, когда ещё всё в нашей воле, ожесточение и мир. Момент, по своему накалу способный расплавить любую броню кумулятивным сгустком, обращая металл войны в орудие пахаря. Самолёт не остановился, унося в полумраке бомбоотсека тяжкий груз.
Десятки учёных и лаборантов, тысячи рабочих и фермеров, политики и священники просыпались и засыпали, посвящая себя одному. Чтобы именно в этот миг четыре мощных двигателя вздрогнули и бешено закрутили четыре винта, превращая их в мутные круги. А те, в свою очередь, оттолкнулись от застывшего воздуха и увлекли за собой бомбу– гордость и бессонные ночи многочисленных участников этого события.
Необычайность момента особо подчеркнули последние слова приказа, прозвучавшие хриплым голосом командира: «Пилоты, вам выпала особая честь: совершить акт возмездия – сбросить на головы наших врагов особую сверхмощную бомбу. Я уверен, что после этого они будут вынуждены поднять руки вверх и сдаться. Ребята, страна гордится вами! С вами вся Америка! С нами Бог!»
Воздух огласил могучий рёв, В-29 вздрогнул, начав свой долгий и красивый разбег. Крылья качнулись, освобождаясь от пут земли, и взмыли навстречу проплывающим облакам. Минута, другая и, оставив после себя долгий дымный след, громадная машина исчезла вдали. Назойливый гул ещё долго не хотел покидать растревоженное небо и напуганные лужайки с мирными пальмами на опушках…
Люди стали расходиться. Офицеры, в сопровождении штатских, вернулись в штаб. Обслуживающий персонал потянулся в сторону импровизированного бара, в пальмовой рощице в стороне от взлётной полосы.
Люди устали от войны и им хотелось побыстрее покончить с ней. И неважно, как это случится: провидением, доброй волей или силой неведомого, страшного оружия. Лишь бы она перестала собирать кровавую дань на земле, позволила вернуться домой целыми и невредимыми…
Каждый был предоставлен самому себе и своим мыслям, однако тот, кто свёл их вместе, ни на мгновение не оставлял без своего пристального внимания, заставляя беспокойно поднимать головы и вслушиваться в безмолвие медленно тянущихся часов и минут. Люди продолжали служить этому главному наблюдателю, даже не подозревая об этом. Они продолжали выполнять приказ, однажды прозвучавший.
Солнце незаметно миновало зенит и начало потихоньку скатываться на запад, удлиняя тени.
И где-то там же, на северо-западе, высоко в небе прячась за облаками, двигался большой серебристый самолёт. Экипаж, выполняя поставленную боевую задачу, деловито и собранно прокладывал курс на Хиросиму.
* * *
… Над Хиросимой вставало солнце нового дня. Ещё прохладные утренние лучи постепенно заливали город теплом и светом.
Ёноскэ Юкио любил ранние утренние часы. Город просыпался, и не было ещё привычной дневной сутолоки…
Небо на востоке светлело, румянясь будто дитя. Маленькие звёздочки, подобно молоденьким девушкам, юркнули за лёгкую светло-фиолетовую ширму, и только самые яркие и бесстыжие продолжали красоваться мерцать наряду с восходящим солнцем.
Где-то скрипнула лёгкая ширма – сёдзи. Дома оживали и наполнялись звуками неприхотливого японского быта. А улицы по-прежнему ещё пустовали. Одинокие прохожие брели по своим делам, прижимаясь к белым стенам невысоких домов.
Так бы шёл себе и шёл, – подумал Ёноскэ, – подобно легендарному ронину. Никому и ничем не обязанный, свободный поэт тенистых дорог… Да, вчера в гостях у Харуо мы хорошо посидели, – потирая лоб, ощутил он тяжкие последствия в голове. Ну, и ладно, не так уж часто мы стали встречаться за дружеским столом, – оправдывался он сам перед собой. – Времена нынче тяжёлые – война. Будь она трижды проклята! И вместе с нею все америкашки с их авианосцами и бомбардировщиками. – Ёноскэ тихо вздохнул. – И всё-таки стол был великолепный! Надо отдать должное О-Ити.
Ёноскэ с удовольствием вспомнил вечер. Они, старые друзья, собрались у Харуо по случаю его дня рождения. Сколько Ёноскэ помнит, они всегда были вместе. Начиная с детских уличных игр, беззаботных подростковых увлечений, когда они расставались поздно вечером, чтобы утром снова встретиться, до сегодняшних страшных дней, когда встречи стали очень редкими, да и то – по случаю.
