Как я однажды переболел раком

Глава 6

Чем заняться в больнице? Завтракать, обедать, ужинать, лежать на койке, ходить туда-сюда по коридору да ещё есть два дела: читать и разговаривать с соседями по палате на всякие разные темы, что в голову придёт. При очередном променаде по коридору дядя Вова сообщил мне, что у него цистостома стоит уже пять месяцев. Врёт, что ли, по своему обыкновению? Не может человек с цистостомой пять месяцев ходить! Да нет, вроде, правда. Операцию по поводу аденомы предстательной железы ему откладывали из-за того, что сначала надо было побороться с паховой грыжей. Да уж, не повезло ему, просто рекордсмен какой-то. А завтра у него наконец-то вся эта эпопея закончится. Ну, у меня-то точно всё не так будет: через какие-то две недели я будут опять бодр и свеж, как огурчик!

Евгений надеялся выписаться сегодня, но пришлось задержаться в больнице: обнаружился на левой ноге тромбофлебит, похоже, слишком туго прибинтовывал мочеприёмник к ноге. Теперь Евгению ставят капельницы. Да, привязывать мешок к ноге нехорошо, вот чем это может обернуться. Надо придумать что-то такое, чтобы вены не сдавливались. А почему бы не сшить такой мешок из ткани, в который бы запихивать мочеприёмник? А сам этот мешок закреплять на ноге с помощью липучек, пришитых к мешку. Да ещё к верхней части мешка пришить длинную ленту и пристёгивать пуговицей всю эту конструкцию к поясу штанов. Это чтобы мешок при полном заполнении мочеприёмника не сползал вниз и не давил на вены, чтобы нагрузка приходилась бы на брючный пояс. Для надёжности в брючные шлёвки вставить хороший прочный ремень. Делаем так: мочеприёмник помещаем в мешок, липучками закрепляем на ноге, сверху надеваем штаны, ленту внутри штанов цепляем к пуговице. Красота! Ничего снаружи не торчит, удобно и комфортно. И не пугаешь никого своим внешним видом, как дядя Вова, у которого мочеприёмник привязан бинтом снаружи джинсов на лодыжке, а шланг из ширинки торчит. Так и ходит по коридору. Интересно, в магазин все эти пять месяцев он так и ходил?

Да, мне нравится придуманная нами с Евгением конструкция, надо будет сшить себе такое, когда меня отсюда выпишут. Всё-таки две недели надо будет как-то прилично выглядеть на улице.

После обеда сижу, читаю свою электронную книгу, какой-то жутковатый роман Грэма Грина про гаитянских тонтон-макутов. Временами выныриваю из гаитянского мрака и слышу, как наш дедушка довольно складно рассуждает с Маргаритой о боге, жизни и смерти. А дед-то наш, оказывается, философ! Наверное, в кабине тепловоза он не терял времени даром. Опять тону во мраке... Снова выплываю... Маргарита декламирует деду детский палиндром: "А роза упала на лапу Азора". Дед удивляется, что это читается одинаково слева направо и справа налево. Евгений тоже вспомнил забавную историю: "Однажды отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера, обнаружил одинокую Ольгу. Отдайся, Ольга, озолочу! Ольга отдалась отцу Онуфрию, однако, отец Онуфрий обманул одинокую Ольгу". Тут всё начинается на букву "О". "Да, интересно", - говорит Маргарита. "Но там же ещё продолжение есть", - говорю я, - "Обманутая Ольга откусила отцу Онуфрию окоянный отросток". Евгений громко хохочет, Маргарита колыхается от смеха, даже дед начинает хыкать: ""Хы-хы-хы!" Странно, что никто из них никогда не слышал о несчастливом конце отца Онуфрия. Вспомнили ещё и про солдата и старика: "Старик спросил солдата - сколько стоит солдатский суп? Солдат сказал - солдатский суп стоит столько, сколько стоят семь стаканов самогона."

Потом разговор зашел про всякую мистику. Полез я в амбар своей памяти и тоже наскрёб кое-что по сусекам.

Случилась со мной такая история. Когда я был студентом (а учился я в ЛЭТИ, в Ленинградском электротехническом институте), жил я в студенческом городке на Новоизмайловском проспекте. Огромные такие корпуса для студентов разных институтов, десять штук по десять этажей в каждом. Каждому большому институту - по корпусу. И вот однажды вечером 8-го марта мы с моим приятелем Серёгой хорошо так встретили праздник у меня в общаге, а потом решили немного проветриться: Серёга-то жил с родителями тоже на Новоизмайловском, только туда подальше в пятиэтажки. Пошел я, значит, его провожать, выходим из общаги - темень, холод, половина одиннадцатого. Ветра нет, и снега тоже нет, но зато есть туман - через десять шагов ни черта не видно, а ещё есть такой мелкий-мелкий дождик, который "сейничком" в народе зовут, даже не дождь это, а мелкая-мелкая противная водяная пыль. Хороша погодка для прогулок! Зябко и мокро.

