Виртуоз

Сомнений у Лаврентьева не осталось. Фомину теперь могли помочь только в психиатрической больнице.

Дверь в кабинет тихонько открылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова секретарши:

— Марк Георгиевич...

Лаврентьев обернулся. И нахмурился. Одним из его требований к секретарше было, чтобы ему никто не мешал во время работы с пациентами.

— Очень срочно вас к телефону, — несколько виновато настаивала она.

— Кто? — резко бросил Лаврентьев.

— Катышев.

Брови у психоаналитика сдвинулись к переносице. Катышев был хирургом и заведовал реанимационным отделением одной из столичных больниц. Кроме этого, он был одним из лучших его друзей. И виделись они с ним вчера, а значит, просто так он звонить и настаивать на беседе, зная его привычки, не будет.

— Хорошо. Переключите.

Голова девушки исчезла.

Лаврентьев поднялся со стула, похлопал лежавшего на кушетке Фомина по плечу и мягко произнес:

— Закройте глаза. И постарайтесь ни о чем не думать.

Психотерапевт подошел к своему рабочему столу и поднял трубку телефона.

Новости были неприятными. Лицо психоаналитика побелело, рука задрожала и в какой-то миг едва не выпустила трубку.

Фомин продолжал лежать на кушетке. Как и приказывал доктор — с закрытыми глазами. Ему не было ни до кого дела. Лишь до своей персоны. А в мыслях у него вырисовывались нездоровые планы расправы с Врагами.

Лаврентьев медленно опустил трубку на телефонный аппарат, облизнул пересохшие губы и устало провел ладонью по лбу, как бы пытаясь собраться с мыслями.

Несколько минут он стоял, не двигаясь с места, задумчиво, не мигая, глядя в одну точку, а затем подошел к входным дверям, приоткрыл их и позвал секретаршу:

— Алена.

Среднего роста смуглая девушка в джинсах и ситцевой блузке впорхнула в кабинет и лучезарно с едва уловимой грустью сверкнула огромными голубыми глазами.

— Отмени, пожалуйста, все визиты на сегодня. Кому сможешь дозвониться. Кто придет — извинись за меня.

Лаврентьев уже не смотрел на секретаршу. Он подошел к Фомину, который, не меняя положения, продолжал лежать на кушетке:

— Прошу прощения...

Вице-президент открыл глаза.

— Сегодня, к сожалению, мы не сможем продолжить.

Фомин вскинул брови и больше ничем не выразил своего неудовольствия; сел на кушетке, свесив ноги к полу.

— У меня случилось несчастье. Секретарша вас проводит.

Фомин сказал понимающе:

— Они добрались до вас. Я прав?

Лаврентьев болезненно улыбнулся:

— Не будем забегать вперед.

— Не волнуйтесь, доктор, — заговорщицки прошептал пациент. — Я знаю, как с Ними справиться.

И Фомин подмигнул.

— Давайте с вами договоримся, — Лаврентьев тяжело вздохнул; меньше всего ему сейчас хотелось думать о сидящем рядом психопате. — Вы мне верите?

— Я думаю, доктор, вы на моей стороне.

— Очень хорошо. Тогда отправляйтесь домой. И никуда не выходите. И ничего не предпринимайте. Я с вами свяжусь, и мы обсудим план наших дальнейших действий.

Психотерапевт обернулся к стоявшей у порога секретарше.

— Алена, проводи Андрея Викторовича.

Лаврентьев снял с себя халат, бросил его прямо на стол и двинулся к шкафчику, в котором висела одежда.

6

В палате реанимации стоял устойчивый запах лекарств. На единственной высокой, широкой койке с закрытыми глазами лежал под капельницей человек до подбородка накрытый одеялом. И лишь по белокурым пышным волосам можно было догадаться, что это женщина. На лицо было просто ужасно смотреть, на нем не осталось ни одного живого места — открытая сплошная рана. А кислородная маска придавала пациентке еще более удручающий вид.