За столом было шумно. Овладело желание забыться хоть на минуту, отстраниться, рука сама потянулась к чашечке с сакэ. Раздавались громкие здравицы. За новорождённого и его прекрасную жену О-Ити. За её чудесное умение «среди разрухи и войны» накрыть такой богатый стол… М-Мм, суси, политое сёю, были такими вкусными! – Ёноскэ даже зажмурился от удовольствия, вспоминая удавшийся вечер. – И где она по теперешним временам взяла такую нежную рыбу на суимоно. Нет, я всегда говорил, что Харуо повезло с женой.
Потом сакэ обжигала горло за императора и его славную армию. Бремя войны легло на каждого. И вчера вспоминали тех, кто был призван и сейчас защищал Родину. Тех, кто уже никогда не сядет за дружеский стол. Когда тёплый хмель разнуздал не только одежду, но и языки, вспомнили древних богов своей маленькой, доброй родины.
«Ребята, давайте поднимем наше сакэ! – Ёси, слегка покачиваясь, бережно поднял маленькую фарфоровую чашечку. И выдержав многозначительную, почти театральную, паузу, в течение которой он осоловевшими глазами оглядел каждого сидящего за столом, словно командир перед строем, и продолжил: – Давайте поднимем это славное сакэ во славу нашего древнего бога, покровителя воинов Хатимана! Пусть вместе с этим глотком вольётся в нас его древний и грозный воинственный дух. Пусть вложит он в наши руки страшное оружие, безжалостно карающее врагов. – Ёси тряхнул головой, – пусть будут они прокляты, проклятые «рыжие»!»
Дух древнего бога, дремавший где-то под остроконечной крышей, заслышал зов и сорвался вниз навстречу со своими единокровниками.
Ёноскэ вспомнил пылающие глаза друзей. Улыбаясь, он покачал головой, также, как это делают старики, беззлобно шепелявя себе под нос: «Дети, ну настоящие дети!», после чего посмотрел на узкую полоску неба, еле-еле проглядывающую среди свешивающихся деревянных карнизов, уже окрашенную в золотистые цвета утренних лучей.
Несмотря на понедельник, он неторопливо брёл по одной из боковых узких улочек Хиросимы. Спешить было некуда – в его конторе знали ещё с пятницы: Ёноскэ Юкио сегодня пригласили на сборный пункт, а туда просто так не приглашают. И только старая привычка вытолкнула его с утра пораньше из теплой постели и направила хорошо знакомым маршрутом. «Зайду на работу. Переброшусь парой слов, и потом отправлюсь на сборный пункт. Туда я всегда успею».
Двухэтажные дома прижимались так плотно друг ко другу, что улочка походила скорее на тропинку, затерянную среди городских ущелий. Иногда попадались непритязательные и простенькие вывески. Вроде той, на которой черными иероглифами на белом фоне было выведено: «Хозяйственная лавка Ёси Акебоно». Где-то в доме заплакал младенец. Ёноскэ снова удовлетворённо покачал головой – жизнь продолжается, всё течёт своим чередом. Он прекрасно знал, что примерно через одно тё он вынырнет на просторную и широкую улицу, заполненную людьми с их вечными разговорами о насущном, с шумным позвякивающим трамваем, и тогда он повернёт направо, в сторону Центра Содействия Промышленности – здания с куполом на крыше. Ёноскэ не раз бывал там по делам.
Со стороны порта донёсся пронзительный звук сирены. «Воздушная тревога!» – Ёноскэ внутренне сжался. От хорошего настроения не осталось ни следа. Звук напомнил о том, что идёт война, и даже здесь, в тылу, она каждый миг может покалечить, убить…
Испуганно захлопали оконные рамы. Ёноскэ ускорил шаг – возле Центра Содействия Промышленности располагалось бомбоубежище.
Быстрее, быстрее! Ох, как не вовремя сказывается вчерашнее застолье! Он вынырнул на свет широкой улицы и сразу попал в поток спешащих горожан. Огибая деревянный столб, Ёноскэ свернул направо и влился в шаркающий и шелестящий людской поток. Уже близко, над крышами возвышался заветный стеклянный купол, когда прозвучал сигнал отбоя. Ёноскэ облегчённо вздохнул и отошёл в сторону – перевести дыхание и вытереть капли пота со лба – напоминание о вчерашнем дне рождения. Вместе с ним вздохнул бурлящий поток и, замедляя свой бег, вернулся в свои привычные берега…
Сзади забавно тренькнул трамвай, тяжело накатываясь на рельсы. Ёноскэ вышел к мосту и, глубоко вдохнув, зажмурил от удовольствия глаза. Красота! И куда мы все спешим, не замечая ничего вокруг?!
Река Ота направляла здесь свои воды в один из семи рукавов, разрезала город на островки, окаймлённые по берегам зелёными насаждениями. Ёноскэ стоял на одном из них и любовался панорамой, открывающейся с набережной у моста.
