- -
- 100%
- +
ЗАПИСКИ ИЗ ЗАКРЫТОГО КБ
ВЗРЫВ
Резкий хлопок. От неожиданности закладывает уши. В воздухе висят хлопья чего-то белого, комнату заполняет кислый, кислотный запах.
Бойчук сидит напротив меня с вытянутым удивлённым лицом.
Все вокруг смеются. Мы с Бойчуком не понимаем, что происходит.
Это наш с Бойчуком первый рабочий день в вычислительном отделе.
Рано утром мы пришли к дому на 1-ой Советской улице в самом центре запутанного микрорайона между Лиговским и Суворовским проспектами. Нас определили в сектор Эдуарда Михайловича, крепкого мужчины с чёрными усами. Этот сектор занимается разработкой биотехнических систем, предназначенных для подготовки спортсменов, в основном пловцов и фигуристов. Эдуард Михайлович усадил нас за столы, заставленные осциллографами, частотомерами, блоками питания и заваленные печатными платами.
Наше первое задание – настроить по одной печатной плате. Вот их схемы, вот осциллограф, вот паяльник, пинцет, скальпель. Подключайте платы к источникам питания и проверьте по схеме прохождение сигналов через микросхемы. Если нужного сигнала на выходе платы нет, нужно найти то место на плате, где входной сигнал теряется, и всё исправить: заменить микросхему, если она неисправна, пропаять печатные проводники в местах трещин и так далее. В общем – давайте, работайте.
Это – всё равно, что взять не умеющего плавать и бросить его в воду прямо посередине бурного моря – научится плавать, если жить захочет! Проверить прохождение – это, конечно, хорошо, если знаешь, где осциллограф включается, и как паяльником пользоваться. А в том-то и дело, что в институте мы это не проходили: не было таких практических занятий. Нет, конечно, я проработал месяц техником на какой-то кафедре на соседнем факультете, но там я занимался исключительно перетаскиванием тяжелой аппаратуры с места на место и поиском чего-нибудь ценного на свалке, куда богатые кафедры выбрасывали то, что им уже не было нужно, а для нашей замухрышной кафедры оказывалось подарком небес. Когда начались дожди, и ковыряться в кучах хлама стало холодно, я свалил с этой кафедры. Как пришёл неучем, так неучем и ушёл.
Ну, зато у нас были практические занятия по изучению биологических объектов.
Как сейчас помню жуткую картину: двое из параллельной группы занимаются препарированием кошки. Один такой длинный, тощий, под два метра ростом, другой – маленький, но тоже тощий - как Пат и Паташон. Длинный стоит с зелёным лицом, а короткий – наоборот, с красным. Сижу, смотрю в стену все эти два часа: когда ж это кончится?! Эта кошка у нас в гардеробе жила…
Или вот – изучение рефлексов в лапке лягушки. Кто сказал, что девчонки боятся лягушек? Чёрта с два! Они ловко выхватывают лягушку из аквариума и препарируют её ножницами, как будто всю жизнь об этом мечтали. Потом её ножку подключают к источнику электрического тока, и -о чудо! - ножка дёргается. Оказывается, академик Павлов-то был прав, и мы его правоту только что блестяще подтвердили! Да вот только, зачем кошку и лягушку убили? Не жалко было? Мы и так вам верим, вон в учебнике всё написано и с картинками даже.
Кошки и собаки умнее людей бывают, и лягушки, наверно, тоже.
Лучше б паять нас научили.
Бойчук – быстрый и решительный, энергия из него так и прёт: фамилия обязывает. Бойчук – настоящий спортсмен, он – инструктор по туризму, разряд имеет! Это тебе не пробежка утром раз в год или погонять в футбол во дворе. Бойчук – надёжный, как скала, и, как там про Штирлица было, «в связях, порочащих его, замечен не был». Тут главное то, что «замечен не был», а что на самом деле было, нас не касается. Хочется добавить ещё: характер нордический, но это уже будет перебор, чистое враньё – вовсе не нордический, а, наоборот, весёлый и жизнерадостный.