Идём мы по тротуару, а тротуары на Новоизмайловском широченные, метров пятнадцать, а может, и больше. Свет от фонарей по туману размазывается. Сумрак и дождик. Дошли мы с Серёгой до угла студгородка, я ему говорю: "Ну всё, пока". "Нет, - говорит, - теперь я тебя немного до общаги провожу". Идём, болтаем на разные темы.

Вдруг нам навстречу из тумана вываливается мужик. Да и не мужик даже, а так, мужичонка. Пальто нараспашку, воротник с одного бока торчит кверху, на носу очки, шляпа на затылке, но зато на нём чёрный костюм и белая рубашка с галстуком. Этакий спившийся учитель физики или, как раньше говорили, "бич", что означает: "бывший интеллигентный человек". Мужичонка этот в одной руке портфельчик держит, а другой размахивает во все стороны. Вот махнёт вправо - и сам вправо заваливается, махнёт влево - и сам влево улетает. А что тут такого? Имеет право мужик отметить 8-е марта, Международный женский день (спасибо Кларе Цеткин!)? Имеет! Главное - держать правильный курс на свой родной дом!

Была в то время одна тонкость: все алкоголики делились на два класса - бормотологи и алконавты. Бормотологи - это был низший класс, пили всякую дрянь, начиная с "Солнцедара" и вплоть до одеколона и политуры, и где их потом сваливало, там они и лежали, пока не проспятся или пока их народные дружинники в милицию не утащат. "Солнцедар", если кто не знает, это было такое винцо, которое по слухам нам из Алжира в нефтяных танкерах возили. Стоило оно копейки за здоровенную бутыль, а от одного только запаха этого пойла выворачивало наизнанку. Однако, был у нас в общаге такой студент Сашка, родом из Молдавии, вот он пил этот самый "Солнцедар", говорил, что привыкнуть только надо и нос вовремя затыкать.

А вторые, алконавты, - это высший класс. Как и бормотологи, они могли пить всё подряд, но дорогу к дому знали чётко и плыли в родную гавань на бровях, даже с полностью отключенной головой. Я был тогда комсомольцем, и нас гоняли в народную дружину, что была на Горьковской, возле кинотеатра "Великан", поэтому был в курсе таких тонкостей. Помню, идём мы по улице Олега Кошевого и видим, стоит на остановке трамвая один наш клиент. Мы - к нему, а он - шмыг за рекламный щит и притаился там. Мы его оттуда достаём за шиворот, а он нам душевно так: "Ребята, я же не фашист..." Посмотрели мы на него и подумали: "А и то правда, разве же он фашист нам? И до дома он сам доберётся, не первый же раз...". И отпустили мы этого алконавта с миром. Это я так, к случаю, и как говорили в одном фильме, это - "информация к размышлению".

И судя по эволюциям, которые выписывал наш мужичонка в тумане, похоже, что его тоже можно было причислить к алконавтам, плывущим к родному очагу. Мы с Серёгой идём - и дядька идёт. И вот случилось так, что наш прямой путь пересёкся с его синусоидой в одной точке. Дядька со всего размаха врезался в Серёгу и вцепился в рукав его пальто. Однако, Серёга ловко вывернулся и отскочил в сторону. У меня реакция была похуже - я стоял как столб, разинув рот. Есть такое русское слово - "опешить". Видимо, это когда скачешь-скачешь на лошади и вдруг - бац, свалился с неё в грязь лицом, поднимаешься, стоишь весь такой "опешенный" и машешь кобыле вслед грязной ручонкой. А мужичок этот не растерялся - бросил свой портфельчик и повис у меня на шее. Фонарных столбов поблизости не было, вот я ему и подвернулся. Потом как стал орать мне в левое ухо (а тогда оно у меня хорошо слышало): "Смирно! Я майор! Стоять смирно!" Тут я начал понемногу злиться. Ах ты, думаю, гад! Висит на мне да ещё и муштрует меня, как на плацу! А от самого воняет, как от сортира! Похоже, дядька не только хорошо принял на грудь, но успел ещё и метнуть свой харч пару раз. Рванулся я, а он ещё крепче в меня вцепился. Ну ладно, думаю, щас я немного развернусь вот так направо, а потом как врежу тебе в самое брюхо, под дых. Сразу отвалишь! Вот я уже развернулся, вот сейчас... сейчас... И что же? Руки у меня не просто висят вдоль тела, и дядька их при этом совсем никак не держит, а есть ещё такое ощущение, что их верёвками к туловищу примотали - пальцем не могу пошевелить.

Вдруг дядька как завопит во всю глотку: "Смотри, кто у тебя сзади! Смотри, кто стоит у тебя за спиной! Весь в белом!" И свалился с меня, задницей в лужу плюхнулся. Сидит и пальцем тычет куда-то за мою спину. Поворачиваюсь - а там нет никого! Тут у меня под шапкой волосы зашевелились. А и было от чего вздрогнуть: ночь, мрак, туман, жуть! Потом подумал, почему "в белом-то"?! Допиваются же до "зелёных" чёртиков!