— Боже мой, — едва пошевелил губами Лаврентьев; он стоял в метре от кровати не в силах подойти к пострадавшей ближе.

— Средней степени сотрясение мозга, многочисленные переломы, ссадины. Она еще довольно легко отделалась, судя по тому, что мне рассказали.

Стоявший за спиной у психотерапевта Катышев устало пожал плечами. Хирургу было под сорок. Худощавый, высокий, с черной как смоль бородой-клинышком, в белом халате и высоком колпаке.

— А... а что рассказали? — запинаясь, оглянулся Лаврентьев.

— Ее машина сорвалась со склона. И кувыркалась до самого дна обрыва. Можешь себе представить.

— Когда ее привезли?

— Сегодня ночью. Но кто она, мы узнали только утром. Вернее, нам это передали из ГАИ — установили по документам, которые обнаружили в машине.

— Она будет жить?

— Ты имеешь в виду, она будет жить в таком виде?

— И это тоже.

— Сейчас она в коме. Стопроцентной гарантии, конечно, тебе никто не даст. Но я думаю, что все будет в порядке.

— В порядке? — лицо у Лаврентьева скривилось.

— Я вызвал Галкина. Помнишь такого?

— Как же. Хирург-пластик.

— Когда мы поднимем твою супругу на ноги, он займется ее личиком. Медицина сейчас делает большие чудеса. Не переживай. Если Бог поможет ей выкарабкаться, все остальное — мелочи.

Лаврентьев, будто загипнотизированный, смотрел на изуродованное лицо жены. Она была красивой женщиной. До катастрофы. Сможет ли вернуться назад красота? Теперь остались лишь белокурые пышные волосы.

— Пойдем, — Катышев приобнял друга за плечи. — Здесь тебе пока нечего делать.

На пороге Лаврентьев задержал хирурга.

— Ты говорил, у нее сотрясение мозга...

— И не спрашивай. Последствия будут ясны, как только она придет в себя.

Они вышли в широкий коридор. Здесь их уже ждали. Среднего роста, широкоплечий, с грубыми чертами лица человек лет тридцати пяти в форме капитана милиции.

— Следователь Госавтоинспекции Смолячков Иван Афанасьевич.

Проницательный взгляд глубоко посаженых серых глаз капитана остановился на психоаналитике. Казалось, хирург его нисколько не интересовал. А вернее, он уже успел перестать его интересовать.

— Вы муж потерпевшей? — глазки-буравчики так и сверлили Лаврентьева.

Тот кивнул.

— Я звонил вам на работу. Ваша секретарша сказала, что вы уехали в больницу.

— Может, хотите поговорить у меня в кабинете? — предложил Катышев.

Смолячков покачал головой:

— Нет, спасибо. Я бы хотел побеседовать наедине.

— Понимаю, — хирург похлопал своего друга по плечу. — Я вас оставлю. И жду тебя у себя.

Катышев сунул руки в карманы халата и неторопливо двинулся прочь по широкому коридору.

— Давайте выйдем на свежий воздух. Не знаю, как на вас, а на меня больничные запахи не очень хорошо действуют.

Не дожидаясь ответа, капитан развернулся и поспешил к выходу. Лаврентьев двинулся следом.

Они прошли через довольно шумный от посетителей вестибюль и, минуя стеклянные двери, выбрались на свежий воздух.

После ночной грозы в небе ласково светило солнце.

Лаврентьев скинул с себя халат и перебросил его через локоть.

Смолячков спустился по ступенькам крыльца, уселся на свободную скамейку прибольничной аллеи. Психотерапевт постоял в нерешительности пару секунд, а затем последовал примеру капитана.

Смолячков вытащил из кармана форменных брюк пачку сигарет, протянул собеседнику. Лаврентьев отказался:

— Спасибо, не курю.

— Похвально, — буркнул Смолячков, засовывая сигарету в зубы. — А у меня как-то не получается.

