Колыбель

Сезар стал проблемой. Один грязный хэш сам по себе ничего не доказывал. Но Сезар мог по капле добавлять материал. Строку за строкой. Сезар мало что знал про его дела, но он знал главное: кто такой Роман на самом деле и как он оказался наверху.

Падение Сезара вниз сделало процесс неуправляемым.

Аудит начнет двигаться не по специально подобранным документам и тезисам, а по показаниям Сезара. Давление потеряет равномерность и предсказуемость. Потолок просто уронят в какой-то момент.

Это будет равноценно смерти. Роман Эш исчезнет.

Его лишат фамилии, а значит, семьи. Фамилия Эш перестанет существовать. Жена сохранит свой статус. Сын — нет. Для системы он станет сыном человека, которого никогда не существовало. Их разлучат и спустят вниз. Активы конфискуют. Все, что Роман строил всю свою жизнь, превратится в выморочное имущество.

Двадцать лет его жизни, его несгибаемость, его решительность, все его победы — все будет просто временной ошибкой учета. А в основание этой ошибки ляжет чужой пропуск с подписью Сезара.

Роман оборвал эту мысль. Пропуск только открыл дверь. Всё за этой дверью он сделал сам.

Роман был спокоен. Он сдохнет, но всего этого не случится.

Он разучился бояться еще в детстве. Это все еще была задача.

Крайне сложная и опасная. Но задача.

Роман взял свой неаутентифицированный, «серый» планшет и вошел в p2p-переписку. Это устройство с черного рынка он использовал редко. Для особых контактов. Трафик шёл по цепочке безымянных служебных ретрансляторов, но шифровался напрямую между устройствами и не попадал на системные серверы. Там, где ретрансляторов не было, устройства связывались только напрямую.

Система читала все и видела все. Но кто-то и когда-то поставил для нее ограничения. И система будто перестала видеть некоторую часть человеческой активности. При этом ее «слепота» увеличивалась от яруса к ярусу сверху вниз. На верхних ярусах Колыбели — система видела все. Сотнями камер. Каждый миг твоей жизни. Преступность отсутствовала в принципе. Но на нижних ярусах система будто позволяла людям выпустить пар. Официальные записи шли в лог как наверху. Но были и мертвые зоны. В этих мертвых зонах бурлила жизнь.

Роман был убежден, что это оставлено специально. Зачем — он не знал. Но и плевать. Важно то, что это можно использовать.

Роман открыл последнее скрытое сообщение от Сезара.

Узнал? Пришла пора вспомнить откуда ты родом. Мне нужны деньги. И срочно. Жду твоего предложения.

К сообщению был прикреплен короткий хэш его старого пропуска.

«Неплохо» — подумал Роман. — «Он давит, начал не с торга, чистый шантаж без позиции. Ему нужен мой страх. Он его получит. И сделает все, что мне нужно.»

В руках Сезара была не пустая угроза. Он владел всем. Копией старого пропуска, поддельным идентификатором — тем, что он сам сделал Роману в обмен на пропуск двадцать лет назад. Он знал Романа до перехода. И он держал ключ к личности Романа Эша. Почти всю доказательную базу. Остальные крохи были у робота. И у Антона.

Роман вытер ладонь о штанину. Мозг гнал в тело адреналин. Это мешает. Адреналин надо пережечь злостью.

Роман вызвал Сезара.

Тот ответил сразу.

На экране появилось худое лицо в темных очках. За спиной Сезара ходил тусклый свет нижнего коридора. Изображение дергалось. Шифрованный трафик всегда давал помехи.

«Он в сушилке капсульного сектора.» — подумал Роман.

— Узнал? — повторил Сезар.

— Ты поднял аудит.

— Значит, узнал.

Сезар наклонился ближе к экрану.

— Никакого Романа Эша не было, — произнес он хриплым голосом. — Был мусорный щенок без фамилии. Отправлю остальное — аудит заберет твою фамилию, а следом все, что ты на нее записал. Раньше мне было плевать, но у меня здесь проблемы. Теперь ты — мой выход отсюда.

— Сколько?

Сезар улыбнулся. Верхняя губа у него была разбита и кровоточила.

— Проняло наконец?

Он назвал сумму и добавил:

— Каждую неделю.

Роман открыл рабочий экран и проверил остаток на счете. Один платеж почти ничего не менял. Десять уже закрывали два проекта. Если аудит растянется на полгода, придется продать большую часть ликвидных активов.

