Итоги его жизни. (Двенадцать дней августа)

© Игорь Усиков, 2026

ISBN 978-5-0071-0825-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Итоги его жизни

(двенадцать дней августа)

Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни.

А. П. Чехов

Пролог

Если человек родился и жил, то однажды приходит время подводить итоги. Оно приходит ко всем. Не спрашивает, готов ли ты. Не выбирает, удобно ли. Просто наступает. Иногда на это время отпущены годы. Иногда месяцы. Иногда дни. А иногда, в самых тяжёлых случаях, минуты, и человек уже понимает, что подводит итог, и вокруг ещё никто не понимает, а он уже знает: всё, это оно.

Настоящий итог подводят не за столом. Его подводят лёжа. Когда потолок изучен до трещины, когда время считается не годами, а тем, дотянешь ли до утра. Когда всё, что казалось важным, осыпается, и остаётся только несказанное. А сказать не можешь. Потому что вместе с силой уходит и голос. И ты рвёшься изнутри, и внутри у тебя целые слова, готовые, а наружу не идёт ничего. Только хрип. Только мычание. Только глаза.

Он ещё слышит. Пока человек слышит, пока цепляется за последние слова, он ещё здесь. Ещё не ушёл. Ещё можно успеть.

Глава 1 Первый день, понедельник

В понедельник он не встал. Он проснулся в пять, как всегда, и полежал, потому что вставать было незачем, базы у него уже два года не было. Потом решил всё-таки встать, потому что лежать он не умел.

И не встал.

Он попробовал сесть. Он спустил ноги и упёрся, и ноги были нормальные, ноги слушались. А вот сесть не вышло. Как только он начинал подниматься, справа под рёбрами разворачивалось что-то и брало его в кулак, и он опускался обратно. Он полежал. Попробовал ещё раз. На третий раз он сел.

Он сидел на краю кровати минут пять и не мог встать, и рубаха у него стала мокрая, и он сидел и смотрел на свои ноги в тапках и думал, что это ерунда, что это спина, что он в четверг таскал бачки.

Нина стояла в дверях. Он не знал, сколько она там стоит.

— Вить.

— Чего?

— Ты чего?

— Ничего.

Он попробовал встать и не встал. Она смотрела.

— Иди, — сказал он. — Чего встала.

Она пошла. Он услышал, как она в коридоре набирает номер. Он сидел на краю кровати и слушал. Он подумал, что она звонит Вадьке. Потом услышал, как она говорит: «Здравствуйте», и понял, что не Вадьке. Потом она сказала адрес. Он сказал:

— Нин!

Она не пришла.

— Нина!

Она говорила из коридора. Она говорила, что не встаёт, что семьдесят один, что боли в правом боку, что нет, не пил, что нет, никогда не жаловался. Он сидел на кровати и держался за неё двумя руками.

— Нина! Ты что делаешь?

Она не пришла. Она пришла через минуту. Она вошла и стала собирать полотенце и что-то ещё, и не смотрела на него.

— Ты кому звонила?

— Скорую вызвала.

— Ты у меня спросила?

Она сложила полотенце.

— Нет, — сказала она.

Сорок восемь лет она у него спрашивала всё. Он этого не требовал, ему это было не нужно, оно само так вышло: он приходил, говорил, как будет, и так и было. Она за сорок восемь лет ни разу ничего не решила сама. Она даже холодильник в восемьдесят девятом не пошла покупать без него, стояла и ждала три недели, пока он освободится, хотя талон был у неё на руках.

А тут вызвала, не спросив. Он сидел и смотрел на неё. Он хотел сказать что-то такое, чтобы она поняла, что так нельзя. Ты в моём доме кто? Он ничего не сказал. Он сидел и держался за кровать и чувствовал, как под рёбрами разворачивается, и понимал, что, если бы он мог встать, он бы сейчас встал и отменил эту скорую.

Он не мог встать.

Вот и всё.

Она это увидела раньше него.

Скорая приехала через сорок минут. Их было двое, женщина и парень лет двадцати пяти. Женщина мерила давление и спрашивала, а парень стоял и смотрел в телефон.

— Где болит?

— Да не болит.

