Не заблудиться на пути ко Христу. О сути религиозной жизни

Эта книга о том, что важнее всего для каждого человека, знает он об этом или же даже не подозревает: о личных взаимоотношениях с Богом. О том, какими они должны быть, чтобы наша жизнь с Ним, начавшись на земле, продолжилась в вечности.

К ЧИТАТЕЛЮ

Эта небольшая книга – попытка поговорить о том, что важно, на мой взгляд, для каждого христианина. Важно, вне всякого сомнения, и для меня самого. Я далек от мысли о том, что способен вполне раскрыть эту сложнейшую тему, исчерпывающе ответить на вопросы, которые неизбежно возникают у любого человека, стремящегося жить по-христиански по-настоящему, всерьез.

Тот, кто не удовлетворяется ответами формальными, кто старается быть внимательным к своей совести, не готов бездумно и безоглядно маршировать «общим строем», поскольку понимает, что он личность и ответственность его перед Богом – личная, всегда будет сталкиваться с этой необходимостью самостоятельного выбора.

И именно этот выбор будет раз за разом определять, кто он, с кем, на какой путь встал и куда в итоге придет.

Я точно знаю: я хочу быть со Христом всегда, во времени и в вечности. Без Него в жизни – моей или чьей бы то ни было еще – нет подлинного смысла. Но также знаю и другое: какими мучительными бывают те недоумения, те внутренние и внешние конфликты, те противоречия, которые возникают как препятствия на нашей дороге к Нему. И какие тяжелые ошибки мы совершаем порой. Ошибки, которые, опять же, меняют нас, и нашу жизнь, и ее магистральное направление.

Очень важно постараться их избежать. Или, по крайней мере, определить для себя тот главный ориентир, который по совершении ошибки поможет ее исправить и возобновить движение к единственной по-настоящему достойной Цели.

Я ищу этот ориентир. Что-то, как мне кажется, я смог в этом смысле понять, смог найти что-то полезное для себя. И я попробую предложить понятое и найденное читателю. Надеясь, что оно окажется полезным и для него.

***

Как же по-разному люди понимают религиозную жизнь! И как по-разному они верят… Причем я не говорю о том, что по-разному верят христиане и буддисты, мусульмане и индуисты, солнцепоклонники и адепты церкви «Летающего Макаронного Монстра». По-разному верят и люди, находящиеся в одной – Православной – Церкви. Различия эти бывают подчас настолько поразительными, что невольно начинаешь сомневаться: правда ли ты понял, действительно ли об одной и той же Церкви, об одной и той же религии мы говорим?

Вот почему эта тема – как не заблудиться на пути ко Христу и в чем вообще заключается суть религиозной жизни – представляется мне такой важной сама по себе.

Безусловно, наша вера, наши убеждения так или иначе проявляются ежедневно. В общении с родными и друзьями, в работе, учебе, быту, в сложных, проверяющих нас на прочность жизненных ситуациях. И то, как мы реагируем, как действуем, какой выбор делаем, очень многое может сказать именно об этом – как мы верим. И каково в соответствии с этим содержание нашего сердца.

Но еще большую актуальность приобретает вышеозначенная тема в сложные периоды истории человечества, в такие моменты, когда, опять же на прочность, проверяется не один человек, а мы все, населяющие собой эту землю.

И потому мне хотелось бы поговорить с вами об этом – что является в нашей вере главным, что, собственно, и делает ее верой в самом глубоком и в то же время высоком понимании этого слова. Что не дает нам, идя ко Христу, сбиться с пути и пропасть.

Пропасть мы не должны – ни в коем случае.

***

Наверное, это совершенно естественно – что в драматичных обстоятельствах наша вера проявляется наиболее полно, наиболее ярко, наиболее глубинно. И эти проявления, вне всякого сомнения, нуждаются в тщательном, вдумчивом анализе, в правильной, трезвой оценке. Ведь именно от того, как мы верим, зависит наша жизнь здесь, на земле, и наша жизнь в вечности. И потому очень важно понять, такова ли наша вера, что она действительно соединяет нас с Богом? Может ли она сделать нас причастниками той жизни, к которой мы все в той или иной степени стремимся, жизни вечной?