— Запишитесь ко мне на прием, — сухо посоветовал Лаврентьев. — Думаю, с вашей пагубной привычкой мы справимся.

Капитан коротко засмеялся. Видимо, такая перспектива показалась ему удачной шуткой.

— Я знаю, где вы работаете, — прикуривая, сказал Смолячков. — Психов лечите, да?

— Не только.

Смолячков нахмурился, словно соотнося последнюю фразу психотерапевта с собственной персоной. Он глубоко затянулся, выпустил струю табачного дыма и произнес:

— Ладно. Давайте поговорим о вашей жене.

— А что о ней говорить! Она едва осталась жива.

— Я знаю. Вам врач сообщил уже, что произошло?

— Она падала в машине с крутого склона.

— Совершенно верно. Ночью шел ливень. Было скользко. Она ехала по опасному участку дороги с большой скоростью.

— К чему вы клоните?

— Дело в том, что она не просто скатилась по склону.

Лаврентьев изумленно посмотрел на собеседника. Что-то в тоне капитана ему не понравилось.

— Что значит — не просто?

— Прежде чем сорваться, она столкнулась с машиной, которая ехала навстречу.

— О Боже!

— Именно. Две машины столкнулись. И если ваша жена осталась жива, то...

— То?!

— То водителю другой не так повезло.

Этого еще не хватало! Лаврентьев почувствовал, что у него помимо воли нарастает неприязнь к сидящему рядом человеку. Хотя тот как будто ничем его не обидел.

— Погиб? — психотерапевт вздрогнул от собственного вопроса.

— Точно. Моментальная смерть. Так констатировали медэксперты. Слава Богу, что других пассажиров не было.

Лаврентьев задумался, а затем, неожиданно решив, что понимает, куда клонит следователь ГАИ, выдал свое умозаключение:

— Вы вините в аварии мою жену?

— Мы разбираемся в этом, — уклончиво ответил Смолячков. — Дело в том, что и вторая машина двигалась с нарушением скоростного режима.

— То есть в столкновении виновата не только моя жена?

— Вопрос в другом.

— В чем?

— Отчего произошло столкновение, — Смолячков проговорил это, как бы напуская на себя загадочность.

— Что значит — отчего? Вы же говорили, шел ливень и дорога была скользкой.

— Да, конечно, — как ни в чем не бывало усмехнулся капитан.

— Вы можете говорить без неуместных намеков? — не выдержал Лаврентьев.

— Скажите, ваша жена хорошо водит машину? — капитан словно не замечал неудовольствия собеседника.

— Довольно неплохо. Она уже восемь лет за рулем.

— Да, я просмотрел ее личную карточку водителя. Просто хотелось услышать лично от вас. А то ведь как бывает: права выданы и десять лет назад, а человек за руль эти годы даже не садился, а если и сел, то проездил едва несколько месяцев, а там — и забыл, что такое машина.

— Права моя жена получила сама. Я ей их не покупал, если вы это имеете в виду.

— Нет. Я о другом, — капитан покачал головой. — Она хорошо разбирается в машинах?

— В смысле марок или ремонта?

— Последнее.

— Как и все женщины, — отрезал психотерапевт.

— Понятно. Значит, слабенько. А если точнее — никак.

— Для ремонта машин у нас существуют профессиональные мастера.

— Согласен.

— Послушайте, к чему вы клоните? У меня выдался сегодня не лучший день. Моя жена в тяжелом состоянии. На работе не слишком хорошо...

— О вашей работе я не собираюсь ничего расспрашивать, — перебил капитан. — Меня интересует лишь дорожно-транспортное происшествие и причины его.

— А мне уже кажется, что вас интересует не только это.

— Могу вас заверить, только это. Лишней работы мне не нужно... Так вернемся к машине, на которой ехала ваша жена. «Фольксваген-пассат» девяносто третьего года выпуска, правильно?

— Да.

— Техосмотр пройден в прошлом году. На этой машине ездит только ваша жена? Или вы тоже?

