- -
- 100%
- +
Но когда нас привезли домой и выпустили на траву, что-то изменилось.
Трава пахла так же. Солнце светило так же. Веранда была на месте. Бонифаций дремал на крыльце. Сита выглядывала из кустов. Старый Блэк даже не пошевелился — ему вообще было все равно.
Я сделал шаг. Потом другой. Под хвостом болело, но терпимо. Я дошел до своей миски — в ней была свежая вода. Я попил. Потом лег на траву и закрыл глаза.
Дом.
Я дома.
Через пару дней я пришел в себя. Я научился ходить осторожно, чтобы не было больно. Сиях тоже оклемался, и мы даже пару раз попытались подраться, но быстро поняли, что драка сейчас — плохая идея.
А вечером Бонифаций позвал нас на серьезный разговор.
— Садитесь, мелкие, — сказал он. — Рассказывайте, что было.
Мы с Сияхом наперебой начали жаловаться. Как нас засунули в сумки, как увезли, как бросили, как резали, как зашивали, какой ужас, какой кошмар.
Бонифаций слушал молча. Когда мы закончили, он вздохнул и сказал:
— Глупые вы еще. Это не предательство. Это забота.
Мы переглянулись.
— Чего-чего?
— Вас возили к ветеринару, — объяснил Боня. — Это такой доктор для котов. Он сделал вам прививки — чтобы вы не болели. И еще… — он сделал паузу. — Вас кастрировали.
— Чего сделали? — не понял я.
— Ка-стри-ро-ва-ли, — по слогам повторил Боня. — Это такая операция. Чтобы вы не дрались за кошек, не орали по ночам и не метили всё подряд.
— А… это больно? — спросил Сиях.
— Сначала больно. Потом проходит. А главное — теперь вы будете спокойнее. И жить дольше. И люди вас больше любить будут, потому что от вас не будет пахнуть, как от тех диких котов.
Я задумался. Вспомнил Сильвера. Он же не кастрированный, папа говорил. И что? Он дерется, пропадает, приходит весь в ранах.
— А Сильвер? — спросил я.
— Сильвер — другое дело, — покачал головой Боня. — Он уже взрослый. Он сам выбрал свою жизнь. А вам люди дали шанс на хорошую, спокойную жизнь. Без драк, без голода, без холода. Это не предательство. Это забота.
Я снова задумался. Забота? Ну, не знаю. Резать по живому и называть это подарком… Странные у людей представления о заботе.
Но потом я посмотрел на миску с едой. На теплую веранду. На маму, которая вышла и помахала нам рукой. На папу, который нес нам вкусняшки.
И понял: Боня прав.
Они нас не предали. Они нас спасли. По-своему, по-человечески, странно и больно, но спасли.
— Ладно, — сказал я. — Жить будем.
— Жить будем, — согласился Сиях. — Только я все равно обиделся. Хотя бы предупредили.
— А если бы предупредили, ты бы пошел? — спросил Боня.
Сиях задумался. Потом честно ответил:
— Нет.
— Вот видишь. Поэтому и не предупреждают. Иногда любовь — это сделать больно, чтобы потом было хорошо.
Я посмотрел на Боню. Огромный, слепой, мудрый. Он столько всего знает. И столько всего понимает.
— Боня, — спросил я. — А тебя тоже… того?
Он усмехнулся.
— Меня? Конечно. Меня просто спасли и оставили жить. Но я своих котят никогда не имел, так что разницы особой нет.
Мы посидели молча. Солнце садилось за крышу. Сильвер, как обычно, лежал под дубом и наблюдал за садом своим единственным глазом. Сита мурлыкала на подоконнике. Старый Блэк, кажется, даже не заметил, что мы весь день отсутствовали.
А я вдруг понял, что это и есть счастье.
Просто лежать на теплой траве, чувствовать, как стихает боль, и знать, что завтра будет новый день. И еда. И игры. И мама, которая погладит.
И никаких больше сумок.
Надеюсь.
Глава восьмая,
в которой Сиях решил, что он птица, а папа — альпинист
В нашей кошачьей жизни бывают дни спокойные, а бывают… такие.
Этот день начинался обычно. Солнце, трава, птички. Сиях с утра был какой-то нервный. Бегал по саду, задирал голову кверху, на деревья смотрел.
— Чего ты? — спросил я, когда он в пятый раз обежал вокруг беседки.