Почему я задаю эти вопросы, кажущиеся риторическими, вопросы, ответы на которые должны быть совершенно очевидными? Поверьте: вопросы это не риторические, и очевидность далеко не всегда очевидна.

Разве мы не сталкиваемся очень часто с подменами? Разве не слышим речей и призывов, духу Христову чуждых, но тем не менее звучащих как бы от имени Церкви? Или даже, страшно сказать, от имени Бога? Кому-то кажется, что во имя Бога можно и нужно ненавидеть, не прощать, преследовать, мстить. Делить мир на своих и чужих. Правых и виноватых. «Таких» и «не таких».

Знаете замечательную икону Пресвятой Богородицы «Знамение»? А о том, что на Знаменской иконе XII века из Новгородского Софийского собора «13 1/2 вершков высоты и 12 ширины» над левым оком Богоматери виднеется след от стрелы? И о том, откуда этот страшный след?

«В 1170 году, во времена тяжких междоусобиц, на Новгородскую землю двинулись объединенные полки русских удельных князей, чтобы покорить вольный Новгород. Все новгородцы денно и нощно молились об избавлении города. Святой архиепископ Иоанн, молившийся пред образом Господа нашего Иисуса Христа, услышал глас: «Иди в церковь Святого Спаса на Ильину улицу, и возьми икону Святыя Богородицы, и постави ю на острог противу ратных».

Совершив молебен в церкви Святого Спаса, архиепископ Иоанн в присутствии молящегося народа вознес икону на городскую стену. Когда полки, окружившие Новгород, начали приступ и осыпали защитников города градом стрел, то одна из стрел попала в святой лик иконы. И обратилась икона лицом к городу, и святые слезы потекли из глаз ее, оросив фелонь архипастыря. «О великое и преславное чудо! Не суть то слезы, но милостивое знамение», – восклицает летописец. Этим чудотворным образом осажденным был дан знак, что Царица Небесная молится пред Сыном Своим об избавлении города.

В тот же миг непонятный страх овладел нападающими, и новгородцы преследовали обратившегося в бегство неприятеля. С того времени за иконой закрепилось название «Знамение», и впоследствии было установлено празднование чудотворной иконе 27 ноября по стар. стилю (10 декабря по нов. стилю)»1.

Православные новгородцы, русские люди, молились о спасении от напасти. А «напастью» были их враги – другие русские православные люди. И они, будучи православными, тоже, конечно, молились – о победе. Также над врагом.

И первые подняли на стену чтимую ими святыню – образ Богородицы. Вторые же наверняка и сами имели те или иные святыни с собой. Ведь предводителем удельных князей был Мстислав, сын владимиро-суздальского князя Андрея Боголюбского, человека благочестивого, прославленного позднее в лике святых. Именно он и отрядил сына для того, чтобы покорить Великий Новгород.

В этом эпизоде русской истории, горьким напоминанием о котором остается «рана» на лике Богоматери, нет ничего уникального. К сожалению, подобные вещи происходили не раз, не два и не три, а многажды. И сколько еще раз повторятся!

Я вспоминаю одного своего товарища, родом из Абхазии, который во время грузино-абхазской войны, не желая участвовать в ней, оказывался то по одну, то по другую сторону фронта. Он, этнический мусульманин, принявший впоследствии православие, с болью и недоумением говорил о том, что это было невыразимо страшно для него – наблюдать, как с обеих сторон служатся молебны, окропляются святой водой военная техника, оружие… А потом – как христиане убивают христиан неведомо за что и для чего. Ему так и не удалось понять, как же такое может быть. Как могут люди, верующие в одного Бога, призывать Его в помощь для уничтожения друг друга.

Не могу этого понять, по большому счету, и я. Но, не решаясь игнорировать не просто факты, а всю нашу христианскую двухтысячелетнюю историю, вынужден сказать, что и у этих ее страниц, как и у всего, есть, конечно, свое объяснение.