— Мужчина.

— Ну справа.

— Давно?

— С весны, — сказала Нина.

Он посмотрел на неё. Он ей про весну не говорил.

— Что ели вчера?

— Ничего не ел.

— А позавчера?

Он не помнил.

— Он не ест две недели, — сказала Нина.

— Нина.

— Он не ест, — сказала она женщине. — Он вилку возьмёт, поковыряет и всё.

Женщина писала.

— Так, — сказала она. — Собирайтесь.

— Куда?

— В больницу.

— Никуда я не поеду.

Она подняла голову.

— Мужчина, вам семьдесят один год.

— Я знаю, сколько мне лет.

— Вы белый весь.

— Я всегда белый. Я в тени работал.

Женщина посмотрела на него секунды три. Потом сложила манжету.

— Ну как хотите, — сказала она.

И это оказалось неожиданно. Он приготовился спорить. У него уже пошло, у него уже собралось, он уже держал в голове три хода вперёд. А спорить не стали.

— Тогда вот тут распишитесь, — сказала она.

Она достала планшет и отщёлкнула бумажку.

— Что это?

— Отказ от госпитализации.

Она протянула ручку.

— Вот тут, где галочка.

Он взял ручку. Он не стал читать. Он в жизни не читал того, что подписывал. Он подписывал накладные, договоры, акты, ведомости, он подписал за сорок лет, наверное, тысяч двадцать бумаг и прочитал из них штук пять.

Он подписал.

Женщина забрала планшет.

— Если что, вызывайте, — сказала она. — Ноль три.

— Не понадобится.

— Ну и хорошо.

Она пошла к двери. В дверях обернулась.

— Мужчина, — сказала она. — Вы всё-таки полежите сегодня.

Они уехали. Он сидел на кровати и слушал, как хлопнула входная дверь. Потом посмотрел на Нину. Она стояла у шкафа с этим полотенцем в руках.

— Нин, — сказал он.

Она молчала.

— Ты чего это делаешь?

— Вить.

— Нет, ты мне скажи. Ты чего это делаешь?

Она молчала.

— Ты меня спросила? — сказал он. — Ты у меня спросила?

— Не спросила.

— Ну вот и не делай так больше. Никогда так больше не делай.

Она положила полотенце обратно в шкаф, аккуратно, на своё место, закрыла дверцу и постояла к нему спиной.

— Хорошо, — сказала она.

И пошла на кухню. Он выиграл. Он сидел на краю кровати, весь мокрый, и чувствовал это, и ему стало легче. Он даже встал сам, без рук, дошёл до кухни и сел за стол, и Нина поставила перед ним тарелку. Он съел две ложки. Он старался. Он специально старался, чтобы она видела, и он взял третью, и на третьей понял, что не пойдёт.

Он отодвинул.

— Не лезет, — сказал он.

Нина не сказала ничего. Она стояла у плиты спиной и мыла что-то, что уже было чистое. Через полчаса его согнуло. Оно пришло не постепенно. Оно пришло сразу, целиком, и было такое, какого он не знал. Он сидел на стуле и не мог ни встать, ни сесть глубже, ни наклониться, ни выпрямиться, и он попробовал все положения, какие были, и ни одно не годилось.

Он попробовал лечь на пол. Лежать было хуже. Он стоял на четвереньках на своей кухне, между столом и холодильником, в семьдесят один год.

Нина стояла рядом и не суетилась. Она смотрела на него сверху, и он это видел, и она за все эти годы ни разу так на него не смотрела.

— Нин.

— Что?

Он дышал.

— Слушай.

Он собрался.

— А второй раз можно вызвать?

Он правда не знал. Он сорок лет знал, кому позвонить в любой ситуации в этом городе, и он не знал, можно ли вызвать скорую второй раз в один день, если первому ты подписал отказ. Он думал, что нет. Он думал, что раз отказался, то всё, что теперь ты сам.

Он думал, что это как с накладной.

— Не знаю, — сказала Нина.

— Ну ты позвони.

Она пошла в коридор. Он услышал, как она набирает. И вот это было самое тяжёлое за всё утро: он стоял на четвереньках на своей кухне и слушал, как жена набирает тот же номер, за который он её десять минут назад отчитал. Она вернулась.