В нашей группе училось двадцать девочек и пять мальчиков, не считая трёх поляков. Поляков звали: Хайнацкий, Балиньский и Ляскус. Удивительный польский язык: если знаешь, о чём разговор, то понимаешь чуть ли не каждое слово, особенно, если голову поднапрячь и уши развесить. Это тебе не вьетнамцев слушать, которые учились в параллельной группе. Те говорили так: «… ням-ням-ням… д-л-и-н-а-с-в-о-б-о-д-н-о-г-о-п-р-о-б-е-г-а… ням-ням-ням…» Ни черта не поймёшь! Что вьетнамский, что китайский – не для наших мозгов: как с другой планеты люди.
Лучше бы нас паять научили вместо того, чтобы сидеть, к примеру, на лекциях по физике у профессора Блинова. Один раз на блиновской лекции смешная история получилась. Зимой дело было, не проснуться ни за что, да ещё – первая пара, как на грех. Сидим, боремся с зевотой. Блинов - старенький, наверно, под семьдесят ему уже, такой седенький колобок. Бормочет что-то себе под нос и выписывает мелом на доске очередную длиннющую формулу, что-то многоступенчатое.
– Тут мы двоечки сокращаем, - зачёркивает двоечки в числителе и в знаменателе медленно-медленно, - двоечки сокращаем… сокращаем…
Ни одной мухи не видно: потому что зима или потому что на лекции у Блинова все передохли?
Он сокращает эти двоечки уже не первый год, наверно, самому надоело их сокращать, однако, на экзамене, говорят, режет всех вдоль и поперёк, хочешь-не хочешь, а грызи гранит его науки. Хайнацкий учится неплохо, вон он на первом ряду сидит, каждое слово Блинова себе в конспект записывает. Ляскуса на первой паре не видать – он отрывается вовсю по вечерам и по ночам. А что ему будет? Возьмёт перед экзаменом у кого-нибудь конспект почитать и свои три балла получит. Его ж никто из института не выпрет, он же – живое воплощение дружбы и сотрудничества между нашими братскими социалистическими народами. Балиньский появляется на лекциях, когда ему удаётся продрать глаза после вчерашнего. Вот и на этот раз в середине первого часа тихо-тихо открывается дверь – и шмыг Балиньский рядом со мной за парту, разложил тетрадки свои, подпёр лапкой голову, закрыл глазки и замер, как будто сидел тут с самого начала. Сидел, сидел, потом вдруг - хрясь в проход со страшным грохотом, только подмётки мелькнули над тетрадками! Уж на что Блинов глуховат и ничего не замечает, а и то возбудился: это что у вас там происходит? А – ничего не происходит. Молчок.
С Хайнацким мы дружили, да и с Балиньским тоже, нормальные были ребята. Только Ляскус был единоличник, ходил весь в бархате, вельвете и облаках одеколона. Зато имел большой успех у отдельных представительниц женского пола. У нас была вечная проблема: что девочкам на восьмое марта дарить – их много, хочется каждой не самый некудышный подарок подарить, а денег – в обрез. Выкручивались, как могли. Оказалось, хорошо сделать один общий подарок, сразу всем, какой-нибудь торт или кучу конфет повкуснее, а потом ещё каждой – что-нибудь маленькое, но тоже полезное. Один раз в качестве такого общего подарка мы с Костей Севастьяновым нарисовали огромный плакат. На нём написали стихи собственного сочинения: передрали из детской песенки «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши девчонки?» А потом так: «Из загадок и шоколадок, из Алгола и рок-н-ролла сделаны наши девчонки!» и ещё дальше в том же духе. А вокруг стихов – ромашки и портреты всей нашей группы. С портретами было просто: навырезали из старых журналов красивых девушек, а потом приклеили им головы наших девчонок из фотографий. И свои физиономии тоже приклеили на фигуры спортсменов-штангистов. Фотографиями Костя занимался: ходил перед лекциями и всех фотографировал «для истории». Один только Ляскус отказался фотографироваться, выказал нам ноль внимания и фунт презрения. Ну, тогда мы ему отомстили за это: пририсовали его в самом низу плаката - лежащего на травке в чём мать родила и нюхающего цветочек. А чтоб никто не сомневался, что это именно Ляскус там валяется, на одной его толстой ягодице так и написали крупными буквами: «ЛЯСКУС». Как пишется на заду у «Запорожца» по-украински: «ЗапорожецЬ», так и тут получилось - чтоб не обознаться.