Что-то не так должно быть с верой у людей, не видящих в описываемом глубочайшего и непримиримого противоречия. Не с верой христианской как таковой, а именно с их верой, удивительным образом христианству противоречащей.

Я говорю о том, что когда-то поразило меня. О том, что близко к нам по времени. Тем более – о том, что выпадает переживать нам самим. Но в целом в истории христианской сколько таких уродливых, пропитанных ужасом страниц, хранящих в себе память о том, что никогда не должно было бы соединяться в человеческом сознании с именем Христа и учением Его! На Западе – инквизиция, крестовые походы; диспуты на Руси между иосифлянами и заволжцами, решение в нашем Отечестве сложного и неоднозначного вопроса: сжигать или не сжигать еретиков… Это все лишь очень бегло и кратко. Как оно могло быть – все это? Совершенно противное духу любви, кому-то дающее повод видеть в нас преступников и лицемеров, кого-то просто пугающее. И многим, вне всякого сомнения, в Церковь прийти мешающее.

Снова спрошу: как это могло быть? И как это быть может?

Почему люди часто проходят в своей жизни мимо самого необходимого для них – мимо Христа? Много можно назвать причин. Но вот одна из них: из-за других людей, говорящих о Христе. Из-за того, как они говорят. Из-за того, что они говорят. И более всего – из-за того, какие они. Свидетельство о Христе, никак не подкрепленное жизнью свидетельствующего, всецело опровергаемое ею, – «удачнейшая» антипроповедь, какую лишь можно представить. И которую на всем протяжении истории христианства постоянно приходится наблюдать. И которой подчас ощущаешь себя самого…

Мы, наверное, все хорошо помним (или должны, по крайней мере) эти евангельские слова: «Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие»2.

И ясно, куда «отойдите». В той, иной жизни, где все окончательно проявится и прояснится, будет только два состояния – с Ним и без Него.

Может ли быть что-то страшнее, чем второе? Наверное, страшнее лишь именно это: призывать Его имя, говорить от Его имени и оказаться Ему совершенно чужими. Настолько, что Он не просто Своими не признает, а скажет те самые слова: «Никогда (!) не знал вас».

И если, невзирая на эту страшную угрозу, на эту величайшую опасность, мы все же так часто, так регулярно рискуем жить жизнью, Ему чуждой, называясь при этом Его последователями и учениками, то однозначно наличествует какая-то глобальная ошибка, какой-то глобальный сбой в понимании религиозной жизни. В чем же он заключается?

***

Люди приходят к Богу разными путями. Бытует мнение, что никто не обращается ко Христу, когда у него «все хорошо», однако это если и правда, то далеко не безусловная.

Да, мы постоянно сталкиваемся с тем, что очень часто человек переступает впервые порог храма, когда ищет помощи. Кто-то нуждается в утешении, кто-то – в исцелении, кого-то сюда привела беда, нависшая над близкими, кого-то – страх, кого-то – боль. Так это бывает: человек, не видящий выхода, осознавший, что из знакомого, понятного ему ничто «не работает» в ситуации, в которой он оказался, мечется в четырех углах в поисках угла пятого. И обращается к Богу.

Обращается не в том смысле, что обращается к Нему всем сердцем, всем существом своим, хотя бывает, конечно, и так. А обращается с просьбой, с первой, может быть, молитвой. И так начинается его жизнь в Церкви. Начинается и продолжается. Или же заканчивается, едва начавшись.

Однако случается и иное. Человек ищет Бога не потому, что попал в сложные обстоятельства, а оттого, что ощущает с той или иной степенью болезненности и остроты, что без Него все лишено смысла. Что жизнь, если не Бог нам ее дал, если не Он ее Источник, если нет Его, действительно «пустая и глупая шутка»3.

То есть, по сути, ищет истины.

Но это всё слова, попытка описать, объяснить то, что до конца неописуемо и необъяснимо.