— Едут, — сказала она.

— Что сказали?

— Сказали, едут.

Он стоял.

— Не ругались?

— Нет.

Вторая приехала через тридцать минут. Их тоже было двое. Первым вошёл доктор. Ему было лет шестьдесят пять, он был невысокий, лысый, с большим носом и с руками, которые были в два раза больше, чем полагались такому росту. За ним шла девочка лет двадцати трёх, с чемоданом. Он вошёл на кухню и посмотрел на Виктора Аркадьевича, стоящего на четвереньках.

— О, — сказал он. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, — сказал Виктор Аркадьевич.

— Не вставайте, не вставайте.

Он поставил чемодан.

— Так, — сказал он. — Мне тут коллеги передали интересное.

Он присел на корточки рядом, легко для своих шестидесяти пяти, и оказался с ним лицом к лицу.

— Значит, ты у нас утром отказался, — сказал доктор.

— Ну.

— От кареты отказался. С девушкой.

Он покивал.

— А теперь со старым армянином поедешь?

Виктор Аркадьевич смотрел на него снизу.

— Это как понимать, дорогой? — сказал доктор. — Ты меня обижаешь.

Он стал его щупать прямо там, на полу. Он щупал и приговаривал, и руки у него были горячие и тяжёлые.

— Так больно?

— Ай.

— А так?

— Ай!

— А тут?

— Слушай, ну ты…

— Тут не больно, — сказал доктор. — Тут ты просто врёшь.

Он поднялся.

— Значит, слушай меня внимательно, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу главное.

Виктор Аркадьевич поднял голову.

— Тебе сейчас ни шашлыка нельзя, ни вина. Понимаешь, какое дело?

Он развёл руками.

— Совсем нельзя. Даже понюхать не дам.

Виктор Аркадьевич стоял на четвереньках и засмеялся. Он засмеялся, и его тут же скрутило, и он ткнулся лбом в линолеум.

— Вот, — сказал доктор. — Не смейся. Тебе тоже нельзя.

Они его подняли вдвоём с девочкой. Он оперся на них и встал, и его повело, и доктор его держал. Держал он крепко.

— Так, — сказал доктор. — Тапки где?

— Вот, — сказала Нина.

— Тапки не надо. Носки давайте. Тапки там сопрут.

Он вёл его к двери, придерживая под локоть.

— Ты вот что, — сказал доктор по дороге. — Ты сейчас там будешь сидеть долго. Сегодня понедельник, август, они там всех с моря везут. Порезался, обгорел, объелся.

Он вздохнул.

— Ты сиди спокойно, — сказал он. — Не воюй.

В машине он сел рядом. Водитель обернулся из-за перегородки, посмотрел, кивнул и завёл. Он тоже был армянин. Они все трое были армяне, и девочка тоже, и когда доктор ей что-то сказал, она ответила по-армянски.

— Слушай, Ашот, — сказал доктор водителю. — Ты представляешь, что этот человек сделал?

— Что?

— Он отказался от седьмой бригады.

Водитель посмотрел в зеркало.

— От седьмой?

— От седьмой.

— Так там же…

— Вот! — сказал доктор.

Он поднял палец.

— Там же Светлана Сергеевна.

Он закрыл глаза и подержал их закрытыми секунды три, и лицо у него сделалось мечтательное.

— Самая красивая наша, — сказал он. — Самая красивая женщина в этой службе за двадцать лет.

Он открыл глаза.

— А он отказался.

Он развёл руками.

— И поехал с тремя армянами.

Водитель захохотал. Он хохотал, глядя на дорогу, и машина при этом шла ровно.

— Э, ну так надо же исправлять, — сказал он. — Слушай, а поехали на Ахун?

— Куда?

— На Ахун. Шашлык-машлык. У меня вино есть.

Он оглянулся.

— Своё вино. Настоящее.

— Ашот! — сказал доктор.

— А что?

— Человеку нельзя вино.

— Так он же посмотрит.

— Смотреть можно, — согласился доктор.

Он повернулся к Виктору Аркадьевичу.