Эдуард Михайлович, улыбаясь в усы, говорит Бойчуку, что ничего, мол, все через это проходили, это электролит взорвался, конденсатор такой, если перепутать у него питание, плюс и минус, на плате же нет обозначения «плюс-минус», как на батарейке, тут же и так всё понятно, к каким контактам разъёма нужно плюс и минус подключать, вон же прямо по шинам разводки можно посмотреть. Это ж очевидно!
Ну да, это им всем очевидно, а нам с Бойчуком – нет.
Просто Бойчук думает и делает гораздо быстрее, чем я. Если бы он меня не опередил, я бы сделал то же самое.
И как же это нас с Бойчуком занесло в вычислительный отдел?
А по распределению – вот как.
После окончания института нас, нескольких выпускников, распределили в это КБ. Нас ждали начальники отделов, куда требовались молодые свежеиспечённые специалисты. Каждый начальник называл свой отдел, рассказывал, чем в этом отделе занимаются, и спрашивал, кто хочет идти к нему работать. Ну, с некоторыми нашими однокашниками было всё ясно уже с самого начала: Жавковский из параллельной группы, например, отправлялся прямо в седьмой отдел, там у него родной дядя работал. А для всех остальных это распределение - как рулетка в казино в Монако, куда бог пошлёт. Так вот понемногу дело и пошло: начальник выступает – желающие к нему записываются.
Наконец, один начальник в белом выглаженном халате, очень похожий своими очками на какого-нибудь профессора математики или там, профессора психологии, говорит:
- Я – Нерославский Иосиф Афроимович, начальник вычислительного отдела, мне нужны два человека.
Прямо как у Шурика: «Песчаный карьер – два человека!»
Тишина. Никого. Никого желающих нету: какой тут ещё, на фиг, вычислительный отдел? Для этого надо было заканчивать ФАВТ – факультет автоматизации и вычислительной техники, а мы – ЭФФ, электрофизический, и специальность у нас: электронно-медицинская аппаратура – на грани техники и биологии! Нам нужны датчики для съёма физиологической информации, усилители и всё такое интересное, аналоговое! А вычислительный отдел – это ж электронно-счётные машины: единица-ноль, единица-ноль, скукота.
Однако, пауза затянулась и стала неприличной. В глазах Нерославского что-то промелькнуло: удивление, недоумение или смущение – не понять. Конечно, каждый думает, что дело, которым занимается он, – самое лучшее из всех, и непонятно, как это можно не хотеть работать, хотя бы, к примеру, и в вычислительном отделе.
- Давайте я пойду, - говорю я.
- И я тоже, - говорит Бойчук.
Для Бойчука «сам погибай, а товарища выручай», как сказал Суворов, - не пустые слова. Ещё: «на миру и смерть красна» - тоже неплохо сказано, хоть и не совсем к месту. Это – про нас с Бойчуком, мы ж с ним в такие походы ходили! Вместе комаров кормили, вместе у одного костра отогревались, в штормах на Ладоге тонули, в одной палатке дрыхли.
Теперь пойдём вместе с Бойчуком в вычислительный отдел погибать.
ПОДВАЛ
Бойчук остаётся на 1-ой Советской, а меня переводят в другой сектор, в подвал на Староневском, рядом с метро «Площадь Александра Невского».
Наш отдел – самый большой в КБ, почти сто человек: алгоритмисты, программисты, инженеры-разработчики, техники, чертежники… И размещаемся мы на четырёх площадках по всему городу. Удивительно: Нерославский обращается ко мне на «Вы» и по имени-отчеству. Это совершенно непривычно и царапает ухо. От неожиданности я так прямо и спросил у него: почему бы это? «Потому что ведь и Вы обращаетесь ко мне на «Вы» и по имени-отчеству» - отвечает. Никогда бы не подумал, что такое может быть! Но стало приятно, и нос малость задрался кверху.
Вход в наш подвал – со двора. Во дворе – маленький скверик с тополями и кустиками, стоит пара скамеек, детская песочница, а в конце – гаражи.
Подвал огромный, во всю длину и ширину многоэтажного дома. В комнате, куда привёл меня Нерославский, много народу – комната большая, подвальные окна, в которые видны только ноги прохожих.
Вот моё рабочее место – стол и стул.