— У меня есть своя. Думаю, вам об этом уже известно.

— Да.

— Хотите поинтересоваться моими доходами? — съязвил Лаврентьев.

— Я знаю, что вы хорошо зарабатываете. Имеете свою практику. Частную. И я не налоговая инспекция.

— Вы успели хорошо подготовиться.

— Бывают и менты расторопные.

— Да, вижу.

— Мы опять отвлеклись. Вопрос прежний: на «фольксвагене» ездит только ваша жена?

— В основном. Было пару раз, моя машина забарахлила, пришлось взять у жены, чтобы добраться до работы.

— И за состоянием своей машины жена тоже следит сама?

— Она не следит. Я уже говорил. Как все женщины, она ездит, пока машина на ходу. Когда же ломается, она вызывает мастера или сама отправляется в мастерскую.

— Когда в последний раз машина была в ремонте?

— Не знаю. Не помню.

— То есть давно?

— Давно. Машина не такая уж старая.

— Согласен. Пять лет — это не срок для «фольксвагена». А вы как? Разбираетесь в машинах?

— Могу констатировать, к своему прискорбию, — как и жена.

— Ага. Ездите, пока машина на ходу. Так, да?

— Совершенно верно.

— Значит, можно смело говорить, что к машине жены вы тоже не притрагивались давненько? Я имею в виду ремонт.

— Я и к своей в этом смысле не притрагивался давненько, не то что к машине жены. Да и зачем, если она была на ходу? — с некоторым удивлением спросил психоаналитик.

— А вот тут и некоторая неувязочка. При осмотре «фольксвагена» был обнаружен небольшой дефектик.

— Какой еще дефектик?

— У машины вашей жены не работали тормоза.

Лаврентьев почувствовал подступивший к горлу комок. Казалось, ничто так не могло взволновать его, как эта новость.

— Вы... — запинаясь проговорил он. — Вы ничего не путаете?

— Хотелось бы. Но, к сожалению, — факт остается фактом.

— А может, тормоза вышли из строя во время падения?

— Боюсь вас и в этом разочаровать. Эксперты утверждают, что тормоза были выведены из строя до аварии.

— Как это выведены? — Лаврентьев подпрыгнул на скамейке.

Капитан хмыкнул, затушил окурок о каблук и довольно улыбнулся.

— Пока идет следствие, — обтекаемо заметил он. — Но сами понимаете, смерть — есть смерть. И во всем необходимо разобраться.

— А не слишком ли вы преувеличиваете? На скользкой дороге все может произойти даже с асами.

— Допускаю. Но асы не выезжают с неработающими тормозами. Даже в сухую погоду.

Лаврентьев вдруг почувствовал, что на душе у него стало совсем плохо. Словно это не супруга попала в аварию, а он сам. И еще эта двусмысленность тона капитана...

— Вижу, я вас сильно огорчил. Но уж такая у меня работа.

Лаврентьев вновь промолчал. Его не интересовала, какая «такая» работа у капитана. Плевать ему было на нее.

— Скажите-ка, — Смолячков не отступал, — а что ваша жена делала в середине ночи, в такую погоду вдали от города?

Ну уж это капитану совсем не нужно знать. Совсем не нужно...

Лаврентьев хмуро и демонстративно отвернулся.

— Понимаю. Это не мое дело, — Смолячков поднялся. — Чудно устроена жизнь, знаете ли, — философски подметил капитан, любуясь носками своих ботинок. — Две машины сталкиваются. Одна, вашей жены, катится по склону, врезается в дерево и... И все. Другая — бум. Взрывается и разлетается на части. Интересно, да? «Фольксваген» вашей жены можно осмотреть, а вот вторую машину... Бессмысленно. Незачем копаться в обгоревших, искореженных взрывом частях автомобиля.

Смолячков замолчал и как-то странно, словно увидел нечто удивительное, взглянул на психотерапевта.