— Высоко хочу, — ответил он загадочно.
Я не придал значения. Сиях вообще любил говорить загадками. Наверное, от Бонифация набрался.
Мы позавтракали, немного подрались, немного помирились. Сита наблюдала за нами с видом «какие же вы дураки, мальчишки». Боня грелся на солнышке. Блэк, как всегда, где-то там, в своем мире.
А потом Сиях исчез.
Я сначала не заметил. Ну, бегали вместе, а потом я увлекся бабочкой, отвлекся, а когда оглянулся — Сияха нет.
— Сиях! — позвал я. — Ты где прячешься? Выходи, нечестно!
Тишина.
Я обошел сад. Заглянул под кусты, под веранду, даже в будку, где хранили садовые инструменты. Пусто.
— Сита, ты видела Сияха? — спросил я.
— Только что здесь был, — пожала плечами она. — Куда он мог деться?
Мы обыскали весь сад. Боня подключил свой нюх, но даже он не мог понять, куда испарился черный кот.
А потом я поднял голову.
И обомлел.
На крыше беседки сидел Сиях.
Он сидел на самом коньке, вцепившись когтями в дерево, и смотрел вниз круглыми от ужаса глазами.
— Сиях! — заорал я. — Ты как туда залез?!
— Я… я не знаю! — жалобно ответил он. — Я просто прыгнул… думал, допрыгну… а тут высоко!
— Спускайся!
— Не могу! Страшно!
Он попробовал переступить лапами, поскользнулся, и одна черепица с грохотом полетела вниз. Сиях замер, прижав уши.
— Я умру! — завопил он. — Я разобьюсь! Прощай, Ики! Передай маме, что я ее любил!
— Сам передашь! — крикнул я. — Сиди там и не двигайся! Я позову людей!
Я рванул к дому и заорал под дверью так, что, наверное, в соседнем районе услышали. Мама выскочила сразу.
— Что случилось? Пожар? Кошка родила? Где?!
Я бегал вокруг нее, подпрыгивал, тыкался мордой в сторону беседки и орал. Мама, к счастью, поняла. Она пошла за мной, и когда увидела Сияха на крыше… она сначала ахнула, а потом почему-то засмеялась.
— Сиях, — сказала она, задрав голову. — Ты как туда залез?
— Мя-а-а-а! — ответил Сиях.
— Ладно, — вздохнула мама. — Папа сейчас придет, будет тебя спасать.
Она ушла в дом и через минуту вышла с папой. Папа посмотрел на Сияха, почесал затылок и сказал то, что мы, коты, запомнили навсегда:
— Ну, блин, козел. Допрыгался.
Он принес лестницу. Большую, тяжелую, которую обычно использовал, чтобы чистить листья в водостоках. Приставил к беседке и начал подниматься.
Сиях увидел папу и… запаниковал.
Он вскочил и попятился по крыше. Черепица загремела, одна плитка сорвалась и чуть не попала папе по голове.
— Стоять! — крикнул папа. — Сидеть! Не двигайся!
Но Сиях его не слушал. Он был в ужасе. Он метался по крыше, скользил, цеплялся когтями, орал дурниной. Папа лез за ним.
— Стой, дурак! — кричал папа. — Я тебя спасаю!
— Мя-а-а-а! — орал Сиях.
— Не ори!
— Мя-а-а-а!
Мы с Ситой сидели внизу и смотрели этот цирк. Даже Боня выполз на крыльцо и прислушивался.
— Чего там? — спросил он.
— Папа гоняет Сияха по крыше, — ответил я.
Боня помолчал, потом сказал:
— Я думал, я всё в этой жизни слышал.
Папа тем временем добрался до конька. Он сидел верхом на крыше, как на лошади, и пытался дотянуться до Сияха. А Сиях перебежал на другой скат и теперь орал оттуда.
— Иди сюда! — звал папа.
— Не пойду! — орал Сиях.
— Сейчас упадешь!
— Не упаду!
— Сейчас я сам упаду!
Мама внизу держалась за живот и смеялась. Слезы текли у нее по щекам.
— Я… я не могу… — всхлипывала она. — Ты посмотри на них!
Папа решил сменить тактику. Он слез с конька и полез по скату туда, где сидел Сиях. Медленно, осторожно, цепляясь за черепицу.