Вместе с Наташей Веселовой я буду заниматься разработкой устройства управления магнитографом. Магнитограф – это такой здоровенный многоканальный магнитофон килограммов на сто с толстыми тяжелыми бобинами с широкой лентой. Этот магнитограф является частью большой биотехнической системы «Нептун», которая уже установлена в здании бассейна на Круглом озере под Москвой. В этом бассейне сборная спортсменов-пловцов тренируется к Олимпиаде, которая пройдёт в Москве в первый раз в истории нашей страны. Поэтому все силы брошены на подготовку этих пловцов, чтобы они смогли показать всему миру, на что способны, не ударили бы лицом в грязь.
На ленту магнитографа записывается физиологическая информация, поступающая с датчиков, размещенных на тренирующихся спортсменах, чтобы потом её можно было подробно изучить и понять, как нужно скорректировать нагрузки для достижения пика спортивной формы как раз к самой Олимпиаде. Магнитограф находится в комнате далеко от бассейна, потому что рядом с бассейном - слишком высокая влажность: для электронной аппаратуры это не годится. И тренер, который бегает вдоль края бассейна вслед за пловцом, должен включать и выключать магнитограф дистанционно, чтобы записать информацию в самые нужные и важные моменты тренировки. Вот это-то устройство управления мы с Веселовой и должны сделать.
В самом дальнем углу нашей подвальной комнаты обитает начальник сектора Алексеев. На его столе стоит кожаный коричневый портфель. На спинке стула висит серый пиджак в крупную клетку. На столе лежат листы бумаги, исписанные убористым почерком. Он стоит перед столом, скрестив руки на груди, и покачивается с пяток на носки и обратно – с носков на пятки. Иногда его взгляд устремляется куда-то вдаль, пронзая стены нашей комнаты, иногда – упирается в рукописный текст. Периодически он восклицает, прочищая горло:
- Кхм-м! Гхм-м!
Наверное, где-то внутри себя он произносит речь, конспект которой лежит перед ним на столе.
Потом совершенно неожиданно он тихо и незаметно исчезает, как будто растворяется в воздухе: только что был здесь, а уже - нет.
Звонит телефон: Нерославский вызывает Алексеева к себе.
- Его нет, - отвечаем мы, - куда-то вышел только что. Он – где-то тут, вот и пиджак его здесь, и портфель.
В конце дня Алексеев так же неожиданно материализуется на том же самом месте и в той же самой позе. Загадочный человек!
Большая комната – проходная, потому что в ней, сразу налево, есть дверь в небольшую комнатёнку с крепкой решёткой на окне – царство Вероники Николаевны, хранителя наших материальных ценностей: микросхем, транзисторов, конденсаторов и так далее. «Вероника Николаевна» - очень трудно выговорить без тренировки, сразу спотыкаешься на «ника-ника». Поэтому все зовут её «Вероничка» - и так ей больше идёт.
Мы с Веселовой и магнитографом сидим прямо напротив двери к Веронике.
В комнате Вероники стоит сейф, в котором хранится самое главное богатство – канистра со спиртом. Каждый раз, когда в наш подвал привозят бочку со спиртом, я в качестве помощника Вероники – требуется бесплатная физическая сила для перемещения канистры – наблюдаю, как под расписку материально ответственного лица строго до капли распределяется спирт по научным отделам.
Спирт – это универсальная валюта и универсальный ключ: пол-литра со спиртом открывает любую дверь и является главным доводом в любых переговорах – «ты мне, я тебе», без этого никак.
Помню, как молниеносно наш снабженец Герш Цальевич разрешил техническую проблему, в которую мы упёрлись при разработке очередной системы: в ней на специальной панели должно было отображаться время в цифровом виде. Казалось бы, чего проще: на электронной плате делаем генератор, формирующий серии импульсов, которые затем кратно делятся счетчиками. А с выходов этих счетчиков сигналы подаются на цифровые индикаторы времени. Но проблема в том, что генератор должен быть очень стабильным, нельзя, чтобы частота его импульсов «плавала» - тогда часы будут всё время врать. Короче говоря, нам нужен кварцевый генератор: он выдаёт идеальные импульсы с ничтожной погрешностью. Однако, для этого нам нужен «часовой» кварц, то есть тот, который имеет частоту, кратную двойке, чтобы с помощью двоичных счетчиков разделить её с точностью до секунды. Да ещё нужно, чтобы габариты этого кварца были не метр на метр, а такие, чтобы разместить его на печатной плате. Ничего похожего в имеющихся у нас справочниках нет: везде, как назло, частота, кратная десяти.