Лаврентьев напрягся, поднял глаза на капитана и неуверенно переспросил:

— Другая машина взорвалась?

Смолячков, проницательно глядя на собеседника, кивнул.

— И вы хотите сказать, что если одна машина взорвалась, то и другую должна была постигнуть та же участь?

Губы у капитана скривились в недоброй улыбке.

— Не нужно преувеличивать, — хмуро произнес он. И на этом решил закругляться. — Вы не оставите свои координаты, чтобы я смог вас найти, если вдруг у меня возникнут к вам дополнительные вопросы?

Лаврентьев поднялся со скамейки, порылся в кармане пиджака, вытащил визитку и протянул ее капитану:

— Пожалуйста. Здесь мои телефоны: рабочий и домашний. Звоните в любое время.

Смолячков зажал визитку в руке, кивнул и, развернувшись, побрел по аллее к выходу с территории больницы.

Лаврентьев продолжал стоять на месте и переполошенно смотреть вслед удаляющемуся следователю ГАИ.

Он ничего не понимал. Слова капитана просто выбили его из колеи. Он знал, куда направлялась ночью его жена. Он знал. Но ничего такого с ней не должно было произойти. Во всяком случае, не сейчас. А теперь получается, что его план нарушен. Кем-то нарушен.

Лаврентьев вздрогнул, будто ощутил невидимое присутствие этого кого-то.

ГЛАВА ВТОРАЯ. КОСАРЕВ

1

Нет, все-таки мешать напитки препаскудное дело. В особенности, когда пьешь лошадиными дозами. Хотя вообще-то я не отношу себя к тому сорту людей, которые злоупотребляют спиртным, но иногда, что называется, соскакиваю с тормозов. Вот и вчера. В принципе, повод был. Я получил гонорар и, понятное дело, решил немного расслабиться. А тут и две подружки, черт бы их побрал, подвернулись. С утра уже искали, с кем бы повеселиться и, ясное дело, не за свой счет. Что ж, от некоторой суммы наличности я готов был избавиться.

Кабак помню. Еще что помню? Что начали мы с шампанского. Потом пошла водка. Затем коньяк. После... Черт его знает, но эти сучки, кажется, заказывали еще вино. Заразы. Лошадь легче упоить, чем их. Что еще помню... что врезал как следует официанту в рожу, когда тот принялся меня уверять, будто принес бифштекс, а не размокшую галошу. Вообще не люблю, когда мне перечат.

Что было после кабака — тяжело. Ну просто тяжело. Прямо одуреть можно. Мои подружки, конечно, меня привезли ко мне домой. Тем более, что им это уже не впервой. Живу я один в однокомнатной квартире.

Что эти стервы со мной вытворяли в моей же квартире, можно только догадываться. Потому как вырубился я еще не дойдя до своего дома. И, если честно, вообще не пойму, когда все произошло. Но не это главное. Главное случилось тогда, когда я проснулся на следующее утро. А вернее, меня подняли, ткнув чем-то тяжелым в бок. Ну, я почувствовал удар лишь один раз, а сколько их на самом деле было, прежде чем я соизволил открыть глаза, — это уж мне не известно.

Я приоткрыл глаза, самую малость, и тоскливо, как тот обиженный одинокий волк, застонал. Черт побери, но просыпаться мне не хотелось. Кто бы меня и для чего ни пытался разбудить.

— Может, ему яйца плоскогубцами сжать, чтобы он наконец очухался? — донесся до меня довольно грубый голос.

Я очумело уставился перед собой. Это еще что за умники? Во мне взыграл протест обиженного человека. Я дернул рукой, намереваясь, несмотря на свое не бойцовское состояние, врезать нахалу, осмелившемуся мне дерзить, как тут же почувствовал, что не могу двигать своими верхними конечностями, их что-то крепко держало. Или кто-то.

Сон вмиг улетучился. Как человек, который часто встречается с неприятностями, я вмиг напрягся и широко открыл глаза. Очень широко. Чтобы как следует рассмотреть тех, кто так бесцеремонно со мной обращался.

