- -
- 100%
- +
— А это Бонифаций, — Сита указала на огромного рыжего. — Мы зовем его Боня, или просто Дядя Боня. Он слепой. Совсем. С рождения. Но ты не думай, он всё видит. По-своему.
Бонифаций повернул голову и уставился на меня невидящими глазами. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мне показалось, что он смотрит прямо в душу.
— Икинджи, — сказал он низким, рокочущим голосом. — Я слышал про тебя. Подойди.
Я послушно подошел и сел напротив.
Он потянулся ко мне мордой и понюхал воздух. Долго, внимательно. Потом фыркнул.
— Морем пахнешь, — сказал он. — И голодом. И страхом. И надеждой.
Я не знал, что ответить. Он был прав.
— Ты не бойся, — Бонифаций усмехнулся и лег поудобнее, положив голову на лапы. — Я не кусаюсь. Зрячие кусаются чаще. Им виднее, кого кусать.
Сита фыркнула, явно оценив шутку.
— Боня родился в Турции, — пояснила она. — Его нашли наши люди, когда жили там. Маленького, слепого, брошенного. Мама тогда сказала: «Этот кот особенный. Он видит то, что не видят другие». И забрала его.
— И правильно сделала, — пробурчал Бонифаций. — Я бы без них пропал. А так живу, ем, сплю, философствую. Неплохая жизнь для слепого кота, а?
— Ты не просто кот, — раздался сзади голос Сияха. Он подошел неслышно, как все коты, и плюхнулся рядом со мной на траву. — Ты мудрец. Самый старый мудрец в этом доме.
— Самый старый — Блэк, — возразил Бонифаций. — А я просто толстый.
Мы все посмотрели на Блэка. Он по-прежнему лежал, не шевелясь, и только хвост слегка подрагивал, отгоняя мух.
— Он всегда такой? — спросил я шепотом.
— Всегда, — подтвердил Сиях. — Он в своем мире. Иногда мне кажется, что он уже давно там, где коты после жизни становятся звездами. Просто тело еще здесь, по привычке.
— Не говори глупостей, — лениво отозвался вдруг Блэк. — Я здесь. И слышу всё.
Мы все замерли. Даже Бонифаций приподнял голову.
Блэк медленно открыл один глаз — мутный, старческий, но с искоркой где-то в глубине — и посмотрел на меня.
— Черный, — сказал он. — Как ночь. Как уголь. Как память. Хороший цвет. Носи с достоинством.
Он снова закрыл глаз и затих.
Мы переглянулись.
— Он говорит редко, — шепнула Сита. — Но если говорит — слушай. Он глупостей не скажет.
— Он вообще ничего не говорит, — фыркнул Сиях. — Раз в полгода выдаст что-нибудь загадочное и снова молчит.
— Это потому, что вы еще котята, — пробормотал Бонифаций. — А он старый. Старым много говорить тяжело. Они берегут слова для важного.
Я смотрел на эту странную компанию и не верил своему счастью. Черный ворчун Сиях, который еще утром гонял меня по двору, теперь сидел рядом и дружелюбно пихал меня лапой. Красивая Сита, сестра-аристократка, смотрела на меня с любопытством, но без осуждения. Огромный слепой Бонифаций вещал, как древний философ. А старый Блэк лежал и молчал, но в его молчании чувствовалась мудрость всех котов мира.
— Ну что, Ики, — сказал Сиях. — Добро пожаловать в нашу сумасшедшую семью. Тут у каждого свой характер, свои тараканы в голове и свои привычки. Но мы друг друга терпим. Иногда даже любим. Хотя вслух не признаемся, конечно.
— Конечно, нет, — фыркнула Сита. — Это же некошачье.
— А что мы едим? — спросил я самый важный вопрос.
Все засмеялись. Даже Блэк, кажется, чуть заметно дернул ухом.
— С едой у нас хорошо, — сказал Бонифаций. — Люди кормят регулярно. Утром и вечером. Иногда днем, если мы хорошо просим.
— А как здесь делят территорию? — спросил я, вспомнив Дыма и вечные драки у моря.
— Территорию? — Сиях удивился. — Здесь всем хватает места. Лежанок — шесть. Мисок — пять. Подоконников — вообще бесконечность. Мы не деремся. Ну… почти не деремся.
— Иногда деремся, — поправила Сита. — Для порядка. Но без злости. Так, понарошку.
— А если серьезно? — спросил я.
Все замолчали и посмотрели на Бонифация.
Он медленно поднялся, потянулся, выпуская огромные когти, и сказал:
— Если серьезно, я разбираюсь. Хотя я слепой, я чую, кто прав, кто виноват. И если надо, могу лапой дать. Весом. Поверь, мой вес — это аргумент.
Мы снова засмеялись. Бонифаций и правда был огромный. Если он кого-то придавит — не встанешь.
В этот момент из дома вышла мама. Она увидела нас, сидящих компанией на траве, и улыбнулась.
— Смотрите, — сказала она кому-то внутри. — Наш новый мальчик уже со всеми познакомился.
— Ики, иди сюда! — позвала она.
Я встал и пошел к ней. Но на полпути обернулся.
Сиях, Сита, Бонифаций и даже старый Блэк смотрели на меня. И в их взглядах не было вражды. Только любопытство и что-то еще. Что-то теплое, что я не мог назвать.
Я поднял хвост трубой и побежал к маме.
А вечером, когда мы снова собрались все вместе на веранде, я понял, что это было.
Это была семья.
Самая странная, самая лохматая, самая разношерстная семья в мире. Но моя.
Глава пятая,
в которой появляется тот, кого все боятся
Жизнь в новом доме налаживалась. Я уже знал, где моя миска (вторая слева, между Сияхом и Ситой), какой подоконник самый теплый (тот, что на кухне, над батареей), и в какое время папа открывает консервы (утром, когда еще темно, и вечером, когда солнце садится за крышу).
Мы с Сияхом носились по саду как угорелые, Сита наблюдала за нами с видом королевы, которой все эти глупости неинтересны, Бонифаций философствовал на крыльце, а старый Блэк просто лежал и, кажется, видел сны о том, как он был молодым и грозным.
Все было хорошо.
Пока однажды утром не случилось ЭТО.
Я проснулся от странного запаха. Незнакомого. Чужого. Так пахнет опасность. Так пахнет враг.
Сиях рядом со мной тоже завозился и поднял голову.
— Ты чувствуешь? — спросил я шепотом.
— Ага, — ответил он, и его шерсть слегка вздыбилась.
Мы переглянулись и бесшумно спрыгнули с веранды. Запах вел нас через сад, мимо кустов, мимо прудика, прямо к тому месту, где стояли наши миски.
И там мы его увидели.
Кот.
Огромный. Просто гигантский. Серый, как грозовая туча, с мощными лапами, толстой шеей и мордой, на которой было написано: «Я здесь хозяин, а вы все — моя еда».
Он сидел над нашими мисками и жрал. Жрал наш корм. Жрал, не обращая на нас никакого внимания.
— Эй! — крикнул Сиях, выходя вперед. — Ты что делаешь? Это наше!
Серый даже не повернул головы. Он только покосился на нас одним глазом — и в этом взгляде было столько презрения, что я почувствовал, как мои лапы прирастают к земле.
— Цыц, мелочь, — прорычал он с набитым ртом. — Жрать мешаете.
Из кустов выскочила Сита. Она была храбрее нас — или просто глупее.
— Убирайся отсюда! — зашипела она, выгибая спину. — Это наша территория! Наши люди! Наша еда!
Серый медленно, очень медленно, повернул к ней голову. Он дожевал кусок, облизнулся и сказал:
— Слушай, серая. Ты красивая, спору нет. Но если ты сейчас не заткнешься, я из этой красоты сделаю половой коврик. Поняла?
Сита замерла. Ее храбрость мгновенно испарилась.
— Так-то лучше, — хмыкнул серый и снова уткнулся мордой в миску.
Мы стояли и смотрели, как он доедает наш завтрак. Сиях дрожал от злости, но не двигался. Я дрожал от страха. Сита спряталась за мою спину.
На крыльце показался Бонифаций. Он медленно спустился по ступенькам, ориентируясь по запаху, и остановился в нескольких шагах от серого.
— Кто ты? — спросил Боня спокойно, без страха.
Серый поднял голову. Он явно удивился — слепой кот его не впечатлил, но заинтересовал.
— Я Гром, — сказал он. — И это теперь моя еда. Вопросы?
— Вопросов нет, — так же спокойно ответил Бонифаций. — Но предупреждаю: здесь живут люди. Большие люди. Они могут не оценить твоих манер.
Гром усмехнулся. По-настоящему, по-кошачьи, обнажив клыки.
— Людей я не боюсь, рыжий. Я сам кого хочешь напугаю.
Он доел последний кусок, облизал лапу, умылся и, не сказав больше ни слова, исчез в кустах.
Мы остались стоять над пустыми мисками.
— Это конец, — прошептал Сиях. — Он будет приходить каждый день.
— Будет, — согласился Бонифаций. — Но не вечно.
Мы не поняли, что он имел в виду. Но очень скоро поняли.
Гром приходил каждый день. Иногда утром, иногда вечером. Он жрал нашу еду, пил нашу воду и даже спал на нашем самом теплом месте у стены дома. Если кто-то из нас пытался возражать, он просто бил лапой. Без злости, без ненависти — так, для порядка. Но бил больно.
Я однажды попробовал подойти к миске, когда он ел. Он даже не посмотрел на меня. Просто выпустил когти и полоснул по воздуху перед моим носом. Я отлетел на три метра и долго сидел под кустом, зализывая царапину на носу.
— Не лезь, — посоветовал Сиях. — Я уже пробовал. Бесполезно.
Мы привыкли. Мы ждали, пока Гром наестся, и только потом доедали остатки. Иногда остатков не было. Тогда мы шли к дому и жалобно мяукали под дверью, надеясь, что мама или папа дадут нам добавку.
Однажды случилось то, что мы запомнили надолго.
Папа вышел на крыльцо. Просто так, подышать воздухом. А Гром в этот момент как раз пробирался к мискам. Он шел через кусты, не глядя по сторонам, и вдруг…
Дверь распахнулась.
Гром замер. Папа замер. Мы замерли.
А потом Гром рванул.
Он вылетел из кустов как ракета. Прямо на крыльцо. Прямо мимо папы. Он чуть не снес дверь с петель, пронесся через прихожую и исчез где-то в глубине дома. Мы только и увидели его пушистый серый хвост, мелькнувший в темноте.
Папа от неожиданности присел и схватился за сердце.
— Ах ты ж… — выдохнул он. — Это что сейчас было?
Мы с Сияхом переглянулись. Нам было и страшно, и смешно одновременно. Гром, наш грозный Гром, который всех нас бил и ел нашу еду, испугался папы? Вот так просто?
Гром вылетел из дома через заднюю дверь через три секунды. Мы видели, как он несется через сад, перепрыгивает через забор и исчезает в кустах за пределами участка.
— Уф, — выдохнул Сиях. — Кажется, мы его больше не увидим.
— Вряд ли, — покачал головой Бонифаций, который наблюдал за всей этой сценой со своего места на крыльце. — Такие коты просто так не сдаются.
И он оказался прав.
На следующий день Гром вернулся.
Он сидел на заборе и смотрел на дом. Ждал. Высматривал. Когда папа вышел во двор, Гром спрыгнул с забора и… попятился. Но не убежал. Просто сел на почтительном расстоянии и стал ждать, пока папа уйдет.
— Смотрите, — шепнула Сита. — Он боится, но все равно пришел.
Папа заметил его.
— А, это ты, серый разбойник, — сказал он без злости. — Вчера напугал меня до чертиков. Ну и чего тебе надо?
Гром сидел и смотрел. Он не понимал слов, но понимал интонацию. Папа говорил спокойно. Папа не гнался за ним с метлой. Папа не кидал камни.
— Ладно, — вздохнул папа. — Есть хочешь, поди. Вечно голодный, боевой кот. И не кастрированный, сразу видно.
Он зашел в дом и вынес миску с едой. Поставил на землю, отойдя подальше.
— Ешь, раз пришел. Только наших не трогай, договорились?
Гром смотрел на миску. Смотрел на папу. Смотрел на нас. А потом медленно, очень медленно, подошел и начал есть.
Мы сидели в кустах и наблюдали.
— Он теперь будет жить с нами? — спросил я шепотом.
— Не знаю, — ответил Сиях. — Но похоже, папа его принял.
С тех пор Гром стал приходить регулярно. Он уже не дрался с нами. Он просто приходил, ел из отдельной миски, которую папа ставил специально для него, и уходил. Иногда он сидел на заборе и смотрел на сад. Иногда лежал под деревом и грелся на солнце. Он больше не бил нас. Он просто… был.
— Он охраняет дом, — сказал однажды Бонифаций. — Чужих котов теперь не будет. Он их всех разгонит. А своих не трогает. Так что считайте, что у нас появился сторож.
— Но он страшный, — пискнула Сита.
— Страшный — значит надежный, — философски заметил Боня. — Лучше иметь такого друга, чем такого врага.
Я смотрел на Грома, который лежал под деревом, положив голову на лапы, и думал: а ведь Бонифаций прав. Гром больше не враг. Он просто… большой, лохматый и немного дикий. Но свой.
Наверное, так и появляются настоящие семьи. Не сразу. Не вдруг. А постепенно, когда даже самые страшные враги становятся теми, кто будет защищать твой дом.
Я подошел к Грому и сел рядом. Не слишком близко, чтобы не злить. Просто сел и стал смотреть в ту же сторону, куда смотрел он.
Он покосился на меня, но ничего не сказал.
И этого было достаточно.
Глава шестая,
в которой у Грома появляется имя, а у нас — загадка
Мы звали его Гром. Потому что он был большой, серый и грозный, как туча перед грозой. Когда он появлялся в саду, даже птицы замолкали. Даже ветер, кажется, стихал. Он был воплощением силы и опасности.
Но однажды мама вышла на крыльцо, посмотрела на него долгим взглядом и сказала:
— Да это же Сильвер.
Мы с Сияхом переглянулись. Сита навострила уши. Даже Бонифаций приподнял голову.
— Сильвер? — переспросил папа, выходя следом. — Тот самый?
— Тот самый, — кивнула мама. — Смотри, у него глаза нет. Левого. Я думала, он просто жмурится, а это шрам. Видишь?
Мы все уставились на Грома. То есть Сильвера. Он сидел на своем обычном месте — под старым дубом, откуда было видно и миски, и дверь, и весь сад сразу. И тут я заметил то, чего не замечал раньше: левый глаз у него был закрыт. Не прищурен, а именно закрыт, и над ним тянулся тонкий белый шрам, почти незаметный в серой шерсти.
— В боях потерял, — тихо сказал папа. — Боевой кот. Живет на улице, дерется за территорию, за еду, за кошек. Такие долго не живут обычно.
— А этот живет, — мама покачала головой. — И к нам повадился.
Сильвер сидел и смотрел на них своим единственным глазом. Спокойно, без страха, но и без вызова. Просто смотрел.
— Сильвер, — сказала мама, будто пробуя имя на вкус. — Серебряный. Подходит тебе.
Кот моргнул. Может, понял, может, нет. Но что-то в его взгляде изменилось.
С тех пор мы стали звать его Сильвером. Сначала по привычке срывалось «Гром», но потом привыкли. Сильвер так Сильвер. Для такого кота даже имя должно быть особенным.
Он был странный, этот Сильвер.
Он приходил не каждый день. Иногда пропадал на два-три дня, иногда на неделю. Возвращался всегда голодный, грязный, часто с новыми царапинами и ранами. Шерсть у него была вечно свалявшаяся, пахло от него так, что мы, коты, и то морщились, а люди зажимали носы.
— Фу, Сильвер, — говорила мама, ставя ему миску. — Ну где ты опять лазил? На помойке? В подвалах?
Сильвер не отвечал. Он ел. Жадно, быстро, иногда рыча на пустоту, будто кто-то пытался отобрать у него еду. А потом уходил.
Но с каждым разом он задерживался чуть дольше. То посидит под деревом лишний час. То подремлет на солнышке. То просто понаблюдает за нами, как мы играем в саду.
— Он привыкает, — заметил как-то Бонифаций. — Осторожно, по чуть-чуть, но привыкает. Такие коты не доверяют просто так. У них доверие надо заслужить.
— А мы заслужили? — спросил я.
— Пока не знаю, — покачал головой Боня. — Но процесс идет.
Однажды Сильвер пришел такой, что мы все ахнули.
Он буквально ввалился в сад, припадая на переднюю лапу. Шерсть на боку была вся в крови, одно ухо разодрано в клочья, а хромал он так сильно, что каждый шаг давался ему с трудом.
— Мама! — закричал я по-кошачьи, хотя она меня не слышала. — Мама, скорее!
Мама вышла на крыльцо и сразу всё поняла.
— Ой, Сильвер, — выдохнула она. — Кто ж тебя так?
Она подошла к нему медленно, очень медленно, говоря что-то успокаивающим голосом. Сильвер смотрел на нее своим единственным глазом, и в этом взгляде было всё: боль, страх, недоверие… и надежда.
Она протянула руку.
Я зажмурился. Я думал, он сейчас ударит лапой, выпустит когти, зашипит, убежит. Он же дикий. Он же никому не дает себя трогать.
Но Сильвер… не тронулся с места.
Мама осторожно взяла его больную лапу. Сильвер дернулся, но не отнял. Только зашипел тихо-тихо, скорее от боли, чем от злости.
— Тише, тише, — приговаривала мама. — Сейчас посмотрим, что у тебя тут.
Я сидел в кустах и буквально кричал внутри: «Ему же больно! Зачем ты трогаешь?!» Но Сильвер терпел. Он смотрел на маму, и в его единственном глазу я видел что-то невероятное — доверие.
Он доверял ей.
Мама ушла в дом и вернулась с аптечкой. Достала какую-то мазь, ватку, бинты. Сильвер лежал на траве, тяжело дыша, и позволял ей обрабатывать свои раны. Он даже когти не выпустил. Ни разу.
— Какой ты молодец, — шептала мама. — Какой терпеливый. Кто ж тебя так? С собаками подрался? С другими котами?
Сильвер молчал. Но когда мама закончила и погладила его по голове, он вдруг… перевернулся на спину.
Мы все ахнули.
Сильвер — и на спине. Сильвер — и подставляет живот. Это же полное доверие! Это же «я твой, делай со мной что хочешь»!
Мама засмеялась и почесала ему пузо. Сильвер жмурился от удовольствия и даже, кажется, пытался мурчать. Правда, получалось у него плохо — мурчалка, видимо, давно не использовалась и заржавела.
— Ну вот, — сказала мама. — А говорили — дикий. Просто никто тебя не гладил никогда.
С этого дня Сильвер начал меняться.
Он все так же приходил не каждый день, но теперь, если мама или папа выходили во двор, он не прятался. Он подходил. Иногда сам, иногда после того, как его звали. Он давал себя гладить, подставлял голову и даже терся о ноги.
Но при этом он оставался Сильвером. В нем всегда чувствовалась эта грань: «Я с вами, я вас уважаю, но границ не переходите».
Когда мама пыталась взять его на руки, он мягко, но настойчиво уворачивался. Когда папа слишком долго чесал за ухом, Сильвер отодвигался ровно настолько, чтобы сохранить дистанцию.
— Он как настоящий джентльмен, — смеялась мама. — Соблюдает этикет.
— Или как старый воин, — добавлял папа. — Который помнит, что враги могут быть везде. Даже среди друзей.
А однажды случилось то, что поразило меня до глубины души.
Сильвер лежал под дубом, мы с Сияхом играли рядом. Вдруг Сиях слишком близко подбежал к нему, запнулся и упал прямо на Сильвера.
Я замер. Сейчас будет взрыв. Сейчас Сильвер вскочит, зашипит, ударит…
Ничего не случилось.
Сильвер открыл свой единственный глаз, посмотрел на растерянного Сияха, фыркнул и… лизнул его в ухо.
Один раз. Коротко. Будто сказал: «Живи, мелочь».
А потом снова закрыл глаз и продолжил дремать.
Мы с Сияхом переглянулись. Сита, наблюдавшая с крыльца, приоткрыла рот от удивления. Бонифаций одобрительно качнул хвостом.
— Он принял нас, — тихо сказал Боня. — Не как чужих. Как младших. Как тех, кого надо защищать.
— Но он же дикий! — пискнула Сита.
— Дикий, — согласился Бонифаций. — Но свое он уже выбрал. Он выбрал этот дом. Этих людей. И нас заодно. Просто пока не говорит об этом вслух.
Я посмотрел на Сильвера. Он лежал под дубом, серый, огромный, одноглазый, весь в шрамах, и казался мне самым красивым котом на свете.
Потому что внутри него, глубоко-глубоко, там, где никто не видел, жило что-то настоящее. Что-то, что он отдавал нам по кусочкам. Понемногу. Осторожно.
Как доверие.
Как дружбу.
Как семью.
Глава седьмая,
в которой нас предали, а потом всё объяснили
Этот день начинался обычно. Солнце светило, птички пели, Сиях с утра уже успел дважды стукнуть меня лапой за то, что я занял его любимое место на подоконнике. Мы позавтракали, подрались, помирились и улеглись досыпать на веранде.
Жизнь была прекрасна.
А потом случилось ОНО.
Я даже не понял сначала, что происходит. Мама подошла ко мне сзади — ну, подошла и подошла, я же свой, я доверяю — и вдруг… хоп! Меня подхватили, засунули в какую-то тесную сумку и застегнули молнию.
— Мя-а-а-а! — заорал я, но молния уже закрылась, и я оказался в темноте.
Рядом, в такой же сумке, орал Сиях. Мы перекрикивались через стенку сумки:
— Ики! Ты где?!
— Не знаю! Меня засунули! Это конец!
— Нас предали! Я всегда знал, что людям нельзя доверять!
— Мама! Ма-а-а-ма!
Потом нас куда-то понесли. Я слышал шаги, потом звук открывающейся машины, потом меня куда-то поставили, и всё загудело. Машина поехала.
Я сидел в этой дурацкой сумке и трясся. В прямом смысле — трясся от страха и от того, что машина тряслась на дороге. В животе всё переворачивалось. Я пытался продрать когтями ткань, но она была какая-то непробиваемая.
— Сиях! — крикнул я. — Ты жив?!
— Жив! — донеслось откуда-то справа. — Но если выживу — укушу папу! И маму! И вообще всех!
Ехали долго. Целую вечность. Мне казалось, что нас везут на край света, чтобы там бросить. Как ненужных котят. В коробке. Под дождем.
Я вспомнил, как Боня рассказывал про свое спасение, и мне стало совсем плохо. Неужели и нас сейчас выбросят?
Машина остановилась. Нас снова понесли. Я слышал какие-то голоса, шаги, потом открылась дверь, и запахло… странно. Лекарствами. Чистотой. Чем-то неприятным, от чего хотелось чихать.
Меня вытащили из сумки.
Я огляделся. Мы были в какой-то комнате, белой-белой, с ярким светом. Передо мной стояла девочка в белой одежде и улыбалась.
— Ой, какие красивые черные котики! — сказала она.
— Не подходи! — заорал я. — Я тебя укушу! Я дикий! Я опасный!
Девочка не поняла. Она взяла меня на руки, и тут я увидел, как папа и мама… уходят. Они просто взяли и пошли к двери!
— Стойте! — закричал я. — Вы куда?! Вернитесь! Не бросайте меня!
Мама обернулась, посмотрела на меня грустными глазами и сказала:
— Мы скоро вернемся, малыш. Потерпи.
И ушла.
Дверь закрылась.
Меня предали.
Я закричал. Я орал так громко, как никогда в жизни. Я вырывался, пытался царапаться, кусаться — но девочка держала крепко. А потом мне сделали укол.
И всё исчезло.
…
Я не знаю, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, целая жизнь.
Я открыл глаза и ничего не понял. Вокруг было мутно, голова кружилась, а под хвостом …что-то болело. Я попробовал пошевелиться и понял, что лежу на чем-то мягком, а рядом…
— Мама? — прошептал я.
Она сидела рядом. Моя мама. Настоящая. Живая. Она гладила меня по голове и улыбалась.
— Проснулся, малыш? — спросила она тихо. — Всё хорошо. Мы скоро поедем домой.
Я попытался сесть, но боль пронзила все тело, и я снова упал.
— А-а-а-а! — заорал я. — Меня порезали! Меня убили! Я умираю! Мама, я умираю!
Я орал, как недорезанный. Потому что я и был недорезанный. Меня разрезали! Меня зашили! Что они со мной сделали?!
Мама пыталась меня успокоить, гладила, говорила что-то ласковое, но я не слышал. Я орал. Орал так, что, наверное, в соседних домах коты проснулись.. Рядом в такой же лежанке очнулся Сиях. Он посмотрел на меня мутными глазами и заорал тоже.
Мы орали дуэтом. Кошачий хор имени Икинджи и Сияха.
— Что они сделали с нами?! — вопил я.
— Нас разрезали! — вторил Сиях.
— Нас предали! Разрезали и зашили обратно!
— Зачем?! За что?!
Мама и папа переглянулись и почему-то засмеялись. Вот как они могли смеяться, когда у нас такая трагедия?!
Потом нас снова засунули в сумки, отнесли в машину и повезли. Всю дорогу я орал. У меня все болело, кружилась голова, я не мог сидеть, и я был абсолютно, стопроцентно уверен, что жизнь кончена.