Герш Цальевич, маленький старичок в фетровой шляпе и с палочкой в руках, которого прислал нам на подмогу Нерославский, сделал один звонок по телефону, затем попросил Веронику выдать мне пол-литра спирта, мы сели с ним в машину, через полчаса мы были где-то на Васильевском острове у заднего входа какого-то НИИ. Им – бутылку, нам – спичечный коробок с десятком часовых кварцев размером с семечко подсолнуха. Ну и ну!
Возня с устройством управления заняла довольно много времени, но рано или поздно наступает момент, когда все сроки подходят к концу – завтра с утра магнитограф (кровь из носа!) должен быть отправлен на Круглое озеро, а через день и я должен отчалить вслед за ним в свою первую командировку. Сижу дотемна, хочу напоследок проверить работу устройства во всех режимах. Ну, ладно! Вроде бы устройство работает! Но как же отвратительно выглядит сама плата: вся изрезанная, перепаянная, с лохмами приляпанных сверху проводов! Стыдоба! Что скажет заказчик, если ненароком заглянет внутрь блока с этой несчастной платой?! Надо что-то придумать... Не очень-то придумывается, когда мозги уже все вытекли из ушей за два месяца борьбы с проклятым магнитографом. А! Дак вот же! Канцелярский клей, целая бутылка! Давай-ка приклеим все провода к плате. Прелестно, действительно, намного симпатичнее стало!
Ну, вот оно, Круглое озеро - и вот он, магнитограф. Включаю устройство – не работает! Совсем ни черта не работает! То ли чёртов клей виноват, то ли пока машина везла блок из Ленинграда в Москву, всё растрясла, то ли у меня руки-крюки не из того места растут. Ни хрена не работает! Что же делать?! Что делать-что делать, надо блок назад везти и разбираться, почему не работает. Беру блок с устройством в одну руку, портфель свой – в другую и тащусь на электричке в Москву. Тяжелый же ящик, зараза, железный! В него же, кроме устройства управления, ещё три блока питания запиханы, на разные номиналы.
В электричке в тамбуре меня прижимают к стенке два милиционера в форме.
- Ну-ка! Что в железном ящике везём?
- Дык, это ж блок управления… бе-е… ме-е… В командировке это я… тут…
- Давай-ка документики свои предъяви! И командировочное удостоверение тоже сюда давай!
Уф! Отпустили…
Легко отделался.
В Ленинграде с блоком прямо на работу. Нерославский уже в курсе моих подвигов, к себе вызывает. Ему из Москвы уже звонили.
- Вы же должны были продемонстрировать работу устройства и подписать акт приёма-передачи устройства заказчику, - говорит.
Похоже, моя физиономия всё выразила лучше всяких слов.
- Ладно, - говорит, - идите. Но так больше не делайте.
Ну да, первый блин, как и положено, получился комом. Повезло ещё, что я – инженер, а не медик. Есть такая присказка из разряда чёрного юмора: «За плечами каждого хорошего хирурга – хорошее кладбище».
НОВАЯ ГРУППА
Меня переводят в новую группу, а на спасение магнитографа бросают дядю Васю, Василия Тимофеевича Соколова, самого лучшего нашего инженера. Дядя Вася может в уме посчитать трёхэтажную формулу Шредингера, разработать и починить любую электронную схему. Ну, ещё бы! Ведь дядя Вася служил в радиотехнических войсках, а потом преподавал в радиотехническом военном училище в Пушкине.
В группу Скверчинского входят Боря Грищенко, Женя Павловская, Зиновьев и Тамара. Вся группа Скверчинского сидит тут же, в этой же подвальной комнате, и работает по темам, связанным с космонавтами и пилотами гражданской авиации.
Кто такой Скверчинский, если сказать коротко? Скверчинский – это Громозека из мультфильма «Тайна третьей планеты» (если не видели, посмотрите). Скверчинский такой же огромный, круглый, красноликий и шумный, как Громозека. То, что Скверчинский уже на работе, можно понять по гоготу, плывущему по коридору.
Грищенко и Зиновьев – нормальные такие ребята, старше меня лет на пять-семь.
Тамара – миниатюрная брюнетка с живыми быстрыми глазами и с короткой стрижкой. Говорят, у неё – очень острый язык, она может так интеллигентно отбрить человека, что тот сразу и не поймёт, обижаться ему или смеяться вместе со всеми.