Их было трое. Двое в брюках и с коротким рукавом рубашках, третий — в спортивном костюме.

Тот, кто стоял ближе ко мне, был чуть выше среднего роста, с отвратительной внешностью; одни колючие маленькие глазки, недружелюбно глядящие исподлобья, чего стоили! Двое других были несколько крупнее своего спутника. Один, что был в спортивном костюме, имел вид боксера; приплюснутый нос — характерный признак именно этой категории людей; второй был либо грузин, либо армянин; больше о нем мне сказать нечего.

— Что, веселенькая ночка выдалась?

Колючие глазки как-то магически блеснули.

Я насупился. И только тут понял, как нелепо выгляжу перед незваными визитерами. Я лежал на диване полностью обнаженный, и моя нагота ничем не была прикрыта, более того, я не мог двинуть руками. Одуреешь тут.

Я приподнял голову. Мои руки были прикованы к спинке дивана наручниками. Вот же суки!

— Думаешь, тебе это так просто сойдет, — грубо бросил я в сторону колючих глазок.

Незнакомец довольно хмыкнул и развел руки в стороны:

— Мы здесь ни при чем. Ублажали тебя явно другие. Мы ведь так не умеем, ты ведь знаешь.

Он был прав. И я узнал его. Стоявший передо мной Хасаев, или просто Хан, владелец казино, большой авторитет, имевший у себя за плечами довольно темное криминальное прошлое, любил силовые методы воздействия. И если он «ублажал», то с помощью раскаленного утюга, ножика или просто пули. И делали это его «шестерки», а не он сам. Появление Хана в моей квартире говорило о том, что я ему понадобился очень срочно. Иначе он вызвал бы меня к себе, а не тащился в мою холостяцкую берлогу.

Я вновь посмотрел на наручники. «Браслеты», как я понял, были моими. Надо же! Шлюшки, чтоб их! Значит, это они порезвились. Нет, пьянка и ушлые бабы — смесь довольно взрывоопасная. Спермовыжималки недоделанные. Я взглянул вниз. Член был на месте. И слава Богу. Могли ведь и обрезание сделать, что с этих пьяных зараз возьмешь.

— В баре ключ, — уже мягче проговорил я. – Может, отстегнете?

Хан подергал мочку уха, как бы решая — стоит ли удовлетворить мою просьбу. У меня возникло подозрение, что ему нравилось наблюдать мои наготу и беспомощность. Вот сволочь! Только бы не вспомнил своих зэковских пристрастий.

— Бурый, — бросил он, не оглядываясь. — Помоги человеку.

Я вздохнул облегченно.

Что в спортивном костюме подошел к секции, открыл бар, отыскал ключ и вернулся ко мне.

Почувствовав, что мои руки освободились от злосчастных наручников, я быстренько присел и стал массировать запястья, совсем не обращая внимания на визитеров.

— Оденься, — рыкнул Хан. — Разговор у меня к тебе есть.

— У меня сейчас отпуск, — попытался возразить я.

— Заткнись, — тут же получил недовольный рык в ответ.

Перечить не имело смысла. Особенно Хану. Тот не любил отговорок и не очень понимал шутки.

Моя одежда лежала на полу, смятая до неузнаваемости; на ней, видать, целую ночь плясали. Вполне возможно, что так и было.

Я быстренько влез в трусы, брюки, натянул спортивную майку (хорош спортсмен!), после чего пригладил волосы на голове. Но я, конечно, не думаю, что имел после этого лучший вид.

Хан прошелся по комнате и небрежно плюхнулся в кресло. Двое остались стоять, где стояли.

— Как я понял, ты сейчас не занят, — начал незваный гость.

— Я сейчас отдыхаю, — пытался спрятать ухмылку я.

— Мне нужно отыскать одного должника, — не обращая на мои слова никакого внимания, приступил к делу Хан.

Ну конечно! Ради чего еще он мог притащиться сюда со своими «шавками». Розыск должников — это моя специальность. То, чему я посвятил себя в настоящее время. Может, в будущем я и поменяю профиль работы, но если это и случится, то не очень скоро. Я пока не видел оснований изменять выбранному пути.

Моей задачей было не только разыскать должника, но и вернуть долги. Я брался за такие дела, которые уже считались просто «дохлыми». И без лишней скромности могу сказать, что поражений до сих пор не имел. У меня свои методы. Я не использую утюги, цепи и щипцы. Мой метод — психологическая обработка дебитора. У каждого человека свои слабости, свой мирок, в который если с должным умением вторгнуться и с терпением в нем поработать, то можно добиться многого. В самой науке психологии есть такой раздел — виктимология. В нем рассматривается умение моделировать поведение людей в сложных ситуациях. Ну так вот, существует считанное количество сценариев поведения человека, загнанного в угол, и поступки любого человека могут быть предсказаны с большой точностью. Это теория, разумеется. Но на практике так все и выходит. Человек, «заныкавший» энное количество чужих денег и не желающий их отдавать, как правило, уходя в подполье, все хорошенько планирует. Отправляет к дальним родственникам детей, разводится с женой, меняет адрес и паспортные данные, плюс еще и свою внешность. Обычные бритоголовые урки в лучшем случае могут потрясти за ноги того, кого поймают, а разыскивать человека ни мозгов, ни терпения у них не хватает. А ведь как бы человек ни прятался, если он еще жив, обязательно найдется кто-то, кто его видел. И знает. Главное — уметь добыть нужную информацию. В свое время я закончил университет, служил в десанте, немного в угрозыске, прошел школу спецназа и был в группе специального назначения при ГУВД столицы, пока оттуда с треском не уволили по несоответствию (а вернее, просто в то время нужно было на ком-то отыграться, ну и я подошел). Ну и хрен с ними! Знание оперативной работы мне сейчас очень пригодилось. И высшее образование тоже. Как? Работа по возвращению долгов состоит из двух этапов. Первый этап — отыскать должника. Второй — заставить этого должника вернуть долг. Розыск должника это чисто сыскная работа. И иногда требующая помощников. Их я нахожу среди студентов. Они для меня подходящие помощники. Чтобы понаблюдать за определенным местом, где может появиться нужная мне личность. Очень терпеливо и долго наблюдать. День, а может, неделю. Я остался в неплохих отношениях с некоторыми преподавателями, которые мне и советуют, с какими студентами можно, по их мнению, иметь дело. Кто усидчив, трудолюбив и так далее. Я с ними знакомлюсь. И предлагаю подработать.