Война как будто отступила на задний план… За спиной возвышалось тёмно-серое каменное нагромождение дома Гэмбаку, на его ступенях сидел раненый солдат в полевой форме.
Ёноскэ подошёл к парапету. Прозрачное течение, позолоченное песчаными пляжами и словно украшенное изумрудами и малахитом, спокойно и величаво устремлялось к морю, не замечая городской суеты и шумихи. «Вот бы и мне так» – подумал он, провожая взглядом похожие на призрачных лебедей приводнившиеся белые облака.
По ушам резануло, раздирая идиллическую картину пополам. Снова прозвучал сигнал воздушной тревоги.
«Ах, чтоб вас…! Дайте хоть на секунду забыть всё!» – Ёноскэ с трудом оторвал взгляд от воды и поднял голову к небу в поисках причины воздушной тревоги.
Высоко, за облаками, медленно летел самолёт. «В-29, – безошибочно определил Ёноскэ (война хороший учитель, но уроки её, к сожалению, недолговечны), страх, успевший вкрасться внутрь и завладеть всем его существом, быстро улетучился, – всего один бомбардировщик? Наверное, разведчик или листовки будет разбрасывать. Уф, отлегло, – он прижал руку к сердцу, напряжённо выталкивающему из себя кровь. – Что-то сбросил? Вот гад! И почему наши зенитчики молчат?! Слишком высоко?»
Ёноскэ, не отрываясь, как завороженный, следил как от самолёта отделилась серебристая искорка.
В какое-то мгновение он остро ощутил неразрывную связь между своей судьбой и этой вспыхивающей холодным металлическим отблеском крохотной точкой, устремившейся к земле.
Вот над точкой вырос белый купол. Она замедлила своё роковое падение. Ёноскэ почему-то разочарованно вздохнул. Вздохом читателя, неожиданно для себя открывшего последнюю страницу увлекательной книги. В последнее время он жил сюжетом этой книги. Сопереживал героям и событиям. И, вот, нате вам – автор неожиданно решил поставить точку. Да как он смел? Ведь пока он, Ёноскэ Юсио, читал – он жил!
Нежелание закрывать последнюю страницу и предчувствие, что это неизбежно когда-нибудь случится, объединились в его невольном вздохе.
Серебристая точка бесшумно долетела до определённой точки, и… взорвалась, протыкая небо острыми языками огня, растекаясь жирной белой кляксой дыма. Взорвалась с ужасным грохотом, в котором словно послышалось злорадное: «Всё, конец!»
Последнее, что увидели влажные глаза Ёноскэ, перед тем как расплавиться в адском пламени, было – кровавое око, неожиданно прорезавшее густые клубы дыма. Око метнуло взгляд на притихший внизу город и на замерших в страхе людей. В его алых глубинах вспыхнул и замерцал недобрый огонь. Ёноскэ в ужасе отпрянул от соприкосновения с горячим, хищным дыханием близкой смерти.
Испепеляюще яркая Вспышка жадно и ненасытно поглощала улицы и людей, застывших на мостовых, дома и маленькие деревца сакуры, растущие вдоль набережной реки, долины и небесную лазурь. Оставляя после себя обожжённое, потемневшее небо, изуродованные людские останки, развалины и – Тьму…
В остекленевших глазах Ёноскэ, перед тем как их расплавил и испепелил взрыв, как будто застыл негатив фотографического снимка засвеченного белым пятном вместо солнца.
* * *
Светильник над залом погас. Партер, бельэтаж и ложа погрузились в непроницаемую темноту. Где-то высоко над головами возник новый источник света.
В отличие от потухшего светильника в зале, этот новый источник, похожий на прожектор, рассеивал свои пронзительнохолодные лучи избирательно и целенаправленно. Приглядевшись, можно было увидеть бесчисленные лучи-щупальца, собранные в единый пучок. Они хищно извивались, каждый достигал своей цели, обволакивал и заползал внутрь, наполняя тела новой сутью. Жизнью и содержанием.
Инстинктивно зажмурившись в момент взрыва, он удивлённо разлепил плотно сжатые веки: «я – жив?» И сквозь прищур, настороженно осмотрелся вокруг. Страх улетучился. Он широко открыл глаза. Удивление нарастало по мере того, как к нему возвращалось обыкновенное зрение, способное различать предметы, образы, тени и полутени.
Он стоял на самом краю грандиозной ярко освещённой сцены, замещающей собой прежний ландшафт. Зрительный зал был погружён в непроницаемую тьму. Но зал не был пуст. Он ощущал чьё-то многочисленное присутствие, и что-то подсказывало ему: зал заполнен до отказа. «В «театре» – аншлаг?» – мелькнула мысль.