Можно прийти в храм поставить свечку перед сессией и… никуда больше не уходить, остаться в Церкви, сменить университет на семинарию, стать священником и задаваться впоследствии вопросом: а зачем все это было? Можно пережить момент встречи со Христом ярко, сильно, по-настоящему и потом жить так, словно ее и не было. Можно прийти к Нему, ощутив и исповедовав, что Он действительно Путь, Истина и Жизнь, и вслед за тем увлечься буддизмом… Все эти примеры, которые я описываю, и многие другие, для которых места тут не хватит, они не из головы, из жизни.

Неужели же нет чего-то такого важного, главного на самом деле, что способно уберечь человека от этой потери – самой катастрофической из всех возможных? И мы правда отчаянно тонем в этой неясности, неопределенности, не зная, за что держаться, на что ориентироваться, чем проверять верность выбранного вектора.

***

Нам всем знакомо это выражение: воцерковленный человек. И в целом под таковым понимается христианин не номинальный, а жизнью церковной и правда живущий. Мы также знаем, насколько велик численный разрыв между восьмьюдесятью-семьюдесятью (или шестьюдесятью?) процентами граждан России, крещеными и причисляющими себя к православным, и примерно одним (!) процентом от тех же граждан, который составляют люди, регулярно ходящие в храм и участвующие в церковных таинствах.

И, наверное, это совершенно закономерно, что во многом мы, священники и неравнодушные миряне, часто видим свою задачу в том, чтобы сначала помочь человеку прийти в Церковь, а затем – научиться в ней жить. И так же закономерна сложившаяся вследствие этого практика воцерковления. Она предполагает, что человек посещает храм по воскресным и праздничным дням (а в идеале, конечно, и накануне), молится, читает душеполезные книги, участвует в таинствах, соблюдает установленные Церковью посты и старается жить благочестиво, избегая греха. Именно это является некими внешними критериями воцерковленности – в совокупности с определенными познаниями в области христианского вероучения, паломническими поездками по святым местам и умением специфически «по-православному» выражать свои мысли и чувства. Например, говоря «Спаси, Господи» вместо «спасибо», «Ангела за трапезой» вместо «приятного аппетита», «Бог простит» вместо «конечно, я вас прощаю» и далее по списку.

Но в том-то и дело, что все вышеперечисленное может носить характер именно внешний, и так называемый «практикующий православный» может христианином, по сути, и не быть!

«Как это возможно? – спросите вы». – Участие в таинствах, чтение Псалтири и акафистов, помощь приходу – все это налицо, а человек при этом не является христианином? А кто же он тогда?»

Вопрос, конечно, интересный. Но не очень сложный. Скорее, предполагающий разные варианты ответов.

Безусловно, сами по себе «признаки воцерковленности» – это совершенно нормальные, более того, необходимые составляющие церковной жизни христианина. Но все же не гарантирующие соответствия внутреннего внешнему, то есть содержания – практике.

Нам известен пример евангельского фарисея, превозносящегося своими «достижениями» и уничижающего мытаря, который, однако, уходит из храма «более оправданным», нежели он. Известны также примеры других его собратьев, уже не из притчи, а собственно из ткани евангельского повествования, и для них характерными оказываются те же черты: наличие внешних исправлений, ощущение своей «доброкачественности», «инаковости» по сравнению с окружающими и «внутренняя нечистота», о коей говорит Христос. Почему, собственно, и возникла традиция именовать человека, исполняющего формальные предписания, гордящегося этим и осуждающего «прочих», фарисеем.

Это к разговору о том, как воцерковленный православный может не быть христианином вовсе или же быть им лишь в незначительной степени (чудно, конечно, звучит).

Однако возможно и другое.

Сегодня нередко можно встретить человека, который исправно ходит в храм, исповедуется, причащается, паломничает на Афон или в Дивеево, читает дома молитвенное правило, имеет духовника и при этом… путешествует к шаманам в Амазонию и пьет волшебный напиток аяуаска4. Или, как вариант, учится в какой-нибудь школе биоэнергетических наук. Или постигает азы техники манипулирования сознанием. Или просто ходит, как говорят в народе, «по бабкам» – если заболеет или что-то его всерьез обеспокоит.