Сиях понял, что деваться некуда. Он забился в самый угол, где крыша соединялась со стеной, и приготовился к смерти.
Папа подполз, протянул руку и схватил его за шкирку.
— Ага! Попался! — сказал он с победой в голосе.
Сиях заорал так, будто его режут. Но папа держал крепко. Он сунул кота под мышку и начал спускаться.
Это было самое смешное зрелище в моей жизни. Папа, огромный, сидит на крыше, спускает ноги вниз, ищет ступеньку лестницы, а у него под мышкой торчит черный кошачий зад и хвост, который хлещет во все стороны.
— Держись! — кричала мама снизу.
— Держусь! — кряхтел папа.
— Мя-а-а-а! — верещал Сиях.
Наконец папа спустился. Он поставил Сияха на землю, и тот сразу же рухнул на траву, раскинув лапы в стороны.
— Всё, — выдохнул папа. — Я слишком стар для такого экстрима.
Он сел рядом с Сияхом и тяжело дышал. Мама подошла, погладила папу по голове, потом Сияха.
— Герой, — сказала она папе. — Спас кота.
— Идиот, — сказала она Сияху. — Чуть папу не угробил.
Сиях лежал и смотрел в небо. В его глазах читалось: «Я видел смерть. Она была близко. Но я выжил».
Я подошел и ткнул его носом.
— Живой?
— Кажется, — прошептал он. — Ики, это было страшно.
— А я тебе говорил — не лезь на крышу.
— Я не лез. Я прыгнул. Думал, допрыгну до ветки, а ветка не допрыгнулась.
Я вздохнул. С этим котом точно что-то не так.
Вечером мы все сидели на веранде. Сиях прижимался ко мне боком и дрожал. Папа сидел в кресле с чашкой чая и периодически потирал спину.
— У меня теперь всё болит, — жаловался он маме. — Я неделю буду отходить.
— Зато какой опыт, — улыбалась мама. — Теперь ты умеешь спасать котов с крыш.
— Я вообще-то хотел спокойную старость, — бурчал папа.
Бонифаций, который всё слышал, повернул голову в их сторону и сказал:
— Спокойная старость бывает только у тех, у кого нет котов.
Мама и папа засмеялись. А мы с Сияхом переглянулись.
Он прав, наш Боня. Абсолютно прав.
С тех пор Сиях на крыши больше не лазает. Он теперь даже на забор смотрит с подозрением.
А папа иногда подходит к беседке, задирает голову и говорит:
— Нет, ну надо же было такому случиться…
И уходит, качая головой.
Мы делаем вид, что не понимаем, о чем он.
Но на самом деле понимаем.
Это любовь.
Странная, человеческая, но любовь.
Глава девятая,
в которой мы расследуем преступление века
Это утро началось с крика.
Я еще спал, свернувшись калачиком на своем любимом месте у двери, когда мама вдруг заорала так, что я подпрыгнул на полметра и врезался головой в косяк.
— А-а-а-а! — кричала мама. — Что это?!
Я выбежал на крыльцо и замер.
На крыльце лежала птица.
Мертвая.
Самая настоящая мертвая птица — серая, с растрепанными перьями, без признаков жизни.
— Ой, — сказал я вслух. — Вот это да.
Из дома вылетел папа. Он посмотрел на птицу, потом на меня, потом снова на птицу.
— Кто? — спросил он строго.
— Не я! — быстро сказал я. — Честное кошачье, не я!
Подбежал Сиях, заспанный, с прижатыми ушами.
— Чего орут? Пожар? Еда? Что за птица? Я не ел!
— Это ты принес? — папа посмотрел на него.
— Я?! — Сиях аж поперхнулся. — Зачем мне это? Я вообще мышей боюсь! А птиц — тем более! Они летают и клюются!
Из кустов вылезла Сита. Она потянулась, зевнула и только потом заметила птицу.
— Ой, — сказала она. — Красивая. Мертвая. Кто убил?
— Вот и я хочу знать! — мама всплеснула руками. — Кто из вас притащил эту бедолагу?
Мы переглянулись. Сиях — не я. Сита — не я. Я — не я.
— Может, Боня? — предположил я шепотом.
— Боня слепой! — фыркнул Сиях. — Он птицу поймать не сможет, даже если она сама ему в лапы сядет. Он ее не увидит.
— Блэк?
Мы посмотрели на старика Блэка. Он лежал на своем обычном месте, даже не пошевелился. Если бы он притащил птицу, он бы, наверное, умер от такого подвига.
— Сильвер? — спросила Сита.
Мы все уставились под дуб.
Сильвер сидел на своем месте и смотрел на нас единственным глазом. Выражение его морды было совершенно непроницаемым.
— Сильвер, это ты? — крикнул я.
Он медленно, очень медленно, отвернулся и стал смотреть в другую сторону.
— Это он! — заорал Сиях. — Смотрите, он отворачивается! Это он!
Мама тоже посмотрела на Сильвера.
— Сильвер, — сказала она строго. — Это твоих лап дело?
Сильвер сделал вид, что не слышит. Он вообще был мастер делать вид, что не слышит, когда ему что-то не нравилось.
Папа вздохнул.
— Ладно, — сказал он. — Кто бы это ни был, птицу надо убрать.
Он взял совок, сгреб мертвую птицу и унес в мусорку.
Мы остались сидеть на крыльце и думать.
— Это не Сильвер, — сказал вдруг Бонифаций.
Мы обернулись. Боня вышел на крыльцо и сел рядом, принюхиваясь.
— Почему ты думаешь? — спросил я.
— Потому что Сильвер — боевой кот, — объяснил Боня. — Он дерется с котами, с собаками, с кем угодно. Но птицы… птицы — это не его. Слишком мелко. Слишком просто. Он бы постеснялся.
— А кто тогда?
Боня задумался.
— Есть кто-то еще. Кого мы не знаем. Кто приходит, когда мы спим, и оставляет подарки.
Мы переглянулись. От этих слов стало немного жутко.
— Тайный кот? — прошептал Сиях.
— Или не кот, — загадочно сказал Боня.
— А кто? — Сита расширила глаза.
Боня помолчал, потом изрек:
— Собака.
Мы все дружно фыркнули. Собака? Наш двор? Собака, которая приносит мертвых птиц? Да ну, бред.
— Ладно, — сказал я. — Будем следить.
Три дня мы следили.
Каждую ночь мы по очереди дежурили на крыльце. Сиях дежурил первую ночь — и уснул через полчаса. Сита дежурила вторую — но испугалась летучей мыши и убежала в дом. Я дежурил третью — и ничего не увидел, кроме того, что луна очень яркая и спать хочется ужасно.
А на четвертое утро птица снова лежала на крыльце.
— Та-а-ак, — сказал папа, выходя и натыкаясь на дохлую птицу. — Это уже система.
Мы сидели вокруг птицы, как следователи на месте преступления. Сильвер по-прежнему делал вид, что он тут ни при чем. Блэк, кажется, вообще не заметил, что что-то происходит.
— Надо ставить камеру, — решила мама.
— Какую камеру? — удивился папа.
— Видеокамеру. Смотреть, кто ночью приходит.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Я хочу знать, кто нам делает такие… подарки.
Папа вздохнул, но спорить не стал. Вечером он принес какую-то маленькую коробочку, прикрепил ее над дверью и сказал:
— Ну всё. Завтра узнаем.
Ночь была долгой. Мы с Сияхом прилипли к окну, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. Бонифаций сидел рядом и прислушивался.
— Слышу шаги, — сказал он вдруг. — Легкие. Осторожные.
Мы замерли.
На крыльце что-то шевельнулось.
— Кто там? — прошептал я.
— Не видно, — прошептал в ответ Сиях. — Темно.
Шорох прекратился. Потом раздался тихий стук — будто что-то упало на деревянный пол.
— Положил! — заорал я. — Он положил!
Мы бросились к двери, но дверь была закрыта. Пришлось ждать утра.
Утром мы вылетели на крыльцо первыми.
На полу лежала птица. Свежая. Только что убитая.
А рядом с птицей сидел… Сильвер.
Мы замерли.
Сильвер посмотрел на нас своим единственным глазом, потом перевел взгляд на птицу, потом снова на нас.
— Это ты? — спросил я, не веря своим глазам.
Сильвер молчал.
— Ты приносишь птиц?
Молчание.
— Зачем?
И тут Сильвер сделал нечто невероятное. Он пододвинул птицу лапой ближе к двери. Прямо к тому месту, куда мама обычно ставила его миску.
Бонифаций, который тоже вышел на крыльцо, вдруг засмеялся. По-кошачьи, усмешкой.
— Я понял, — сказал он. — Сильвер вас подкармливает.
— Чего?! — вскрикнули мы с Сияхом хором.
— Он думает, что вы мелкие и беспомощные. Что сами не можете поймать еду. Он приносит вам добычу. Как котятам.
Мы уставились на Сильвера.
Одноглазый, битый, дикий кот, который никого не подпускает ближе чем на метр, — приносит нам птиц. Потому что считает нас мелкими и беспомощными.
— Сильвер… — сказал я растроганно. — Ты… ты заботишься о нас?
Сильвер фыркнул, отвернулся и пошел под свой дуб. Но по дороге он чуть замедлил шаг и едва заметно мотнул хвостом.
Этот жест мы уже знали. Он значил: «Да, но не берите в голову, я крутой и вообще это случайно».
Мама вышла на крыльцо, увидела птицу, потом Сильвера под дубом, и вдруг всё поняла.
— Ах ты, — сказала она тихо. — Это ты нам подарки носишь?
Сильвер сделал вид, что не слышит.
Мама подошла к нему, села рядом на траву и погладила его по голове.
— Спасибо, Сильвер, — сказала она. — Ты настоящий охотник. Самый лучший.
Сильвер жмурился от удовольствия, но вида не показывал. Он был крутой. Он был дикий. Он просто заботился о своей странной семье — людях и котах, которые не умеют ловить птиц.
С тех пор птицы на крыльце появляются регулярно. Мы уже привыкли. Мама вздыхает, папа ворчит, но убирает.
А мы с Сияхом иногда подходим к Сильверу и говорим:
— Спасибо, дядя. Ты крутой.
Он молчит. Но хвостом виляет чуть-чуть.
По-нашему, по-кошачьи, это значит: «Я вас люблю, дуралеи».
И мы знаем, что он нас любит. И мы его любим.
Глава десятая,
в которой Мурка возвращается (и снова уходит, но теперь мы знаем, что она есть)
После истории с птицами мы немного успокоились. Сильвер продолжал приносить свои «подарки», папа продолжал их убирать, мама продолжала ворчать. Всё шло своим чередом.
А потом однажды утром мы нашли на ступеньках крыльца мышь.
Маленькую. Серенькую. Мёртвую.
Она лежала аккуратно, почти красиво, как будто её специально положили — головой к двери, хвостиком вниз.
— Опять, — вздохнула мама, выходя с кофейной кружкой. — Ну кто же это?
— Наверное, Сильвер, — предположил папа, выглядывая из-за её плеча.
Мы все посмотрели под дуб. Сильвер лежал на своём обычном месте, но я заметил — он приоткрыл свой единственный глаз и наблюдал за нами.
— Это не Сильвер, — сказал я тихо.
— Почему ты думаешь? — спросила Сита.
— Потому что Сильвер приносит птиц. Он гордый охотник, ему мыши… как бы это сказать… не его уровень.
— Мелковато, — кивнула Сита. — Да, Сильвер бы не стал. Он мышей не ловит.
Мы снова посмотрели на Сильвера. Он сделал вид, что дремлет, но уголки его усов чуть приподнялись — как будто он улыбался.
— Кто же тогда? — спросил Сиях, подходя и нюхая мышь. — Может, у нас завёлся ещё один тайный охотник?
Боня, который тоже выполз на крыльцо, понюхал воздух и сказал:
— Мышь пахнет полем. И… не одна.
— Что значит «не одна»? — мы все уставились на него.
— Была ещё одна. Другая. Живая. И кто-то, кто её нёс. Свой.
— Свой? — переспросил я.
— Свой, — повторил Боня загадочно. — Подождите. Всё узнаете.
Мы ждали.
Вечером, когда солнце уже садилось и сад наполнился розовым светом, мама вышла на крыльцо подышать воздухом. Я сидел рядом, греясь на ещё тёплых досках.
И вдруг я увидел её.
На краю сада, у самой калитки, сидела кошка. Черепахового окраса, пушистая, с белой грудкой и большими зелёными глазами. Она сидела и смотрела на дом. В её взгляде было что-то знакомое и одновременно чужое — как будто она здесь когда-то была, но давно, очень давно.
— Мама, — я ткнулся её носом в руку. — Смотри.
Мама подняла глаза. И замерла.
— Мурка, — прошептала она. — Господи, Мурка!
Кошка на краю сада чуть шевельнулась, но не убежала. Она смотрела на маму, и в её глазах было столько… всего. Тоска. Надежда. Робость. И ещё что-то — какая-то немая мольба, которую понимаешь сердцем, даже если не слышишь слов.
— Мурка, девочка моя, — мама спустилась с крыльца и медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, пошла к ней. — Ты жива. Ты вернулась.
Мама говорила, а голос у неё дрожал. Я видел, как блестят её глаза в вечернем свете. Она боялась спугнуть Мурку, боялась, что та сейчас развернётся и исчезнет — как тогда, много лет назад, когда приехали гости с собакой.
— Мурка, — повторила мама, опускаясь на колени. — Мурка, милая…
Мурка сделала шаг навстречу. Потом ещё один. Она шла осторожно, будто боялась, что это сон. Будто не верила, что её всё ещё помнят, всё ещё ждут, всё ещё любят.
Когда мама протянула руку, Мурка не отшатнулась. Она ткнулась носом в мамины пальцы — сначала робко, чуть касаясь, а потом сильнее, будто проверяла, настоящие ли они. И замурчала.
Тихо. Еле слышно.
Но я слышал.
Это было мурчание кошки, которая нашла то, что искала много месяцев. Которая прошла через страх, холод, одиночество — и вот она снова дома.
— Где же ты пропадала? — шептала мама, гладя её. — Мы же думали… мы же искали… Мы думали, ты погибла.
Мурка тёрлась о её ноги, оставляя на джинсах свою серую шерсть. Она была худая, слишком худая, шерсть свалялась, рёбра проступали под кожей. Но в её глазах горел огонь — тот самый, который был у неё когда-то, когда она впервые пришла к нашему дому и решила остаться.
Мама заплакала. Тихо, беззвучно, и слёзы текли по её щекам, а она всё гладила и гладила Мурку, приговаривая:
— Живая. Моя девочка. Живая.
Мы, коты, сидели на крыльце и смотрели. Сита прижалась ко мне — у неё на глазах тоже блестело. Боня слушал и улыбался. Даже Блэк выглянул из своего угла и замер, глядя на эту встречу.
Сиях сидел тихо — впервые за долгое время он не рвался вперёд, не задавал глупых вопросов. Он просто смотрел и, кажется, понимал: сейчас происходит что-то очень важное.
Мурка подняла голову и посмотрела на нас. Её зелёные глаза скользнули по крыльцу — по мне, по Сияху, по Сите, по Боне. Она никого не боялась. Она знала: здесь свои.
— Это наши, — сказал я ей. — Тоже семья. Ты теперь с нами.
Мурка чуть наклонила голову, будто услышала. Потом снова ткнулась носом в мамину ладонь и замурчала громче.
— Пойдём в дом, — сказала мама, вытирая слёзы. — Пойдём, я тебя накормлю. Ты же голодная, бедная.
Она подхватила Мурку на руки — ту, худую, лёгкую, почти невесомую — и понесла в дом. Мурка не сопротивлялась. Она прижалась к маме и закрыла глаза.
Я смотрел им вслед и думал: вот оно, счастье. Когда тебя ждут. Когда помнят. Когда любят даже после долгой разлуки.
В доме мама поставила Мурке самую большую миску. Насыпала самого вкусного корма — того, который обычно берегла для праздников. Поставила рядом мисочку с водой.
— Ешь, — сказала она. — Ешь, моя хорошая.
Мурка ела. Жадно, быстро, будто боялась, что еда исчезнет. Но постепенно, по мере того как живот наполнялся, она замедлялась. Начинала жевать более спокойно, иногда поднимала голову и оглядывалась — проверяла, всё ли в порядке, все ли на месте.
Мама сидела рядом и гладила её. Не отходила ни на шаг.
Мы, коты, осторожно заходили в комнату, знакомились. Сита первой подошла — вежливо, с достоинством.
— Здравствуй, — сказала она. — Я Сита. Добро пожаловать домой.
Мурка посмотрела на неё, чуть прищурилась — и лизнула в ухо. Сита аж растерялась от такой неожиданной ласки, но потом довольно замурчала.
Сиях подошёл следующим. Он важно сел напротив Мурки, расправил усы и сказал:
— Я Сиях. Я здесь главный. Но ты не бойся — я добрый. Иногда.