— Смотреть я тебе разрешаю, — сказал он.

Виктор Аркадьевич лежал на носилках, и его везли, и внутри у него разворачивалось и сжималось, и он всё равно поймал себя на том, что улыбается. Он не понимал, как они так могут. Они везли человека, у которого что-то в животе, и, судя по лицу этого доктора, там было плохо. Он же видел, как тот щупал. Он всё видел.

И они шутили про шашлык. Он всю жизнь думал, что весёлые люди ничего не понимают. Он их немного презирал. Он считал, что, если человек шутит, значит, он не в теме, а кто в теме, тому не до шуток. Он лежал и смотрел на этого доктора и понимал, что тот в теме больше, чем он.

Потом доктор посмотрел на него. Он посмотрел и помолчал.

— А ты чего до августа тянул? — сказал он.

Виктор Аркадьевич лежал.

— Так работа, — сказал он.

Доктор кивнул.

— Ага, — сказал он. — Работа.

Он отвернулся к окну. Больше он не шутил. Всю дорогу он смотрел в окно, и один раз что-то сказал девочке, тихо, по- армянски, и та кивнула и записала. Виктор Аркадьевич смотрел на него сбоку. Приёмный покой был забит. Он этого не ожидал. Он последний раз был в больнице в две тысячи одиннадцатом, когда сломал палец, и там было пусто и сонно, и он вошёл и через двадцать минут вышел.

Сейчас там сидели человек тридцать. Это были отдыхающие. Он их узнал сразу, с первого взгляда, потому что прожил тут семьдесят один год и научился отличать за секунду. Красные плечи. Шлёпки. Мокрые волосы у детей. Женщина в парео поверх купальника. Мужик с рассечённой бровью и в мокрых плавках, у него на коленях сидел ребёнок и ел мороженое.

Двое подростков с обгоревшими спинами. Женщина, которую тошнило в пакет, и рядом с ней муж, который держал этот пакет и одновременно разговаривал по телефону про то, что они не успеют на ужин. Кто-то с ногой, кто-то с рукой. Мальчишка лет семи ревел на всю приёмную, потому что ему обрабатывали колено.

Он всю жизнь на них работал. Двадцать два года он снабжал санатории, чтобы вот эти вот приезжали и жили. Он доставал им простыни, на которых они спали, и кафель, который у них был в душевой, и посуду, из которой они ели. А тридцать лет Нина стирала за ними в их собственном дворе.

И вот он сидел среди них на клеёнчатом диване, в трениках, в тапках на босу ногу, и никто из них на него не смотрел, потому что у каждого было своё. Доктор довёл его до дивана и посадил.

— Сиди тут, — сказал он. — Я бумаги сдам и приду.

И ушёл куда-то вбок, в коридор. Виктор Аркадьевич посидел минуту и встал. Он дошёл до окошка нормально, почти нормально, придерживаясь за стену один раз. В окошке сидела девушка.

— Фамилия.

— Пахомов.

— Имя-отчество.

— Виктор Аркадьевич.

— Полис.

Он посмотрел на неё.

— Какой полис?

— Медицинский.

Полиса у него не было. То есть он был, он где-то был, он лежал дома, наверное, в той коробке, где документы на машину. Он его в жизни ни разу не доставал.

— Нин, — сказал он.

Нина стояла сзади.

— Я не взяла, — сказала она.

— Как не взяла?

— Вить, я полотенце взяла.

— Паспорт есть? — сказала девушка.

Паспорта тоже не было. Девушка вздохнула.

— Присаживайтесь пока. Вас вызовут.

— Как вызовут?

— По очереди.

Он стоял у окошка и смотрел на эту девушку через стекло, и в первый раз за сегодня у него внутри что-то поднялось знакомое, рабочее, привычное. Он наклонился к окошку.

— Девушка, — сказал он. — Слушайте.

Она подняла глаза.

— Мне надо к врачу, — сказал он. — Я быстро. Мне только посмотреть.

— Всех надо к врачу, — сказала она.

— Я понимаю. Я не спорю. Просто у меня…

Он замолчал, потому что не знал, что у него.

— Я местный, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— И что? — сказала она.