Смотрю, а дядька уже в полный рост в луже лежит. Похоже, силы его на этом иссякли, и он превратился из аристократического алконавта в самого обыкновенного пролетарского бормотолога.

А в этот самый момент из тумана, с той стороны, откуда дядька пришел, нарисовалась какая-то тётка - и давай нас с Серёгой поливать разными словами туда-сюда. Что ещё за хрень?! От одной напасти отвязались - другая на голову свалилась! Что? Чего? Ты кто такая? Оказалось - жена. Жена этого чучела. Тут всё и прояснилось. А что? Её тоже можно понять - идёт она себе домой, вдруг видит: лежит в луже крови её горячо любимый муж собственной персоной, убитый и ограбленный, а два мерзавца измываются над его неостывшим ещё трупом. Вот это картина! А чтобы вы подумали на её месте? Мы сказали ей, что мы - студенты, в общагу идём, а он сам напал на нас. Она говорит: "Мой муж - дирижёр детского хора! В больнице лежит, два дня назад ему язву в желудке вырезали, он весь забинтованный, на животе сплошные раны и швы. Из больницы выпустили только на один день: концерт детского хора в честь праздника! Без него никак! У детей бы праздника не было! А пить ему совсем нельзя! Я за ним всё время следила, следила... А он, значит, где-то одну стопку перехватил, зараза! А алкоголику много не надо, этого и хватит, чтоб его развезло как свинью!" Вот так история!

А муж её благоверный, лежащий в луже "крови", тем временем решил повернуться на бочок и храпануть немножко. "Ой-ё-ёй!" - она кричит, - "Как же я его теперь до дома доведу?!" Ладно, говорим ей, мы дотащим, раз уж так вышло. Взяли мы его с Серёгой из лужи, а жена портфельчик и шляпу взяла, и потащили его домой. А он лёгкий оказался, прямо как ребёнок маленький. Как же это он на мне камнем висел? Жили они недалеко, тут сразу за углом. Приволокли мы его на пятый этаж и на кровать кинули. Жена говорит, давайте, я вам хоть чая налью! А мне - в общагу, в одиннадцать вечера закроют двери, никого не пускают (особенно один старикан-вахтёр вредный был), придётся на козырёк перед входом лезть и стучаться к ребятам на втором этаже, они добрые - опоздавших через окно пускают. Успел за пять минут до одиннадцати. А Серёга - остался...

А потом уже через сколько-то времени я вдруг догадался: мир-то не совсем такой, как мы думаем. Не чертей видел этот несчастный алкоголик, а моих ангелов у меня за спиной! И руки именно они мне держали! Если бы я тогда размахнулся, как следует, да вмазал бы кулаком ему в живот, что было бы с его швами?! Лопнуло бы всё, и загнулся бы он тут же на месте от кровопотери! Скорую в праздники попробуй дождись! Да еще телефон найти где-то надо, мобильников-то тогда никаких не было! Загнулся бы наш алкаш, а меня посадили бы на нары за убийство - вот и кончилась бы моя жизнь на этом.

Было у меня потом ещё несколько случаев, таких же необъяснимых с привычной нам точки зрения на окружающий нас мир, да как-нибудь в другой раз. Как сказала одна средневековая девушка: "На этом прекращаю дозволенные мне речи". А то опять начнут в правое ухо свистеть.

Глава 7

Ладно, расскажу ещё одну странную историю, из которой я выпутался по наитию, по озарению свыше.

Развалился Советский Союз - развалилось и наше конструкторское бюро, в котором я тогда работал. После института я попал туда по распределению, проработал там почти десять лет и был уже на должности ведущего инженера. По советским временам неплохая была зарплата - с премиями до ста восьмидесяти, а то и до двухсот рублей в месяц получал. И вдруг - бац, приехали! Килограмм копчёной колбасы в магазине стал стоить тысячу рублей! Конечно, нам первое время зарплаты повышали, но откуда бы фонд зарплаты в нашей организации стал бы увеличиваться, если все темы, по которым нам деньги поступали, загнулись. А работали мы на военных и космос, в основном. Новому государству-лимитрофу, возникшему на обломках СССР, всё это оказалось не нужным. Стал я тогда всякими халтурами заниматься: какие-то левые электронные платы стал разрабатывать, репетиторством занялся. Однако, за ценами в магазине угнаться не было никакой возможности. Да тут ещё не вовремя ботинки совсем развалились. Были у нас с моей женой деньги на сберкнижке - полторы тысячи рублей. Копили на кооперативную квартиру. И что теперь делать? Босиком ходить? А у жены сестра работала продавщицей в обувном магазине, в то время работа в обувном или в мясном магазине ценилась больше профессорской должности. Вот повезло: она мне под прилавком спрятала целое сокровище - скороходовские зимние ботинки, которые раньше стоили сорок рублей и которые раньше никто не покупал, валялись они на всех полках: тяжёлые и неудобные. Да и такого добра не достать теперь стало - только по блату, из-под полы. И вот снял я с книжки все полторы тысячи рублей и на тысячу двести купил эти ботинки. Вот такое счастливое житьё-бытьё было!