- -
- 100%
- +
Сладковато-едкий вкус приятно щекотал нёбо. Да, вот оно, – Эф-Кэй слегка шлёпнул себя кончиками пальцев по лбу, – чувство сладостного парения над бездной. Эйфория от свободы и независимости длилась мгновение. Словно тебя подбросили вверх, и ты закричал: вижу! И тут же упал на руки, которые подбрасывали ещё и ещё, что-то восторженно крича, но почему-то начинало укачивать. Сознание одурманивалось. И когда, наконец, ноги коснулись земли, то и она качнулась и поплыла. Островок зыбкой и колеблющейся почвы под ногами, будто ты очутился посреди бездонной трясины, что держит ступни переплетением неглубоких корней…
Перед глазами плыли лица тех, кто подкидывал и лица тех, кто оказался ближе в стремлении стать частью событий, прикоснуться к истории, творимой здесь и сейчас. Эф-Кэй силился вспомнить эти лица. Знакомые черты ускользали от него ночным сном, улетучивающимся сразу после пробуждения, но оставляющим после себя ощущение правдоподобности. И это ощущение накладывало отпечаток на весь последующий день. Как привкус горечи или наоборот. Присутствие чуда, волшебства, и преследующий привкус кошмара.
Он помнил не лица. Он помнил ощущения, события. После угощения запоминается вкус подаваемых напитков и блюд. И забываются слова официальных речей. «О, вино было великолепно!» – «А как назывался суп, приправленный сметаной?» – «Ах, дорогой, я не помню, у них такие странные названия. Я съела с превеликим удовольствием».
Какая-то мысль постоянно ускользала от него. Причём здесь сметана, суп? Эф-Кэй вспомнил посещение Красного Союза Городов.
Приём был на высшем уровне. Играли гимны. Звучали слова о вечной дружбе и взаимовыручке. Ужин был накрыт в парадной гостиной. Роскошь старинных дворцов. Охота… великолепная встреча, – Эф-Кэй расплылся в улыбке от нахлынувших воспоминаний, – костёр на закате и беседы при закрытых дверях в присутствие доверенных лиц. И договоры, соглашения, меморандумы. О чём? О скрытом присутствии красного в белом. О фиолетовых тенденциях в красном обществе. О противоестественном союзе бело-синих. И снова о набирающем мощь белом. Они сшивали мир цветными нитками с одной стороны, а с другой – перекраивали его на свой лад с учётом собственного вкуса и предпочтений.
Эф-Кэй поднялся и прошёлся вдоль ограждения балкона. С моря потянуло свежим ветерком. Тень давно уже молча наблюдал за Гонаци. Он понимал, что не следует мешать ходу невидимой мысли, цепляющейся за утёсы в бездне стихий.
Что же произошло? Я так люблю мои Красные Берега. Моя страсть к ним, к моему народу похожа на могучий шторм. Стихия.
– Что же произошло? – мысль, поплутав по лабиринтам, вырвалась наружу, обретая другое звучание. Не гулкое эхо замкнутого пространства, а лазурную вольность. Она удивлённо прислушалась, стараясь расслышать сама себя.
– Ты спрашиваешь меня?
Борода посмотрел на мудрого товарища и верного друга, шагнувшего вместе с ним, не глядя, в пламя горящих домов, тонувшего в болотах западного побережья и стоявшего рядом, когда над головой звенела певучая медь. В груди потеплело. Он шагнул к бару.
– Давай по маленькой.
Тень дёрнул плечами.
– Знаешь, Серый, у меня такое чувство, что в какой-то момент мы свернули на боковую дорожку и предали выбранный однажды путь. – Продолжил Эф-Кэй после того, как наполнил хрустальные фужеры янтарно-золотистой жидкостью. – Мы начали строить дом, забывая о том, кто будет в нём жить. Мы увлеклись балясинами и коньками, оградами и коваными воротами. Перебивая друг друга, подбирали колер для фасада. Нам было важнее сдать объект в срок. Мы были строителями и не смотрели глазами жильцов.
Борода покрутил бокал в руках, словно любуясь игрой света в жидком янтаре. И спросил:
– У тебя нет такого ощущения, Серый?
– Давно.
– Что давно?
– С тех пор, как я появился здесь, меня не покидает чувство чего-то забытого на давно пройденном перекрёстке. Точно так же, как и тебя. Но в отличие от тебя, это чувство у меня с самого появления в этой жизни. Всё правильно, Борода, мы не любовались этим берегом, а облюбовали кусочек пляжа и территорию под застройку. Мы мечтали о светлом будущем, но тьма преследовала нас. – Тень сделал небольшой глоток из бокала и почмокал губами, напоминая винного дегустатора. – И знаешь что? – он серьёзно посмотрел на Эф-Кэй, – мы не сворачивали, а шли так изначально, как невольные заложники. Нам трудно отказаться от самих себя во имя эфемерного всеобщего счастья. Как заложники времени, мы здесь и сейчас. И это «сейчас» – наиважнейшее в иерархии ценностей.
Гонаци внимательно слушал. Его карие глаза смотрели грустно сквозь густые облака дыма.
– Неужели ты прав? Мы потоптались, покричали, постреляли и заученно-дрессированно пошли дальше?..
Рука с сигарой взлетела вверх, Эф-Кэй потёр тыльной стороной запястья высокий лоб.
В эту минуту он походил на разбуженный вулкан, выпускающий из своего кратера сизые кольца.
Губы Тени тронула лёгкая усталая улыбка.
Как можно было предвидеть, вскоре началось извержение. Эф-Кэй вскочил с дивана и быстро заходил по балкону.
– Им нужен не лидер! Они идут не за идеей! Им плевать на неё! Они тянутся за харизмой! Что они больше всего ценят в себе – тоже самое проецируют на своего вождя. – Эф-Кэй остановился прямо перед креслом, в котором сидел Тень. – Серый, у меня такое чувство, что я не иду впереди, а меня ведут, цепко схватив глазами за руки. «Да здравствует наш предводитель!» – громко кричат в спину. И в какой-то миг я уже не верю в то, что вижу впереди, над головой. Я прислушиваюсь к тому, что кричат за спиной. Ноги наполняются тяжестью. Она поднимается выше и выше! Всё – камень! Изваяние! Идол! Вот кто я – Гонаци Красных Берегов. – Эф-Кэй принял эффектную позу и повторил, – Идол!
Над головой захлопал матерчатый тент под порывами ветра, неожиданно налетевшего с моря.
Гонаци опустился на диван и откинул голову. Сердце сильно колотилось в груди. Так же оно колотилось, когда он на многотысячных митингах доводил свою мысль до кульминации и голос его взлетал над головами и замирал, пропадая в синеве.
Только голос не разучился летать, – обиженно подумал Эф-Кэй, – а я грузнею с каждым днём. Набухаю телом. Мне открывают двери. Везут в санатории. Массажируют. Умащают. Плюнуть на всё и, как Си-Джи, рвануть куда-нибудь в горы? А, собственно, разве он не заглядывал в пропасть, ожидая её чёрного внимания в ответ? Заглядывал, любуясь расплывчатым отражением в тёмном омуте.
Эф-Кэй покосился туда, где застыл одушевлённый мрак. Трясина, – подумал он, – трясина везде, куда хочется шагнуть, испытывая эйфорию приобщения и насыщения. Вечный голод тьмы и это чувство обоюдны.
Гонаци вздрогнул, будто очнулся от победившей сознание дремоты. Тяжёлый вздох вырвался из его груди.
– Да, Серый, однако отступать нам не следует. Наши идеалы на голову выше демагогий и белых, и синих, и зелёных. Нечего тут нюни распускать. Как там, у великого поэта: «… теория скупа, лишь древо жизни зеленеет…» – вроде так?
– Кстати, он жил на синей стороне.
– Поэты не живописцы. Что им твои оттенки и полутона? Слово – их оружие.
– Если бы слово, Борода. Чаще слова – форма мысли, отражение чувств. А любую форму можно выкрасить в какой угодно цвет. Любое отражение приукрасить, соотносясь с желаниями и в угоду праздношатающимся зевакам…
– Серый, при всей моей любви к тебе, позволь сказать, ты – закоренелый пессимист. Подобные всё выкрасят в чёрный цвет. – Эф-Кэй громко засмеялся. – Не обижайся. Я очень люблю тебя и ценю как самого преданного друга.
– Спасибо, спасибо за комплимент. – Тень и не думал обижаться.
– А если серьёзно, мой друг, хотим мы того или нет, но мы сами влезли в этот хомут и других посадили, задорно крича: «Прокатим с ветерком!». Так что давай утрёмся и потянем дальше, куда вывезет.
– Куда вывезет? Любопытно, – думая о чём-то о своём, повторил Тень слова Гонаци.
– Да, куда вывезет. Или точнее: куда вывезем? Мне эта формулировка больше нравится. Я привык действовать. Послушай, Серый, собирайся-ка в дорогу. Поезжай, послушай, посмотри, чем дышат, о чём мечтают теперь в бывшем Красном Союзе Городов. Повстречайся со старыми товарищами. Пообщайся с новыми «властенародцами», что это такое и надолго ли? Мы сейчас в одиночестве. Нам не до кулаков. Как думаешь, правильное решение? – Гонаци вопросительно посмотрел на Тень.
– Думаю, верное.
– Вот, и хорошо, договорились. Ну, а вечером жду тебя в гости. Что тебе одному куковать в своём пустом доме? Говорил же тебе, осмотрись, найди себе хорошенькую островитянку, – Борода лукаво улыбнулся в усы, и дружески похлопал Тень по плечу.
– Я не скучаю.
– Так что – тебя ждать вечером?
– Ждите.
* * *
Тень вышел из резиденции и сел в чёрный, начищенный до блеска автомобиль.
Сколько раз просил, – досадливо подумал он, – мне самому не трудно открывать эту чёртову дверцу!
Но вслух промолчал, ныряя в диванную роскошь прошлых десятилетий. Они не позволяли себе слишком часто обновлять автопарк резиденции, считая глупостью тратить деньги за лишние лошадиные силы и миллиметры сверхновой брони.
Автомобиль миновал ворота и понёсся по улицам города.
Тень полюбил островитян с первого взгляда. Как только остановился когда-то возле старой лачуги рыбака. Открытые и жизнерадостные, они без лишних вопросов приняли его и усадили за общий стол в полутёмной забегаловке, крытой сухим тростником.
Потом появился Борода со своим маленьким отрядом. Опьянённый жаждой бессмертных подвигов и движимый великой идеей.
– Да здравствуют свобода и равенство!
– Да здравствуют свобода и равенство! – зачарованно повторил он вслед за загорелыми молодыми людьми, беззаветно преданными своим идеалам.
Он поверил девизу, звучащему так же красиво и призывно, как колокол на соседнем храме Жрецов Культа. Поверил даже больше, чем сами молодые люди. Они верили в нечто недосягаемо прекрасное. Они верили, что к радуге можно прикоснуться. И бежали, как дети, навстречу этому семицветному чуду. Он поверил в сквозняки, приносящие свежий воздух на сцену жизни, потеющей под пристальными взглядами раскалённых софитов.
Сердечно поблагодарив рыбаков и рыбачек прибрежного посёлка за радушный приём и накинув на плечи тёмно-красный плащ, он устремился вперёд. Навстречу пулям, сеющим смерть среди тех, кто посягнул на святое «сейчас», незыблемое в веках.
«Кстати, давно я не посещал моих славных рыбаков. Как они там? Зазнался, зазнался…» – пожурил себя сам, испытывая чувство вины перед теми, кто приютил его тогда. – Надо выбрать день, другой и рвануть туда. Можно и Эф-Кэй захватить. А что – идея! Так я и сделаю.
Мимо окон пробегали неспешно дома, выкрашенные в различные оттенки красного. От светло-оранжевого до фиолетового. По улицам фланировали немногочисленные прохожие.
Тень много бывал по своим служебным и политическим обязанностям в разных странах. И везде наблюдал за поведением простых жителей на улицах городов и селений.
Хорошо быть независимой тенью. Детищем света, не более. Это позволяет быть бесстрастным сторонним наблюдателем. «Словно рыбак, застывший на берегу реки, – неожиданно пришло сравнение. – Да, давненько я не был в прибрежном посёлке, вот, и совесть не даёт покоя. Грозит перстом…» – Тень представил длинный костлявый перст и заулыбался. – Так о чём я?
Он сделал любопытные выводы из наблюдений. Люди, независимо от положения, ведут себя удивительно одинаково. Будь то «высокочтимый» душегуб, или проныра душеприказчик, или притесняемый всеми душелюб. Неважно. Будто где-то есть общий на всех «механизм», управляющий каждым движением, каждым поступком, каждой мыслью. Тень даже сделал для себя открытие: «механизм» скрыт за плотным, чёрным занавесом в глубине «зала».
Однажды вечером у домашнего камина он поделился своим открытием с Цивилиусом. Тот внимательно выслушал и ничего не сказал. Только перед уходом, а делал он это всегда незаметно, Цивилиус буркнул: «Может, хоть поездки освежат твою голову, и ты проснёшься, наконец?..» Серый горячо отстаивал свои новые идеалы, кидаясь такими словами, как: «народ», «эксплуатация», «коллективное хозяйство», «светлое будущее». Возражений не последовало – суфлёрская будка была пуста.
Цивилиус ответил позже, во время посещения Красных Берегов высокой делегацией из Красного Союза Городов, когда подписывался важный договор о взаимных поставках. Договор долго подготавливали на совместных комиссиях. Сверяли, проверяя каждую циферку, цепляясь за каждую запятую.
Он приходил домой усталый, разрываясь надвое, как будто делили наследство и никак не могли поделить по-братски – каждый тянул одеяло на себя.
– Устал? – раздался знакомый хриплый голос.
– Да.
– Вот и славно, – обрадовался голос.
– Что же тут славного?
– Ты снова почувствуешь сквозняки. Как в самом начале. А то смотрю, стал закисать на местном воздухе.
– Шутишь всё, – раздражение не покидало Тень.
– Ты забыл – я эхо и не могу шутить.
– Ну, да – вроде как – не при делах? Цивилиус, легко тебе сидеть в твоей чёртовой будке и подсказывать. А ты вылези сюда, наружу, и поживи!
– Не-ет, упаси меня… ох ты! вечно я с тобой заговариваюсь. Мне хватает и того, что я здесь и сейчас вынужден зачитывать ваши сценарии.
– Наши ли?
– А это, мой друг, вопрос не ко мне.
– А к кому же?
– К себе и, прежде всего, к себе. Я – дух. Фьють, и нет меня! Хотя с вами фьють, – снова негромко свистнул Цивилиус, – не получится. Мы здесь все повязаны.
– Как же – к себе, если ты его зачитываешь?
– А вы повторяете и низко кланяетесь, к тому же, ожидая получить свой кусочек сахара.
– Какой кусочек?! – не понял Тень, – А, ты о переговорах.
– Что переговоры? – пришёл черёд удивляться Цивилиусу.
Тень, оставшись в одиночестве, потом долго сидел перед камином, пытаясь понять, что хотел сказать ему Цивилиус?..
За окном показалась набережная. Высокие тонкие пальмы застыли вдоль дороги, слегка помахивая зелёными веерами, словно приветствуя далёких путешественников.
– Давай за город, на мыс, – Тень обратился к водителю.
Тот коротко, не оборачиваясь, кивнул головой. Вскоре показались лачуги окраин.
Люди, люди, – ухватился за ниточку прерванной мысли Тень. – Что объединяет вас и что движет вами? Откуда истоки той реки, что подхватывает вас, словно щепки, и несёт неизвестно куда? Говорят, река сама себе протачивает берега. Но почему же она так причудливо изогнута? Не значит ли это, что она всего лишь ищет себе русло там, где ей это позволено?
Люди так похожи в своих побуждениях и мечтах. И такие разные в своих одеяниях и поклонениях.
Одно течение, разные берега. И общее на всех дно, – мелькнуло в голове.
Он побывал во многих странах и видел много лиц. Видел беспристрастно и несколько иначе, чем остальные. Он не был судьёй чьим-то словам и поступкам – судья всегда сопричастен, он подвержен тем же чувствам и тайным желаниям. Но и не был зеркалом. Зеркалу необходим образ, иначе оно не будет отражать. Ему просто будет нечего или некого отражать! Его не было в сценарии, как сказал Цивилиус. Он был свободен, как никто другой на сцене жизни.
Казалось бы, чего ещё надо? Озорничай, делай глупости, не заморачиваясь последствиями. Шути и флиртуй. Наскучило здесь – беги дальше! Тебя не одёрнет строгий режиссёр. А зрители примут удачную твою импровизацию. И наградят сверх всякой меры щедрым Об-роком.
Что же тебе ещё надо, Тень? – спрашивал он сам себя. Его волновала загадка собственного появления здесь, на сцене. Его преследовал шрам, оставшийся в памяти – ожог рождения. И он один из многих, многих тысяч, кто ощущал на себе свежесть сквозняка, иногда залетающего невесть откуда. Пронизывающего и столь же неожиданно пропадающего, оставляя в воспоминаниях образ чего-то светлого и чистого. Нечто лёгкое и невесомое в нём самом тянулось к сквозняку, как тянется к источнику света земной мотылёк. Тянется, невзирая на неминуемую гибель. Видимо, лучше мгновенно сгореть в лучах света, чем боязливо метаться и прозябать во тьме целую вечность».
Лёгкий толчок прервал мысли Тени.
– Приехали.
Он вышел из машины и огляделся. Столица напоминала о себе редкой россыпью утлых домиков душелюбов и новым кварталом, возвышающимся белым утёсом в нескольких километрах отсюда. Прямо перед ним дружелюбно плескалось море. Оно накатывалось широкой волной на песчаный пляж, оставляя после себя быстро высыхающую, блестящую глянцем поверхность.
Тень блаженно потянул носом. Куда мы все бежим. Зачем?.. Мы. Странно, раньше я употреблял слово «они». Выходит, и я ударился в непонятные бега. Неизвестно куда и зачем?
Он шёл по самой кромке, разделяющей сухой и мокрый пляж. На ровном песке осталась неровная цепочка его следов.
Мы?
Тень, пройдясь вдоль берега, быстро вернулся к машине.
– Домой.
Очутившись в полумраке своего красивого и уютного дома, живописно разместившегося в пальмовой роще (говорят, некогда он принадлежал важному сановнику прежнего, свергнутого режима), Тень постоял некоторое время посреди комнаты в нерешительности, затем подошёл к бару.
Глаза скользнули по ярким этикеткам и остановились на графине с соком.
Небольшой садик, над головой безжизненно повис полосатый тент, спасающий от жгучих лучей, но не от тропического, насыщенного влагой зноя. Тень сидел в плетеном кресле у открытой в дом двери и отрешённо смотрел в пустоту, к нему сквозь занавески прорывались спасительные струи воздуха, рождаемые вентилятором.
Мысли путались и скакали, подобно белкам на ветках, для стороннего взгляда – бесцельно.
Люди, разные только внешне, – мысль Тени перепрыгнула на очередную ветку и задержалась на ней, будто прислушиваясь к упругому покачиванию. – А по сути мы очень похожи, словно дети одного источника. – Ему вспомнился оппонент из касты Служителей, прислуживающий в одном из местных храмов: «Нет, люди разные. Как корни тянутся в разные стороны, так и мы имеем разное происхождение, родовые, культурные и исторические связи. Сравните культуры и вероисповедания. Внутри одного сообщества – я с вами соглашусь, и то с натяжкой, ведь духовные ценности подвержены расколу и различным течениям…»
Тень взмахнул рукой, как будто прогонял назойливое насекомое.
«Споры, споры – нет им ни конца, ни края, – вздохнул он и отхлебнул вкусный свежевыжатый из местных плодов сок. – Да не разные мы, отбросьте всё наносное, всё искусственное и надуманное. Вот бриллианты. Большие и маленькие, великие и незаметные, разного происхождения и кровавого восхождения к вершинам – коронам, скипетрам и ожерельям, а в основе, если приглядеться внимательно, одна и та же кристаллическая решётка. Кому-то очень хочется, чтобы мы были разными. Возможно, нам самим. В каждой культуре за яркими разноцветными ширмами скрываются одни и те же устремления, явные и тайные желания…
Тень потянулся. Поднялся из кресла и прошёлся по балкону, не нарушая границ тени, отбрасываемой безмолвствующим тентом. Мысль, повертев головой, перепрыгнула на другую ветку.
У Бороды появились сомнения? Это плохо или хорошо? – Он всегда представлялся ему, Серому, могучим локомотивом, увлекающим вперёд многочисленные вагоны. – Но разве локомотив не меняет направления, как река? – неожиданно промелькнуло в голове. – Тогда кто укладывает рельсы?.. А, впрочем, – Тень в нерешительности остановился возле кресла и, недолго думая, сел снова, в любимой позе – нога на́ ногу. Чего в нём больше: эмоций или мысли?
Перед внутренним взором Тени с яркостью и чёткостью диапроектора промелькнули различные ипостаси Гонаци.
Вот он, с автоматом наперевес, хватает струсившего соратника за ворот рубашки и, горячо убеждая, увлекает его вперёд силой мышц и собственным примером. И тот, подчиняясь неукротимой воле, поднимается следом, стряхивая с себя песок и остатки рассудка, и тут же падает, захлёбываясь собственной кровью. В мёртвом стекле отражаются плывущие по небу облака.
Паузу заполняет чернота, и тут же появляется новый снимок.
Вечером того же дня они оплакивают погибших в дневном бою товарищей. По раскрасневшейся от алкоголя щеке Бороды текут искренние слёзы. Руки, сжатые в кулаки, тянутся к груди. Помутившийся взгляд вопросительно блуждает по лицам окружающих: «За что?!» После встречи с близкими и родными погибших, в нём едва болезненно теплится лучина безвозвратной потери и неровной синусоидой скачет хищный огонёк жажды мести: «Мы обязательно отомстим за каждую каплю пролитой крови!»
И снова чёрный экран непроницаем. Вспыхивает узконаправленный, локально сфокусированный луч.
В памяти всплыла история. Как то, решив уединиться от дружеской попойки, Тень приоткрыл дверь в слабо освещённую комнату. На кровати он увидел полуобнажённых мужчину и женщину… Они, не замечая ничего вокруг, отдавались охватившей их страсти, наслаждались жаркими объятиями и терпким, откладывающимся на подкорке, вкусом соития. Мужчина с досадой обернулся. Во всклокоченной бороде спряталась виновато-похотливая улыбка. На том месте, где должны быть глаза – метались в неистовом танце искры, подчиняясь только своим, неуправляемым, внутренним ритмам. «Идите прочь! Закройте дверь с той стороны! Чёрт вас подери! Нельзя остаться наедине с любимой женщиной?..» Уже захлопывая дверь, Тень услышал за спиной томный женский смех и мужской баритон: «Иди ко мне, моя сладкая, никто в этом мире не смеет нам мешать…»
Тень передёрнуло от этого, неожиданно нахлынувшего, воспоминания, как будто он прикоснулся к липкой паутине.
И снова темнота поглотила всё вокруг. Вздрогнув, ожила следующая картинка.
Большая площадь в центре столицы, заполненная возбуждёнными и кричащими людьми. Пространство между домами похоже на штормящее, гневное море. Он видит толпу с высоты второго этажа из-за спины Эф-Кэй. Разгорячённый долгой и темпераментной речью, тот широко жестикулирует. Тень не видит его горящих тёмных глаз и энергичного лица, как ни старается, не может их представить. И, что удивительно, лицо неуловимо многолико и мозаично, словно все предыдущие диапозитивы слились в один образ. В какой-то миг Гонаци повернулся к нему в профиль. Тень напрягся, ожидая услышать из властных уст: «Закройте дверь!»
Тень прикрыл глаза и, наслаждаясь покоем, несколько минут сидел недвижно. Затем лениво потянулся за стаканом, покрытым прозрачными каплями.
Сомнения? Или ощущение пустоты преследует нас всегда, когда исполняется всё, предназначенное нам здесь, – Тень поднял стакан на уровень глаз. Вспомнилось избитое выражение: «Стакан наполовину пуст или наполовину…»
Сейчас там, среди белых и синих, очень модно обращаться к психологам – служителям-медикусам, принадлежащим всё тому же Совету Спиритус. Интересно, какой диагноз прозвучал бы из их уст? Что-нибудь этакое, заумное, из которого бы я понял только одно: «Вы устали». – Тень улыбнулся, – глупо, если бы не было правдой жизни! И всё-таки интересно: стакан наполовину пуст или наполовину полон лично для меня? Хм, да-а…
В последнее время он ощущал в себе некую пустоту. Как этот стакан, из которого кто-то отпил половину свежевыжатого сока.
Повертев стакан перед собой, понаблюдав за преломлением света в его гранях.
Что-то надломилось в нём, подобный надлом он почувствовал и в своём товарище. Поседевшем и неожиданно открывшемся разным болезням. Некоторые списывают подобное состояние на возраст, мол, такова жизнь… Возможно, в чём-то они будут правы. Но только наполовину. Это уж точно. Да, он не медикус, но кто, если не он, лучше всех знает и чувствует себя. А? И он, Тень, со всей уверенностью заявляет всем маститым медикусам из всесильного Совета Спиритуса: то, что он слышит в себе – не признаки старости! Старость – это когда… – тут мысль запнулась. Взгляд, побродив вокруг, словно в поисках подсказки, всё-таки нашёл её, остановившись на круглом столике. – Старость – это когда вся влага испаряется из сосуда-тела, а на донышке остаётся высушенная взвесь. Нет, то, что происходило с ним, не было похоже на приближающуюся старость. Его будто осушали мелкими глотками. Кто-то, в ком была неиссякаемая жажда. Ведь опорожняли не только его, не спрашивая… – Тень поднёс полупрозрачное гранёное стекло к губам.
– Жарко.
– Да, душно. Парит. – машинально ответил Тень и тут же быстро обернулся, – Цивилиус?
– Я, я, а кто же ещё без спроса войдёт к тебе через охраняемые стены?
На мгновение Тень смутился.
– Кому как ни тебе знать, что происходит вокруг.
– Знаю, конечно. Интересуюсь – что происходит в тебе, мой славный друг? Чем дышит Тень, ставшая серым, тайным соправителем Гонаци?
– Чем? – Тень поднялся, подошёл к кованому ограждению балкона. Постоял, вздохнул глубоко и вернулся в спасительный полумрак тента, остановившись возле хорошо знакомой пустующей будки. – Чем, спрашиваешь? Если бы я знал ответ. Ещё вчера во мне была уверенность в дне сегодняшнем. И, вот, наступил этот день… И что? Пустота, Цивилиус, пустота.