Он стоял у окошка, наклонившись, восьмой десяток, в трениках, с мокрой спиной, держался за подоконник и не знал, что сказать дальше. Он не знал, что сказать. Он сорок лет знал, что сказать. Он приходил в любой кабинет в этом городе и через четыре минуты выходил с тем, за чем пришёл, и никогда, ни разу, ни в одном кабинете он не стоял вот так.

Он не сумел даже сформулировать.

— Присаживайтесь, — сказала девушка. — Вас вызовут.

И стала смотреть в монитор. Он сел на клеёнчатый диван между женщиной с пакетом и подростком с обгоревшей спиной, и подросток отодвинулся.

Нина села рядом. Он сидел и думал: кому позвонить. Он это делал автоматически, он это делал всю жизнь. Любая задача сводилась к одному вопросу: через кого. Он стал перебирать. Гурген. Толик. Серёга, который возит. Гена с Мамайки. Костя. Кто из них имеет отношение к больнице? Никто.

Он перебрал всех, кого знал в этом городе, и в этом городе он знал полторы, наверное, тысячи человек, и любому из них он мог позвонить в час ночи, и любой бы взял трубку. Ни один из них не имел никакого отношения к медицине, или он этого просто не знал.

Он сидел на клеёнчатом диване и понимал. Он заходил везде: в управление, в порт, на многие стройки в городе, в санатории, в исполком, в полицию, в военкомат. Он везде имел своего человека. Оно само так выходило, потому что доставал, и его помнили. А сюда не заходил. Он не болел.

Он за семьдесят один год не болел ни разу серьёзно, и ему тут ничего никогда не было нужно, и он сюда просто не ходил. И теперь у него тут не было никого. Доктор вернулся минут через десять. Он шёл по приёмному покою со своей папкой, и Виктор Аркадьевич смотрел на него и вдруг увидел странное.

С ним здоровались. Пока он шёл эти двадцать метров, с ним поздоровились трое: мужик в халате, тётка со шваброй и охранник у входа. Охранник даже встал. Доктор подошёл к окошку. Он наклонился и что-то сказал. Девушка подняла голову. И расцвела. Виктор Аркадьевич сидел на диване в пятнадцати метрах и смотрел.

Он видел, как у неё сделалось приятное лицо. Оно за секунду перестало быть служебным. Она заулыбалась, и что-то ему сказала, и он ей ответил, и она засмеялась и махнула рукой. Та самая девушка. Ей десять минут назад было всё равно, что он местный. Доктор что-то сказал ещё. Он говорил секунд двадцать, и один раз показал подбородком в сторону дивана, и девушка посмотрела туда, на Виктора Аркадьевича, и опять на доктора.

Она кивнула. И Виктор Аркадьевич услышал, потому что она сказала это громко:

— Для вас сделаю.

Доктор пошёл к выходу. По дороге он свернул к дивану.

— Всё, — сказал он. — Сиди спокойно.

— Слушай…

— Не воюй, — сказал доктор.

И ушёл. Через семь минут его вызвали. Смотровая освободилась, оттуда вышла женщина с ребёнком, и девушка из окошка встала и сказала на весь зал:

— Пахомов!

Он встал. По приёмному покою пошло.

— Так мы же раньше, — сказала какая-то женщина.

— Мы с одиннадцати сидим!

— А чё это он?

Кто-то встал. Девушка вышла из-за стекла. Она вышла, встала посреди зала и сказала:

— Товарищи. Он по скорой.

Она сказала это спокойно, ровно, и она это, наверное, говорила по несколько раз в день.

— Кто по скорой, тех вне очереди. Садитесь.

И все сели. Она пошла с ним до двери смотровой. Она шла рядом, придерживая его за локоть, и на середине пути наклонилась к нему. Она наклонилась и сказала ему на ухо, тихо:

— Мы же сочинцы. Должны друг другу помогать.

Виктор Аркадьевич встал в дверях. Он стоял и смотрел на неё. Он сорок лет говорил эту фразу сам: в кабинетах, на складах, на площадках, в тапках на лестнице, с бутылкой, которую не брал. Он говорил её людям, которым доставал кафель, и людям, которым доставал путёвки, и Гургену, когда давал ему трубу.