Платить он мог. Но это не вариант.

— Треть первого транша сейчас, — сказал Роман. — Остальное завтра, если не будет новых сообщений в открытом канале. Дальше раз в неделю, пока идет аудит.

Улыбка Сезара стала шире.

— Весь первый платеж сегодня.

— Треть. Ты уже дернул триггер и поднял флаг аудита. Ты запустил протокол. Мне сейчас надо срочно закрыть пару прорех. Поэтому треть. Но потом — как договорились. И еще. Есть одно незакрытое дело у тебя внизу. Его надо сделать. Без него наш договор — пустышка. Долго не продлится.

Сезар снял очки. Оба глаза были окружены желто-синими отеками. Один заплыл почти полностью.

— А если мне не понравится ждать?

— Если не терпится — попробуй. Отправь следующее сообщение. Тогда эта треть останется последним платежом.

Сезар прищурился здоровым глазом.

— Думаешь, мне нечем тебя дожать?

— Думаю, ты хочешь получить свои деньги, а не смотреть, как у меня их забирает аудит.

Сезар помолчал.

Роман перевел треть суммы. На той стороне экрана тихо пискнуло.

Сезар посмотрел в сторону, проверяя поступление. Когда снова повернулся к экрану, улыбки уже не было.

— Пришли, — сказал он. — Какое дело внизу?

Он заглотил наживку.

— Того, что у тебя есть, достаточно чтобы запустить аудит, — сказал Роман. — Но это не весь компромат. Не только ты в курсе моей проблемы. Остался робот. Антон — молчун, пока не опасен. Но робот — другое дело. Если аудит выйдет на него — твой материал будет лишь вишенкой на торте. Меня спишут вниз и денег не будет.

Сезар снова надел очки.

— Что есть у робота?

— Записи. Все, с самого детства. Биометки, портрет, поведение, планы, факты. Все, что было до документов. Это надо забрать. Мне будет спокойнее, если единственным моим другом внизу останешься ты. Тогда все это имеет смысл. Всегда лучше, когда тебя шантажирует один человек, а не весь нижний ярус.

Сезар задумался.

— Где робот?

— Это знает Антон. Только он один.

— Этот не скажет. Отбитый. Редко в капсулах появляется. Не ночует никогда. Я к нему подходил. Знаю его козла с детства, так он даже пару слов не захотел сказать. Как с пустым местом. Урод.

Сезар сплюнул.

Он действительно не понимал почему с ним не хотят иметь дела внизу.

«Еще полгода и его затрамбуют там внизу. Таких не терпят.» — подумал Роман. — «Но этого времени у меня нет.». Он ответил:

— Антон — вещь в себе. Ты его на самом деле не знаешь. Но это и не нужно. Его надо пошевелить. Он носит роботу батареи раз в неделю. Носил. Сейчас не знаю.

— Хрен ты его пошевелишь. Здоровый. И этот придурок смотрит сквозь меня.

— Ты неправильно с ним.

— А как правильно?

— Скажи при всех, что придешь с людьми и разберешь робота. Не проси. Просто сообщи.

— И он меня поведет?

— Нет.

— Тогда на хрена?

— Проверить, жив ли еще робот.

— Ты не знаешь?

— Откуда? Я знаю, как было раньше. Не знаю, что там сейчас. При личном разговоре Антон промолчит и уйдет. А вот угроза на людях — это не пустяк. Лишние уши — значит, тему уже мусолят в народе. А это первый звонок. Внизу круговая порука. Если старый уже отключен, Антон даже не моргнет. Если Антон сорвется или пойдет проверять — ты попал в точку. Тогда проследишь. Только подгадай, чтобы времени у него было мало. Лучше ближе к концу дневной смены. Он сможет пойти за роботом только ночью.

Сезар молчал.

— Прибьет он меня, — наконец сказал он.

— Не ссы. На людях он тебя не убьет. Даже не тронет. Там в забегаловке камера. Я оплачу все издержки. И хорошо оплачу. Это мне нужно больше, чем тебе.

Сезар потрогал переносицу и поморщился.

— И что я получу за робота?

— В три раза больше каждую неделю. До конца аудита.

Сезар протер очки краем рубашки.

— Мои материалы остаются у меня?

— Что толку просить у тебя то, чего ты все равно не отдашь.

Сезар усмехнулся и сказал:

— Ты не меняешься.

Роман не обратил внимания на его слова. Надо добить вопрос.

— Мне нужен выломанный блок памяти. На спине слева. На корпусе номер. Пришлешь номер и принесешь сам блок — и со следующей недели ставка утраивается.

— А если там нет ничего?

— Останется прежняя ставка.

— А после аудита?

— Платежи закончатся. Ты неплохо заработаешь. Мы забудем эту тему навсегда.

Сезар не ответил сразу. Посмотрел на подтверждение первого перевода. Провел языком по разбитой губе.

— По рукам, — сказал он наконец. — Пока идет аудит.

Его глаза сказали другое. После аудита появится новая цена.

Роман сдержал улыбку.

— Договор. Пока идет аудит, — повторил он за Сезаром.

— Добро. Тогда я в столовую. Дождусь его там.

— Давай. Сразу потом — звони. Буду ждать.

Сезар отключился.

Роман откинулся на спинку кресла и посмотрел на желтый треугольник аудита.

Цель была ясна и неизменна. Сохранить свой статус и свою жизнь: имя, семью, достаток и право двигаться дальше. Можно было отказаться от борьбы: отдать фамилию, активы и право на собственную биографию. Тогда двадцать лет жизни пересчитают назад, до подаренного пропуска и подписи Сезара. Получится, что Роман Эш не построил себя - на него просто в свое время не обратили внимания и теперь исправляют ошибку.

Это не выход. Это согласие исчезнуть.

Роман не собирался соглашаться. Как двадцать лет назад. Как всю свою жизнь.

Он перебирал средства.

До поднятого аудитом флага у Романа было два пути.

Первый путь: выкупить у Сезара материалы. Дешевое, но рискованное решение. Или второй путь: прикормить Сезара здесь наверху. Найти ему место, где тот перестанет рыться в прошлом. Дороже, но надежнее.

Роман потихоньку начал реализовывать второй способ, но не учел неосторожность Сезара. Тот не собирался завязывать с криминалом. Их общие проекты давали нормальный доход. Но Сезар любил риск и поплатился. Это все осложнило.

Теперь оба пути были закрыты. Сезар сам закрыл второй путь. Аудит закрыл первый.

Платить можно было месяцами, но каждый новый перевод делал Сезара опаснее. Он получил деньги. Зверь сам не отпускает добычу. Давить бесполезно.

Сезар должен быстро замолчать. Окончательно.

Но этого мало. Оставались робот и Антон.

Всё уже шло по аварийному плану. Главное — не подставиться самому.

Можно было нанять человека. Тот уберёт Сезара здесь, а через неделю сам исчезнет где-нибудь на другом ярусе. Два тела, два разных места, никакой связи. Роман сохранил бы алиби и не спускался вниз.

В обычной ситуации он бы так и сделал.

Но обычной ситуации уже не было. Сезар поднял аудит и мог отправить следующую строку в любую минуту. Чтобы поручить дело другому, надо: найти человека, проверить его, свести с Сезаром, подготовить оружие и отход. Потом отдельно подготовить смерть самого исполнителя. На это нужны дни.

Первый перевод купил сутки. Возможно, меньше.

Нанятый наспех человек мог ошибиться, заговорить или понять, сколько стоит его молчание. Роман получил бы нового Сезара раньше, чем избавился от прежнего.

Нет, всю работу необходимо сделать самому. Как в былые времена.

И в этом случае остается то, что всегда следует за любым действием.

Следы. Его след во всем этом. Это самое важное.

Роман не верил в чистые схемы. Чистая схема — это карточный домик. Он существует только в головах наивных дураков и мгновенно рассыпается при малейшем дуновении реальной жизни. Невозможно не оставить след. Невозможно предусмотреть все. Рассчитывать, что ты нигде не наследишь — удел неудачников.

Умный человек строит перевес.

Системе надо дать груз, который перевесит все остальное. Она не ищет правды как человек. Она взвешивает.

Если потом всплывет переписка с Сезаром — не страшно. Отвечать надо так: не понял суть, какие намеки, попытка дешевого шантажа. В чем смысл шантажа — не успел выяснить. А если всплывает «серый» планшет и низовой канал — его обезвредит высокий рейтинг Романа.

А вот его следы… Только алиби. Без вариантов. Это перебьет все. Системе чужда психология. Свидетель и алиби — это флажок, который уже не проверяется.

Как сделать алиби так, чтобы не создать второго Сезара?

Нужен тот, кто заинтересован в его алиби также, как и он сам.

Роман стиснул зубы.

Логика выводила на счет, который требовал дорогой платы.

Но это решение. И похоже единственное.

Роман посмотрел на стену кабинета. Светила только настольная лампа.

На дорогом глянцевом покрытии стены он увидел своё отражение. Мужской силуэт. Сидит за столом и подпирает рукой подбородок.

На секунду вместо него на стене он увидел картинку из далекого прошлого.

Двое мальчишек в большой трубе старого дренажа. Грязные лохмы, рваные тряпки. Чумазые физиономии. Они сидели прижавшись плечами. Рядом по залу шла фасовочная машина. Металл трубы вокруг них дрожал. Мальчишка слева сказал, что когда-нибудь это все кончится. Они выберутся. Их место — не здесь.

Другой ответил:

— Зачем? Там все чужое. Мы потеряем даже то, что имеем здесь.

Тот что слева насупился и замолчал.

Теперь, прожив много лет, Роман мог ответить.

Затем, что здесь меня обязаны считать человеком. Здесь у меня есть имя и фамилия. Семья. Жена, которая любит. Ребенок. Сын, которому не приходится искать еду в отработанных контейнерах. Дело, которое делает меня живым. Безопасность и вес. Активы, возможности и связи. Уважение. Открытые двери. Мое время теперь стоит денег.

Ничего из этого ему никто не дал. Все у этой жизни он вырвал сам. На его месте сломался бы любой. Но не он. Чем сильнее мир давил, тем крепче становилась его решимость. Система не смогла его переварить.

Теперь весь этот долгий путь собирался перечеркнуть Сезар. Человек, который однажды уже потерял врожденный статус и решил, что может бесконечно красиво жить за счет того, кому когда-то помог.

Он просто не понял, с кем играет.

Давило только одно: выбор был необратимым. Средства достижения цели были грязнее некуда. Одно хуже другого. Но угроза должна исчезнуть. Здесь обсуждать было нечего.

Если удастся с Сезаром — система увидит Антона. Публичная ссора, идеальный мотив. Антон замкнется, замолчит ради робота, система увидит только его. Этот не станет покупать себе жизнь за счет другого.

Задача Сезара — заставить Антона защищать старого при свидетелях, а потом войти за ним в рукав. Если удастся еще и с Антоном — батареи никто не принесет. Через неделю-две память робота обнулится сама.

Закрыть обоих одним движением — лучше, но это идеальный расклад. Вероятность гораздо ниже. Это программа — максимум. Программа минимум — один Сезар.

Роман открыл расписание технических работ нижнего контура. Быстро нашел рукав С-2968. Потом старую служебную галерею, которая по нынешней схеме упиралась в глухую стену.

Роман знал, что стены там не было.

До вечера Роман успел спуститься на 994-й, пройти к шахте со стороны 4-Т и оставить резак в нише. Вернувшись, он написал сыну и поставил ему встречу на поздний вечер.

Потом подошел к серванту, достал бокал и бутылку коньяка.

Налил себе на полпальца, отошел в угол комнаты. Сел в кресло и закрыл глаза.

* * *

Вечером Сезар прислал строку:

Слышало ползала. Он сказал: рискнешь — сам мусором станешь.

Роман прочитал и ответил:

Сегодня. Жди его в рукаве С-2968. Четвертый карман от входа. Не перепутай. Он войдет после 23:00. Не подходи, он не должен тебя заметить. Только проследи.

Сезар поставил отметку согласия.

Все. Можно начинать.

* * *

Ночь.

Два часа двадцать две минуты до убийства.

Сын пришел в старой куртке, как Роман и просил.

Куртка была ему маловата. Из рукавов торчали запястья. Даниель старался держаться спокойно, но каждые несколько секунд нервно озирался по сторонам.

— Маме что сказал? — спокойно спросил Роман.

— Что ты взял меня с собой на инспекцию. Новый объект, как ты написал.

— Она спросила какой?

— Да.

— Что ответил?

— Что не знаю.

— Хорошо.

Сын немного расправил плечи.

Даниель давно просил взять его с собой на работу. Ему было уже шестнадцать, и он хотел учиться. Не обычной показухе, а реальной жизни, чтобы стать как отец. Сын уважал его. Он видел как люди вставали, когда Роман входил в комнату. Сила всегда привлекает. Сын пока не походил на своих сверстников — пугливых и плаксивых мажоров, детей его знакомых по ярусу. Те, казалось, до конца жизни так не сумеют отлипнуть от юбки.

Даниель пришел на двенадцать минут раньше. Надел куртку, которую терпеть не мог. Не спросил, почему нельзя рассказать матери. Только повторил время и место, чтобы не ошибиться.

Роман редко его хвалил. Он не любил дешевые улыбки. Сын это знал. Поэтому понял приглашение правильно. Это аванс.

Сын видел только ту часть жизни Романа, которую тот хотел ему показать. Но он чувствовал, что реальная жизнь отца намного шире официальных и семейных рамок. Об этом говорила его сила. Мать рассказывала, что отец начинал с нуля без поддержки и поднялся сам. Но без подробностей. Это будило разные фантазии, которые лишь придавали уважения. Сравнить его было не с кем. По крайней мере из тех, кого знал Даниель.

Сегодня отец впервые позвал его с собой.

Они стояли в темном зале технического отсека. Даниель был тут впервые.

Роман приложил маленькую карточку к стенной панели. Открылись не парадные двери лифта, а узкая сервисная створка в десяти шагах правее.

Из нее пахнуло металлом и горячей пылью.

— Здесь? — спросил сын.

— Здесь быстрее.

— Мы куда? До самых нижних?

— Не до самых.

Они вошли. В кабине не было привычных кнопок и зеркала. Только поручень, ржавая решетка пола и табло допуска над дверями.

Сын посмотрел на номер и спросил удивленно:

— У тебя есть такой доступ?

— Сейчас есть, — ответил Роман.

— А потом?

— Потом он мне не понадобится.

Двери закрылись. Кабина пошла вниз.

Сын улыбнулся. Его нервозность уже не бросалась в глаза.

— Что мне надо делать? — спросил сын.

— Ждать, — ответил Роман.

— И все?

— Все. Главное — не уходить, что бы ни услышал.

Улыбка пропала.

— Это опасно?

— Если сделаешь все как я сказал — нет. Я бы не стал подвергать тебя опасности. Для тебя это все не опасно.

— А для тебя?

— Если ты все сделаешь правильно — тоже нет.

Даниель кивнул. Ответ ему понравился. Роман сказал чистую правду. Без сына риск был выше.

Сын встал рядом с Романом, чуть шире расставив ноги, и сцепил пальцы в замок на уровне солнечного сплетения. Роман усмехнулся: он узнал свою обычную позу на трудных переговорах.

Лифт шел быстро. Цифры над дверью менялись десятками. После девятисотого яруса кабину начало потряхивать. Сын перестал задавать вопросы и ухватился за поручень.

В конце им показалось, что они падают. Но сразу же кабину тряхнуло, раздался режущий уши скрип и кабина, притормозив, резко встала. Сын качнулся и чуть не упал. Двери начали рывками раскрываться.

Они вышли в коридор, где не горела половина ламп. Из дальнего рукава доносилась сирена санитарного цикла. Роман знал этот вой с детства: за пятнадцать минут до закрытия.

Сын оглядел черные потеки на стенах.

— Ты раньше здесь был?

— Был.

— По работе?

Роман посмотрел на него.

— Я всегда на работе. Привыкай.

Он пошел вперед. Сын догнал и пошел следом.

Роман не сверялся со схемой и шел по памяти. На первом разветвлении свернул влево, у насосной — вправо, потом прошел между двумя трубами, где приходилось пригибать голову. Коридор изменился, но его стены оставались на месте. Роман помнил не указатели. Он помнил повороты.

Сын больше не задавал вопросов. Только молча пригибал голову, когда Роман нырял в очередной темный проход, которого не было на карте. Он не смотрел в свой планшет и не отставал. Несколько раз Роман ловил на себе его взгляд. В нем не было сомнения. Только жадное желание запомнить побольше и когда-нибудь пройти здесь самому.

На седьмом перекрестке над ними с грохотом пронеслась первая мусорная магистраль. Пол дрогнул. Сын едва не выронил планшет. Он посмотрел на экран и удивленно сказал:

— Связи нет.

Он первый раз видел такое.

— Здесь ее нет и она тебе не нужна, — ответил Роман.

— А если что-то случится?

— Ничего не случится.

Сын убрал планшет.

Служебная галерея М-48 начиналась за тяжелой дверью с единственным датчиком. По новой схеме за дверью был тупик. До рукава С-2968 отсюда было двенадцать с лишним километров по действующим коридорам. Прямого перехода на карте не существовало. Датчик считал их чипы и впустил их.

За дверью было жарко. Вдоль левой стены шли горячие трубы. Под полом ходил со скрипом какой-то привод. Каждые четыре секунды галерея вздрагивала, будто где-то рядом работал огромный расшатанный мотор. Воздух был наполнен мелкой металлической пылью. Она висела в свете ламп и садилась на одежду.

Они прошли до конца галереи.

Она действительно упиралась в стену. Старая карта на двери совпадала с тем, что видел сын: трубы, кабельные короба, глухая панель в конце.

Роман подошел к панели и провел пальцами по стыку.

— Встань у этой панели.

Сын медленно подошел к стене.

— Что за ней?

— Старая сервисная шахта.

— Её нет на схеме.

— В этой жизни многое не пишут на схемах. Схема должна быть у тебя в голове. Твоя собственная. Понял?

Сын посмотрел назад в галерею, на дверь, через которую они вошли. Потом на отца.

— Это связано с аудитом?

Роман задержал на нем взгляд.

Соображает.

— Да, — ответил он сыну.

— Тебя хотят снять?

— Хотят проверить, имею ли я право оставить вам то, что построил.

Сын сжал губы.

— У них же не получится? Ты же сильнее?

— Да. Если сегодня все сделаем правильно.

— Я готов. Скажи, что я должен сделать.

— Молоток. Теперь к делу. Ты здесь вот зачем: я должен пройти кое-куда, но чтобы система думала, что я все время был здесь, вместе с тобой. В этом зале нет камер, система видит только то, что мы вошли. Для нее тут нет выхода, только вход. Я сейчас надену экран и уйду. Система будет думать, что мы здесь вдвоем. Потом я вернусь, сниму экран и мы выйдем. Вопросы?

— А если спросят? Что мы тут делали?

— Хороший вопрос, забыл добавить. Пройдет немного времени и тебе на планшет придет запрос: где ты был в это время и с кем. Ты должен подтвердить, что мы были здесь вместе. Если спросят — что вы делали, скажи, что отец рассказывал о проектах, но не хотел, чтобы его случайно подслушали. Этого системе хватит. Все понял?

Даниель кивнул.

Роман достал экранирующий чип. Эта деталь с черного рынка в свое время стоила ему нескольких месяцев дохода. Но она того стоила. Тонкая черная пластина легла в ладонь. Он включил ее и поднес к тестовой панели.

Собственный номер исчез. Вместо него возникла машинная сервисная метка без имени.

Сын следил за руками отца.

— Что это?

— То, чего ты не видел.

Роман приложил пластину к предплечью. К тому месту, где под кожей находился вживленный чип, и примотал пластину к руке клеящей лентой. Теперь экранирующий чип глушил сигнал его собственного.

Он открыл сервисный лючок у самого пола, сунул руку и повернул ручку. Стенная панель вздрогнула и медленно ушла в сторону. За ней открылся узкий сервисный лаз с металлической лестницей.

Сын выдохнул. Все как он ожидал. Все как в приключенческих романах.

Тайный лаз. Дело, от которого зависела судьба семьи. Доверие. И он равный, взрослый. От него зависит успех. Это была лучшая минута его жизни.

— Стой здесь, — тихо сказал Роман. — И ни звука. Не садись. Не ходи по галерее. Не открывай наружную дверь. Я вернусь до полуночи.

— А если кто-то войдет?

— Никто не войдет.

— Но если?

— Скажешь, что мы проводили осмотр. Путевка и чертежи у отца. Это правда.

— Мы?

— Мы. Вошли сюда вместе. Я пошел вперед, но скоро вернусь. Ответишь только если спросят, понял?

Сын кивнул.

Роман вошел в темноту.

— Пап.

Он оглянулся на светлый прямоугольник лаза за спиной.

— Ты вернешься?

— Через полчаса.

— Я не об этом.

Роман посмотрел на сына. Тот стоял прямо, стараясь не показать, что ему страшно. Но он еле заметно дрожал.

— Вернусь, — сказал Роман. — Жди.

И начал быстро спускаться.

* * *

Спустившись, Роман посмотрел на часы. Минута в минуту. Все пока по плану.