Опять можно задать вопрос: как же это получается – такое соединение, казалось бы, несоединимого?

Но все просто: для такого «православного» его «православие» – именно что «практика», то есть набор определенных действий, соблюдение таких же определенных правил. Как и храм – одно из «мест силы», наравне с иными подобными, находящимися где-нибудь на Тибете или в Непале.

И, как вы понимаете, к христианству все это имеет отношение лишь весьма касательное, и непонятно даже – хорошо ли, что все-таки имеет? Или лучше бы вовсе не имело.

Помню, как в начале 2000‑х при мне спорили два человека, гораздо старше меня и занимающих куда более высокое положение в церковной иерархии. Один восхищался «подвигами» известного и влиятельного в то время персонажа:

– Он стал таким православным, верующим, бывает на Афоне…

А второй, человек очень непосредственный, горячо возражал:

– Верующий… «И бесы веруют, и трепещут»5. Вот когда жизнь изменит, в содеянном покается всерьез, о людях начнет заботиться, а не обогащаться за их счет будет, тогда и станет – верующим.

Имя того персонажа роли не играет. Явление, о котором тут речь, на заре столетия еще только обозначилось, а сегодня носит настолько массовый характер, что нет смысла кого-то особо из общего ряда выделять. Это просто еще одна наглядная иллюстрация соединения несоединимого и «православия» без «христианства».

***

Но вот человек не только «практикует», нет, он стремится при этом жить жизнью достойной, борется со страстями, старается не причинять никому зла, не лгать, не клеветать, не желать ничего ближнего своего, быть действительно, а не ложно благочестивым… Можно ли сказать, что такая жизнь – подлинно христианская? Что в какой-то момент его следование по этому пути не пресечется, он не остановится, не обратится вспять? Что он обрел то самое важное, самое главное, недостаток которого и становится «системной ошибкой», обуславливает фатальный подчас сбой?

Сегодня весьма распространено это выражение – кризис среднего возраста. Не вдаваясь в тонкости того, что это значит в целом, скажу: такое явление, как «кризис среднего церковного возраста», тоже существует. Человек приходит в храм, переживает период радостного церковного детства, когда благодать буквально носит его на руках, радует и утешает. Но после праздник сменяется буднями. Человек воцерковляется, начинает жить по-новому, а затем наступает привыкание к этому новому. И спустя какое-то время возникает ощущение рутинности того, что прежде переживалось как чудо. И что чудом на самом деле является.

Не спорю, это испытание, с которым сталкиваются так или иначе все. И это чувство того, что ты топчешься на месте… И объективное отсутствие необходимых изменений к лучшему… И понимание, что ты больше не развиваешься… И мысль: ты находишься в тупике, и непонятно, как из него выйти… Все это закономерно, это своего рода этапы роста на самом деле, совершенно избежать этого нельзя.

Суть не в том, как избежать, суть в том, как преодолеть. А ведь многие не преодолевают, ломаются на этой иллюзорной рутинности и уходят. Или, как вариант, формализуют свою христианскую жизнь: не молятся, а читают правило, не борются со страстями, а соблюдают приличия, не причащаются, а «исполняют христианский долг» (известная дореволюционная формула). Так, пожалуй, даже чаще бывает.

В чем же причина этого?

***

В действительности все очень просто: самое важное и самое главное – не практика как таковая, какой бы полезной и даже необходимой она ни была. Самое важное и самое главное – это наши личные отношения с Богом. Они составляют суть религиозной жизни, они определяют для нас всё – и здесь, во времени, и там – в вечности.

Очень просто… И, как показывает жизнь, очень сложно: огромное количество людей, стоит заговорить с ними об этом, задают одни и те же вопросы: «А что это значит – личные отношения с Богом? Как узнать, есть ли они? Что делать, чтобы они появились?».

И все это кажется таким запутанным, таким таинственным, что становится очевидно: никак тут на самом деле не разберешься. