- -
- 100%
- +
Глава 1. Пробуждение
Боль пришла не сразу. Она накатывала волнами, пульсируя в висках тупым, тяжёлым ритмом. Андрей Корсак открыл глаза и увидел перед собой треснутый пластик крышки криокапсулы.
Трещины шли от правого края к центру, как паутина после удара. Внутри всё горело, словно каждую клетку тела проткнули миллионами ледяных игл. Это было нормально — синдром пробуждения всегда давал о себе знать. Но вот что было ненормально — тишина.
На костяшках — засохшая кровь. Его кровь, тёмная, почти чёрная. Значит, он ударил по куполу изнутри. Значит, его тело проснулось раньше, чем разум, и в панике колотило по стеклу в темноте. Он ничего не помнил об этом, но следы борьбы говорили сами за себя.
Плохой знак, — профессиональная часть его мозга, та, что привыкла собирать данные и делать выводы, уже просыпалась и делала свою работу. Экстренное пробуждение. Повреждение оборудования. Возможно, сбой системы.
Он нашёл рычаг аварийного открытия — красная рукоять справа от головы, там, где всегда, — и потянул.
Купол отошёл с хлопком. Хлынул воздух снаружи — сухой, чуть холоднее, чем хотелось бы, и почему-то пахнущий железом. Андрей медленно сел. Голова поплыла. Он ухватился за края капсулы и несколько секунд просто сидел, позволяя вестибулярному аппарату разобраться с гравитацией.
Обычно пробуждение сопровождалось гулом вентиляции, голосом дежурного офицера, суетой медперсонала. Сейчас же стояла абсолютная, ватная тишина. Слышно было лишь собственное неровное дыхание.
— Система? — хрипло позвал он. — Голосовой интерфейс?
Ответа не последовало. Красная аварийная лампа над дверью мигала, отбрасывая на стены зловещие багровые блики.
Он выбрался из капсулы, ноги подогнулись, и он схватился за соседний модуль, чтобы не упасть. Взгляд скользнул по панели управления. Его рука дрожала, когда он провёл по сенсору.
— Статус капсулы — прохрипел он.
На экране всплыли данные. Всё верно. Он — доктор Андрей Корсак, ксенобиолог. Статус: «Разморозка экстренная. Инициатор: система».
Взгляд упал на таймер миссии. Цифры застыли, невыносимо яркие в полумраке.
Время в полёте: 312 лет 47 дней. До прибытия: 188 лет.
— Что? — Андрей моргнул, надеясь, что это галлюцинация, плод воспалённого мозга после криосна.
Его должны были разбудить за год до посадки. Через двести лет. Почему сейчас? Что случилось за триста лет полёта?
Крио-отсек корабля «Ноев Ковчег-7» был спроектирован так, чтобы потрясать. Это была не просто техническая зона — это был смысловой центр всей миссии, её сердце, её символ. Пять тысяч криокапсул, выстроенных в шестьдесят четыре ряда, уходили вдаль на четыреста метров. Каждая капсула — человек, каждый человек — осколок цивилизации, отправленный в будущее, как семя в мёрзлую почву.
Когда Андрей проходил комиссию перед стартом, инструктор — пожилой офицер с неизменно спокойными глазами — показал ему этот зал сверху, с балкона технического уровня. Пять тысяч капсул светились мягким голубым светом изнутри: в каждой — живой человек, спящий в холоде абсолютного покоя. Это было похоже на город с высоты птичьего полёта, на россыпь огней в ночи.
— Запомни это, — сказал тогда инструктор. — Ты, может быть, последний, кто видит их всех живыми одновременно. В этом есть красота.
Андрей помнил, что тогда эти слова показались ему чрезмерно пафосными.
Сейчас он стоял посреди того же зала и смотрел на капсулы.
Сердце пропустило удар.
Все они были пусты.
Лампы горели тускло, на грани отключения.
Андрей подошёл к ближайшему ряду капсул.
Они были пусты. Это было точно. И следующий ряд. И так до самого горизонта огромного зала.
Не было тел. Не было трупов. Не было людей. Пять тысяч душ, составлявших экипаж «Ноева Ковчега-7», исчезли. Будто их никогда и не существовало.
Только его капсула работала. Только он дышал.
Андрей нашёл медицинский отсек на том же уровне — стандартная планировка, он знал её наизусть — и провёл над собой обследование. Механически, без паники. Паника пришла бы позже; сейчас работал только профессиональный рефлекс: данные, анализ, выводы.
Биохимия — в норме, если не считать лёгкого обезвоживания. Анализ крови — без отклонений. Неврология — в пределах нормы, если не считать мигрени, которая, судя по всему, станет его верным спутником на ближайшие дни. Костяшки правой руки — ссадины, ничего серьёзного.
Он нашёл регидрационный раствор, выпил два пакета. Нашёл разогретый паёк — автоматика медотсека заботливо его подготовила, стандартная процедура при экстренном пробуждении. Он ел не чувствуя вкуса, глядя в стену.
Потом встал и пошёл на мостик.
Он побрёл к капитанскому мостику. Корабль не просто спал — он будто вымер. На стене висел физический календарь — пережиток старой эпохи, который вахтенные заполняли от руки. Последняя запись карандашом, едва различимая, гласила: «Год 15. Мы всё потеряли. Прости нас, кто найдёт».
Андрей вбежал на смотровую палубу. Его мутило от страха и непонимания. Он должен увидеть звёзды. Ориентиры.
Он подошёл к огромному панорамному окну. Космос за стеклом был привычно чёрен. Звёзды висели неподвижно, холодные и равнодушные. Никакого движения, никакой суеты.
Он бросился к консоли астронавигатора. Пальцы, наконец, перестали дрожать.
— Связь с Землёй. Экстренный канал.
Экран мигнул. «Сигнал потерян. Источник не обнаружен. Время задержки сигнала: 113 лет».
— Как потерян? — выдохнул Андрей. — Звезда не может просто исчезнуть.
Он ввёл команду наведения телескопа на координаты Солнечной системы. Механизм гудел целую минуту, разворачивая направляющие.
На экране появилась картинка. В центре — туманность, красивая, но мёртвая. Но там, где должно было быть жёлтое светило, виднелась крошечная, неестественно чёрная точка, окружённая тонким кольцом света.
Андрей был учёным. Он знал, что это такое. Аккреционный диск. След гравитационного коллапса.
Солнце схлопнулось. Или было уничтожено. Это произошло так давно, что свет от катастрофы уже успел обогнать корабль и затеряться в глубинах космоса, а само Событие осталось лишь старой легендой во Вселенной, где больше не было дома.
— Значит, все, — прошептал он. Голос прозвучал чужеродно в пустой рубке.
В этот момент он услышал звук.
Он был настолько неуместен здесь, среди мёртвых машин и безмолвных звёзд, что Андрей сначала не поверил своим ушам.
Музыка. Скрипка.
Мелодия была сложной, глубокой, пронизанной невыразимой тоской. Она пробивалась сквозь гул вентиляции, становясь то громче, то тише.
Бах. Чакона ре минор. Андрей знал это произведение. Виртуозное, требующее безупречной техники, оно звучало сейчас так, словно игрок вложил в него душу, разрывая её на части.
Звук шёл из секции «Альфа» — жилого блока, который по документам должен был быть герметично закрыт.
Андрей не думал об опасности. Страх одиночества перекрыл всё остальное. Если там есть кто-то живой — неважно, сумасшедший ли это офицер или неизвестное существо, — он должен его найти.
Он бежал по коридорам, ведомый звуком. Скрипка вела его всё глубже, в самое сердце корабля, туда, где раньше располагались лаборатории и офицерские каюты.
Музыка оборвалась на высокой, звенящей ноте, повиснув в воздухе вопросом.
Андрей остановился у приоткрытой двери. За ней была темнота, но он чувствовал присутствие. Запах озона и чего-то сладковатого, похожего на аромат цветов, которых не должно было быть на борту стального гиганта.
Он шагнул внутрь.
— Кто здесь? — его голос сорвался на крик.
В глубине комнаты, спиной к нему, у огромного иллюминатора стояла фигура. Женщина. Её силуэт выглядел хрупким на фоне бездны космоса, но осанка была слишком ровной, слишком правильной.
Она медленно обернулась. Свет далёких звёзд упал на её лицо.
Она была невероятно красива. Идеальные черты, бледная кожа, но глаза её глаза не были человеческими. В них не было белков или радужки. Они сияли мягким золотым светом, как два маленьких солнца, погасших миллионы лет назад.
— Ты проснулся, — сказала она. Голос был низким, бархатистым, без тени удивления. — Я думала, ты будешь спать ещё сутки. Мелатонин в капсуле дал сбой.
— Кто ты? — Андрей попятился, нащупывая спиной косяк. — Где экипаж? Что произошло с Солнцем?
Женщина сделала шаг к нему. Её движения были плавными, почти текучими. Она поставила скрипку на старинный стул рядом.
— Столько вопросов, Андрей, — она грустно улыбнулась. — У нас будет очень много времени для ответов.
— Откуда ты знаешь моё имя?
— Я знаю о тебе всё, — она протянула к нему руку. Её ладонь была тёплой, когда она коснулась его ледяных пальцев. — Я ждала тебя триста лет. Меня зовут Лия.
— Ты выжившая? Ты из команды?
Она покачала головой, и золотые всполохи в её глазах дрогнули.
— Нет, Андрей. Я — хранитель этого ковчега. Я — всё, что от него осталось.
Она повернула его к иллюминатору.
— Смотри. Мы подходим к точке невозврата.
Андрей посмотрел вперёд. Прямо по курсу корабля, там, куда указывала её рука, пространство неестественно искривлялось. Звёзды вокруг этой точки дрожали и вытягивались в спирали.
— Это черная дыра? — прошептал он. — Мы летим в неё?
— Не в неё, — тихо сказала Лия, и её пальцы крепче сжали его ладонь. — Сквозь неё. Добро пожаловать на борт, последний человек во Вселенной. Мы летим домой.
Глава 2. Карта
— Мне нужно многое объяснить — Лия вышла в коридор, приглашая за собой.
Андрей пошел следом. Шаги отдавались гулкими звуками в тишине коридоров. По кораблю прошла едва уловимая дрожь, пауза, повторилась, усилилась. Словно запустился и продолжил выполнялся какой-то сложный, многоступенчатый маневр. Иллюминаторов рядом не было, понять, что же происходит снаружи, было нельзя. Внезапно все прекратилось.
Темнота пришла мгновенно.
Не постепенное угасание сознания, как при наркозе или криосне, — а удар. Словно кто-то вырвал из реальности все краски, все звуки, оставив только абсолютное ничто. Последнее, что Андрей успел зафиксировать — пальцы Лии, сильнее сжимающие его ладонь.
Потом — ничего.
Потом — свет.
Не мягкий, не постепенный — хлёсткий и острый, как скальпель. Андрей задохнулся и попытался сесть. Что-то удержало его — тугие ремни, перекрещивавшиеся поперёк груди. Он лежал на узком медицинском ложе в отсеке, который он помнил как малый реанимационный блок — четыре койки у левой переборки, стойки с оборудованием, холодный белый свет люминесцентных панелей. Всё на месте. Всё привычно.
За иллюминатором космос был обычным: бездонно-чёрным, холодным, усыпанным неподвижными точками.
— Не вставай резко, — сказал голос.
Лия сидела у изголовья на стандартном офицерском стуле. Она сидела прямо, ноги сомкнуты, руки на коленях — та самая неестественная, слишком правильная осанка, которую он заметил ещё там, у иллюминатора. В руках у неё ничего не было. Золотые глаза смотрели на него без мигания, но в них было что-то, что Андрей не взялся бы назвать. Тревога? Облегчение? У машин не бывает облегчения. У машин не бывает тревоги.
— Сколько я был без сознания? — прохрипел он.
— Семнадцать часов и тридцать две минуты.
— Что это было?
Она не ответила сразу. Взяла со стойки стакан с водой, протянула ему. Движение было точным и аккуратным — ни лишнего жеста, ни лишней секунды.
— Мы прошли первую червоточину, — сказала она наконец.
Андрей выпил воду залпом. Горло саднило, будто по нему прошлись наждачной бумагой. Он осторожно расстегнул ремни, сел, переждал головокружение.
— Первую, — повторил он. — Значит, их несколько.
— Двенадцать.
Цифра упала в тишину реанимационного блока и осталась там лежать, тяжёлая и неудобная. Андрей посмотрел на Лию. Она смотрела на него в ответ — ровно, без нетерпения, как смотрят на задачу, которую нужно объяснить с самого начала, потому что иначе не понять.
— Расскажи мне, — сказал он. — Всё. С начала.
Она рассказывала, пока он приходил в себя. Говорила ровно, без интонационных всплесков, которые люди вставляют в речь, чтобы обозначить важность или эмоцию. Но Андрей поймал себя на том, что слушает её с такой же концентрацией, с какой слушал бы Баха, — не потому что слова были красивы, а потому что в них была структура. Внутренняя логика, выверенная и безупречная.
За триста двенадцать лет полёта зонды-разведчики — десятки единиц, выпущенные ещё на пятом году миссии, — картографировали пространство вдоль маршрута корабля. Большинство вернулись с ничем: пустота, межзвёздный газ, гравитационные аномалии, не стоившие внимания. Но три зонда обнаружили нечто иное. Точки, в которых пространство-время вело себя неправильно. Не чёрные дыры, не нейтронные звёзды — что-то меньшее, невидимое невооружённым глазом, но фиксируемое приборами.
Лия назвала это червоточинами. Андрей не стал спорить с терминологией.
— Ты говоришь о них так, словно давно знала об их существовании, — заметил он.
— Я знала. Зонды передавали данные мне. — Она помолчала. — Точнее, тому, что я тогда была.
— Что ты имеешь в виду?
Она не ответила. Только качнула головой — едва заметно, как человек, который решил оставить что-то на потом.
Андрей не стал настаивать. Пока.
Двенадцать червоточин образовывали цепь, через которую корабль мог пройти за два с половиной — три месяца субъективного времени. Это была не прямая линия — скорее ломанная дуга, изгибающаяся через секторы пространства, которые на старых картах значились как «не исследовано». Корабль уже миновал первую точку перехода — отсюда семнадцать потерянных часов. Впереди оставалось ещё одиннадцать.
Первая червоточина находилась на орбите дальней чёрной дыры — той самой, к которой корабль летел триста лет. Затем он начал обратный путь. К бывшему Солнцу.
— Куда ведёт цепь? — спросил Андрей.
— Ты уже знаешь ответ.
— Хочу услышать от тебя.
Лия посмотрела на него долю секунды дольше, чем нужно для ответа.
— К тому, что осталось от Солнечной системы.
Андрей встал с ложа. Ноги держали — шатко, но держали. Подошёл к иллюминатору и несколько секунд смотрел наружу. Звёзды. Просто звёзды. Ничего угрожающего, ничего необычного. Но там, в той стороне, куда летел корабль, в ста с лишним световых годах от него, там, где когда-то было жёлтое солнце и голубая планета с семью миллиардами людей, — теперь был аккреционный диск.
— Зачем? — спросил он. — Зачем туда? Там больше нечего спасать. Там нет никого.
— Курс задал капитан.
Андрей обернулся.
— Капитан Воронов умер триста лет назад.
— Да. Но курс задал он. Корабль развернулся точно в момент твоего пробуждения — не раньше и не позже. Это было запрограммировано.
— Почему именно в момент моего пробуждения?
Лия встала. Она была чуть ниже его ростом, но в этом небольшом помещении её присутствие ощущалось иначе — как присутствие человека, который знает больше тебя и ждёт, пока ты доберёшься до нужного вопроса самостоятельно.
— Потому что ты нужен там, — сказала она. — Он это знал.
Она вышла из реанимационного блока. Андрей, помедлив секунду, двинулся следом.
Коридоры корабля были всё так же пусты. Аварийное красное освещение сменилось стандартным — приглушённым жёлто-белым, каким оно бывало в ночном режиме. Под ногами — рифлёная сталь, знакомая до автоматизма: он столько раз ходил по ней, потом переживал в снах, которые снились между сеансами криосна, что теперь мог неплохо ориентироваться.
Но без людей это был другой корабль.
Не мёртвый — нет. Скорее пустой. Как концертный зал после того, как публика разошлась, а уборщики ещё не пришли: всё на своих местах, всё готово к следующему выступлению, только никого нет.
Они прошли через жилую секцию «Бета» — стандартные каюты, закрытые двери, таблички с именами. Андрей невольно читал их на ходу. Петров К.В. Морено А. Ли Вэй. Хасанова З.О. Имена людей, которых он не помнил, потому что никогда не встречал — они спали, когда он спал, — но которые многие годы разделяли с ним этот стальной корпус и этот маршрут в никуда.
Где они теперь?
Этот вопрос он оставил на потом. В голове уже выстраивалась очередь из вопросов, и он не собирался нарушать порядок.
Лия остановилась у двери с маркировкой «Лаб. сектор 3 — Молекулярная биология». Приложила ладонь к сенсору. Дверь открылась с мягким шипением.
— Сюда, — сказала она.
Лаборатория была Андрею незнакома — он работал в ксенобиологическом секторе, в другом конце корабля. Здесь стояло другое оборудование: центрифуги, инкубационные камеры, длинные столы с закреплёнными по периметру зажимами для колб. На дальней стене — стеллаж с образцами, все контейнеры пронумерованы и опечатаны. Судя по состоянию, здесь никто не работал много лет, но система жизнеобеспечения поддерживала нужную температуру и влажность — всё было в сохранности.
В центре стола стоял терминал. Не стандартный рабочий экран, а отдельный, автономный, подключённый к собственному источнику питания. На его корпусе — наклейка с надписью от руки, выцветшая, но читаемая: «Воронов. Личный архив. Только для А.К.».
А.К.
Андрей Корсак.
Он почувствовал странное, почти суеверное ощущение — будто кто-то триста лет назад знал его по инициалам и оставил записку в пустом доме.
— Он подготовил это для тебя, — сказала Лия. Она стояла у двери, не приближаясь к столу. — Я не смотрела. Он просил, чтобы сначала ты.
Андрей подошёл к терминалу. Провёл пальцем по сенсору. Экран ожил.
Файл. Видеозапись. Дата создания: год пятнадцатый, день сто восьмой. Продолжительность: двадцать две минуты.
Он запустил воспроизведение.
Человек на экране был немолод — лет шестидесяти, может, чуть меньше. Широкие плечи, коротко стриженные тёмно-серые волосы, глубокие морщины у глаз. Форма без знаков отличия — он был в каюте, не на мостике. Лицо спокойное, но с тем особым напряжением, которое бывает у людей, принявших решение и не намеренных от него отступать.
— Если ты это смотришь, значит, Лия тебя разбудила, — сказал он без предисловий. Голос был низким, чуть хрипловатым. — Значит, всё прошло так, как должно было. Значит, триста лет не потрачены зря.
Он помолчал. Взял что-то в руки — стакан, поставил обратно, не отпив.
— Меня зовут Константин Воронов. Я был капитаном «Ноева Ковчега-7». Был — потому что к моменту, когда ты это увидишь, меня уже не будет. Я знаю об этом. Я давно знаю.
Пауза.
— Тебе сейчас нужно услышать много вещей. Я постараюсь быть кратким, потому что краткость — это всё, что у меня есть. Остальное ты найдёшь в архиве. Прочее тебе объяснит Лия — когда будет готова. А пока — главное.
Он посмотрел прямо в камеру. Андрей поймал себя на ощущении, что этот взгляд — живой. Что этот человек смотрит именно на него, а не в пустоту записывающего устройства.
— Ты не тот, кем себя считаешь. Точнее — ты не тот, кем тебя считают записи. В личном деле написано: «Андрей Николаевич Корсак, ксенобиолог, тридцать четыре года». Это правда. И это не вся правда.
Воронов встал. Прошёлся по каюте — камера была неподвижна, и он на несколько секунд пропал из кадра, потом вернулся.
— Настоящий Андрей Корсак умер на восьмом году полёта. Сердечная недостаточность — криосон иногда даёт осложнения, ты об этом знаешь. Мы потеряли его. Мы не могли его заменить — у нас не было другого ксенобиолога, а миссия требовала ксенобиолога. Я думал о замене сразу — но без инструкций, без нужных данных, это было невозможно. Мы не генетики. Я оставил эту мысль на несколько лет.
Пауза.
— Потом появилось устройство. На пятнадцатый год. И в нём было всё необходимое.
— Я сдал материал. Генетический. Мой собственный. Техники использовали протокол клонирования — экспериментальный, незарегистрированный, не имеющий отношения к официальной программе миссии. Нарушение? Да. Мне было всё равно. Зародыш вырос в инкубационной камере — вот в этой лаборатории, в камере номер три. Когда созрел — ему загрузили память. Личность. Профессиональные навыки, биографию, рефлексы, воспоминания. Всё, что делало Андрея Корсака ксенобиологом. И поместили в криокапсулу.
Пауза. Долгая.
— Ты — это я. Мой клон. Мой биологический сын, если угодно, хотя это слово здесь не совсем точно. — Он помолчал ещё. — Хотя нет. Точно. Именно сын. Ты был выращен с использованием моей ДНК и был наполнен чужой памятью. Ты — копия, сделанная с любовью и отчаянием, потому что другого выхода не было.
Он снова посмотрел в камеру.
— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Или думаю, что знаю. Я чувствовал бы то же самое. Поэтому скажу тебе то, что хотел бы услышать сам: это не делает тебя меньше. Это не делает твою память ненастоящей. Всё, что ты помнишь — это правда. Просто правда принадлежала другому человеку, а теперь принадлежит тебе.
Андрей слушал. Он не отрывал взгляда от экрана. Пальцы его нашли край стола и сжали — он не заметил когда.
— Теперь о Лии, — продолжал Воронов. — У меня была сестра. Амалия. Она погибла за год до старта — несчастный случай, ничего героического, просто глупая авария на наземном комплексе. Я не успел... — Он замолчал на секунду. — Я успел сохранить её сознание. Матрицу её личности. Полную копию — не воспоминания, не биографию, а именно её: как она думала, что чувствовала, как выстраивала суждения. Лия — носитель этой матрицы. Андроид с телом, спроектированным под задачи миссии, и душой моей сестры внутри. Она догадывается об этом, но не знает наверняка. Это твоя задача — сказать ей. Когда найдёшь слова.
Он снова остановился у стола. Потянулся к чему-то за краем экрана.
— И последнее. Устройство. Лия должна была передать его тебе — если не передала ещё. Я получил его на пятнадцатый год. Не знаю откуда. Не знаю как. Оно просто оказалось у меня на столе однажды ночью, когда я был один в каюте. Внутри — данные. Карта. Маршрут через червоточины. Предупреждение. И кое-что ещё, что ты должен понять сам. Я не стал расшифровывать всё — потому что понял: не мне это предназначалось. Это твоё.
Он посмотрел в камеру в последний раз.
— Я не знаю, что ждёт тебя там. Не знаю, что ты найдёшь у бывшего Солнца. Но я верил, что это важно. Иначе зачем всё? Зачем триста лет?
Экран погас.
Андрей долго смотрел в погасший терминал.
В лаборатории было очень тихо. Тихо и холодно — чуть холоднее, чем положено по регламенту, как будто система теплообмена здесь работала с небольшим отставанием. Он слышал своё дыхание и больше ничего.
Клон.
Он повторил это слово про себя — не вслух, потому что вслух оно стало бы настоящим, а он ещё не был готов к такому уровню настоящего. Клон из ДНК капитана Воронова, наполненный памятью мёртвого учёного. Тело одного человека, разум другого. Копия, сделанная «с любовью и отчаянием».
Он пытался нащупать внутри что-то, что должно было там быть, — ужас, ярость, протест. Нашёл только странную, почти физическую пустоту. Как будто ему сообщили факт о ком-то другом.
Или как будто он всегда это знал.
Он обернулся. Лия стояла у двери — всё там же, где стояла. Она смотрела на него. Золотые глаза не мигали.
— Ты догадывалась? — сказал он. Не обвинение — констатация.
— Да.
— Сестра капитана. Амалия.
Что-то в её лице изменилось. Не мимика — у неё не было той спонтанной мимики, которая выдаёт людей. Что-то другое, глубже — как тень, прошедшая за стёклами глаз.
Она ответила не сразу. Сделала шаг в комнату — впервые с момента, как он вошел. Медленно подошла к столу, остановилась рядом с Андреем. Посмотрела на тёмный экран терминала.
— Я помню детство, которого у меня не было, — сказала она тихо. — Я помню, как он учил меня играть на скрипке. Он был ужасным учителем — терпения не хватало. — Пауза. — Я думала, что это программные фантомы. Артефакты загрузки. Я не позволяла себе думать иначе.
— А теперь?
Она помолчала ещё секунду.
— Теперь я знаю, что это воспоминания. Просто не мои. — Золотые глаза обратились к нему. — Как у тебя.
Андрей не нашёл, что ответить. Это было честно и жестоко одновременно, и с этим нужно было просто существовать, пока не найдётся слов.
Он думал о том, что сказал Воронов: «это твоя задача — сказать ей». Но она уже догадывалась. И она смотрела на него так, как смотрит человек, который ждёт, когда ему позволят знать наверняка.
Он отошёл от терминала. Сел на высокий лабораторный стул — тот единственный, что стоял у стены, вероятно, для именно таких случаев, когда ноги отказываются держать.
— Устройство, — напомнил он.
Лия кивнула. Опустила руку в боковой карман — узкий, почти незаметный, — и достала предмет. Положила на стол перед ним.