Кроме группы Скверчинского, в нашей комнате работают еще: Лена Полякова, она, как Женя Павловская, - чертёжница, два Саши, Куликов и Аникин, и техник Марина Лоскутова.
Есть ещё Александр Рац со своей группой. Однажды Рац сказал забавную фразу, которая засела у меня в голове: «наука в нашей стране – это удовлетворение собственных интересов за счет государства». Мне кажется, что это не он сам придумал, что я где-то слышал это раньше, ну да ладно, всё равно он прав, по-моему, так оно и есть на самом деле. В группе Раца работает специалист по фамилии Котляр. Чем он конкретно занимается, я не знаю, но у Котляра есть совершенно потрясающая волшебная портативная настольная вычислительная машина. У машины есть многоразрядный индикатор с зелёными цифрами, на который выводятся результаты расчетов. А формулы, по которым делаются расчеты, хранятся на маленьких кассетах, таких же точно, как в кассетном магнитофоне. Такого я никогда не видел! Ну, видел у нас в институте мини-ЭВМ – она занимала целую комнату, а программа в неё вводилась с помощью специальных плоских штырей с дырками. А так, вообще-то, для всех расчетов инженер обычно использует логарифмическую линейку да арифмометр «Феликс», чудесный железный калькулятор килограмма два весом. А я вот, если мне надо что-то быстро посчитать, по старой школьной привычке считаю всё в столбик на промокашке.
Саша Куликов – высокий широкоплечий голубоглазый блондин, весь в джинсах. Ну, просто вылитый ковбой из ковбойских фильмов. Не хватает только ковбойской шляпы и кольта на боку. Очень напоминает киноактёра Олега Видова.
Марина – крупная, вся такая солнечная, сразу же проникаешься к ней доверием, потому что чувствуешь её доброту и душевность.
- Как я люблю Марину! – говорит Скверчинский и в обед приносит Марине пирожное эклер с кремом и шоколадной глазурью.
- Толя, что ж ты делаешь? – говорит Тамара с укором, - ты же знаешь, что Марине нельзя сладкого!
- А мне так нравится смотреть, как Марина ест эклер! С шоколадной глазурью! - отвечает Скверчинский и гогочет.
- Нет, Толя, ты всё-таки – невозможный человек!
Наступают холода. Скверчинский появляется на работе в чёрном заячьем треухе и коротком рыжем клетчатом пальто на трёх пуговицах с рукавами «реглан» по моде шестидесятых годов.
- Толя, ты посмотри, в каком пальто ты ходишь! – говорит Марина. - Ведь ты же инженер! Конструктор первой категории!
- А что такое? – удивляется Скверчинский.
Марина показывает на нижний край пальто Скверчинского, со спины, где ему не видно. Из-под пальто висит коричневая бахрома протёртой до дыр подкладки. Скверчинский поднимает ногу, выворачивается и старается заглянуть себе за спину.
- Ах, это! – Скверчинский расстёгивает пальто, с оглушительным треском отрывает широкую полосу подкладки с болтающимся рваньём и выбрасывает её в корзину для мусора. После этого застёгивает пальто и убеждается, что теперь из-под пальто ничего не торчит. Затем снимает пальто, аккуратно вешает его на плечики и усаживается за свой рабочий стол, как ни в чём не бывало.
- Нет, Толя, ты от меня так просто не отделаешься, - говорит Марина, - значит, так. Завтра – суббота и мы идём с тобой в универмаг покупать новое пальто, потому что так, как ты сейчас ходишь, ходить просто неприлично.
Скверчинский морщится, как от зубной боли...
- Ладно, идём... Если тебе так хочется.
В понедельник Скверчинский является на работу в новом зимнем пальто с отстёгивающимся мехом внутри и в шикарном костюме стального цвета. Это – впечатляющая победа Марины!
Правда, свой треух каким-то чудом Скверчинскому удаётся отстоять.
Коля Зиновьев – очень грамотный инженер, это именно он просто и понятно объяснил мне, как работает триггер. Ну, был у нас в институте один-единственный курс по микроэлектронике. Даже, помню, перед экзаменом читал книгу Букреева про микроэлектронные схемы цифровых устройств. Но потом все эти знания как-то быстро сквозняком из головы выдуло.