Студенты народ в общей массе не богатый. И поэтому с удовольствием берутся за предложенную работу. И хорошо ее выполняют. Сутками сидя в подвалах, на крышах, следя за территорией возможного появления нужного мне человека. Территорий бывает несколько. И где появится «клиент», в равной мере можно указать на любую. А может, и не появиться. Поэтому я отрабатываю и другие направления. Одновременно. А именно, где эта жертва затаилась. И не сует носа никуда. Я уже говорил, поведение любого человека можно смоделировать. Главное — просчитать все возможные варианты поведения этого человека. Варианты не безграничны. Он может сделать лишь то, что позволит его характер. Не более, не менее. После того как меня выперли из органов, я некоторое время находился в меланхолическом состоянии. Я мечтал сделать карьеру в правоохранительных органах. И тут на тебе. Я оказался не нужен им. Обидно. Но друзья у меня там остались. Помощью коих я, конечно, не брезгую. Не знаю, что бы я делал после увольнения, если бы не один знакомый из финансовой компании. Эта компания предоставила другой, так сказать, кредит в двести тысяч баксов. Ну и руководитель той другой компании, заныкав денежки, смотался. Отыскать данного гада-руководителя никакими способами кредитору не удалось. И вот мой знакомый как-то поплакался мне об этом в жилетку. Делать мне в ту пору было нечего. Я выслушал всю информацию об этом удравшем дебиторе. И что-то мне показалось интересным — в том смысле, что я увидел путеводную нить к обнаружению того злодея. Я поинтересовался, а что светит человеку, который укажет на исчезнувшего пройдоху. Мой знакомый икнул и тут же рубанул: пять процентов. Это получалось десять тысяч. Фантастические для меня были в то время деньги. Я сказал, что хочу попробовать. И нашел... Этот должник увлекался коллекционированием бабочек. Как Мавроди. Он прямо был помешан на своем хобби. И, собрав нужную информацию, я выяснил, что в последнее перед своим бегством время он искал одну редкую бабочку для своей коллекции. Затем я «прошелся» по его последним звонкам. И обнаружил, что он связывался с Малайзией. И все стало ясно. В Малайзии — крупнейшая ферма по разведению бабочек. Я потребовал у моего знакомого аванс. Нанял из одного частного детективного бюро двоих ребят. Снарядил их в эту экзотическую страну, на данную ферму. И получил потрясный результат. Такой экземпляр бабочки интересовал лишь одного человека. И этот заказ только готовился быть выполнен. Мы получили адрес заказчика оной бабочки (не без помощи денег, естественно). И по этому адресу «выловили» нужного нам человека. Которого затем в сопровождении нанятых мной ребят транспортировали в Первопрестольную. Он, ошалевший, даже не стал сопротивляться. И с готовностью вернул долг. Все прошло как по маслу, так что я даже не поверил в столь быстрый успех. Но десять тысяч баксов заработал (расходы я отнес на моего знакомого, пришлось в процессе подкорректировать условия договора). Смоделировать поведение этого человека было не сложно. Его увлечение, до самозабвения, дурацким, по моим понятиям, коллекционированием было сильнее даже страха быть обнаруженным. Ну да ладно. Мой знакомый остался доволен. Он считал, что деньги уже безвозвратно потеряны. А я с этого момента понял, что вполне могу найти достойное применение своим силам и интеллекту. Тем более, что тут и второе предложение подвалило. Мой знакомый порекомендовал меня еще одному человеку. А вернее, нескольким. Троим. Им некто был должен около ста тысяч. Братва, к которой они обращались, лишь смогла его измочалить до полусмерти. Не более. Смерти этого человека никто не хотел. Только денег. Поэтому братве было приказано делать с ним что угодно, только не «мочить». Но ни хрена у них не получилось. Я же говорю, нет у бритоголовых ни мозгов, ни терпения. И взялся за дело. Правда, с этого момента решив увеличить свой гонорар до десяти процентов. Что было принято тут же. Я пришел на квартиру к избитому, измученному должнику. И три дня за ним ухаживал. Много с ним беседовал. Я ж говорил, главное — добраться до мирка жертвы. И правильно в него вклиниться. Тогда можно делать все, что угодно. Эти три дня, что мы провели вместе, и мои ухаживания не пропали даром. Он рассчитался с кредиторами. После этого, можно сказать, и пошла гулять моя слава. Ко мне за помощью обращались и сами авторитеты криминального мира. Когда их методы (угрозы и насилие) оказывались безрезультатны. Вот так я пришел прямиком к своему нынешнему ремеслу... Свою жизнь я разложил на ладони, что называется. Любите, если хотите, или, если не желаете — то и не жалуйте. С Ханом, который сейчас находился в моей квартире, мы уже сталкивались. Когда-то мне одного должника пришлось искать через казино. И с Ханом мы тогда довольно мирно контактировали (со многими людьми мне приходилось сталкиваться, ох, со многими!). Но в моей квартире Хан был впервые. А значит, у него возникли проблемы, разрешение которых подходит под мою «юрисдикцию». Потому что таким людям, как Хан, я известен лишь в одной ипостаси. О которой я только что столько говорил...