Он говорил: мы же свои. Мы же тут все свои. Надо помогать. И вот ему сказали то же самое. Сказала девочка из окошка, которой десять минут назад было на него плевать. Фамилия Пахомов тут была ни при чём. За него попросил весёлый армянин, которого он видит первый раз в жизни и чьего имени не знает.

Он вошёл в смотровую. Врач был молодой. Он щупал ему живот минуты три, и в какой-то момент нажал, и Виктор Аркадьевич сказал что-то, чего сам не понял. Врач убрал руки.

— Так, — сказал он.

Он стал писать.

— Что «так»?

— Мы вас госпитализируем.

— В смысле?

— Кладём. Сейчас наверх.

— Погодите, — сказал Виктор Аркадьевич.

Врач писал.

— Мне домой надо.

— Не надо вам домой.

— Мне надо. У меня дела.

Врач поднял голову. Он посмотрел на него секунды две.

— Виктор Аркадьевич, — сказал он. — Нет у вас никаких дел.

Он сказал это не грубо, а устало, и имел в виду совсем другое: что дела подождут. Но он сказал: нет у вас никаких дел. И это оказалось правдой. Наверх его повезли в четвёртом часу. Каталку катил санитар, крупный парень, и катил быстро, и на повороте у лифта каталка стукнулась о косяк.

— Осторожно, — сказал Виктор Аркадьевич.

— Ага.

В лифте они ехали молча. Виктор Аркадьевич лежал и смотрел в потолок лифта, и потолок был железный, и в нём была лампа за решёткой, и решётка была погнутая.

— Слушай, — сказал он.

— А?

— А ты давно тут?

— Четыре года.

— А палаты какие?

Санитар посмотрел на него сверху.

— В смысле?

— Ну, палаты. Есть которые получше?

Санитар помолчал.

— Платные есть, — сказал он.

— А так?

— А так какая будет.

Лифт открылся. Виктор Аркадьевич лежал на каталке и смотрел на этого парня снизу вверх.

— Слушай, — сказал он. — Ты меня в какую положишь?

— Я не кладу. Я вожу.

— Ну ты же знаешь.

— Знаю.

— Ну?

Коридор был длинный, и лампы шли по потолку одна за другой, и Виктор Аркадьевич смотрел, как они проплывают.

— В седьмую, — сказал санитар.

— А седьмая какая?

— Обыкновенная.

— Слушай.

Виктор Аркадьевич собрался. Он повернул голову и посмотрел на него, и он умел так смотреть, он этим взглядом сорок лет открывал двери.

— А можно как-то, чтоб получше?

Санитар катил и смотрел вперёд, здоровый, четыре года тут, и вёз таких по восемь штук в день.

— Не.

Он сказал это спокойно.

— Не могу, — сказал он.

И всё. Виктор Аркадьевич лежал на каталке и смотрел, как проплывают лампы. Ему за семьдесят один год никто ни разу не сказал «не могу». Ему говорили: сейчас посмотрим. Ему говорили: дорого будет. Ему говорили: через неделю. Ему говорили: Виктор Аркадьич, ну ты же понимаешь. Ему ни разу не сказали «не могу» и не поехали дальше.

Седьмая палата была в конце коридора. Восемь коек. Его переложили на седьмую, у двери, и санитар свернул простыню, кивнул и ушёл. Он лежал на спине, потому что на бок было нельзя, и смотрел в потолок. Потолок был крашеный, и на нём были трещины. Где-то работал телевизор. Кто-то храпел.

За стеной, справа, разговаривали женщины. Он лежал и думал, что завтра надо будет узнать, кто тут заведующий. Просто узнать фамилию. Дальше он найдёт. Он всегда находил.

Глава 2 Первый день, вечер

Домой она приехала в шесть. Её отправили. Ей сказали: женщина, идите, вы тут ничем не поможете, привезите вещи к завтрашнему. Она сказала: а сегодня? Ей сказали: сегодня он на первичном осмотре, потом наверх, идите. Она вышла из больницы и постояла на ступеньках, потому что не поняла, куда идти.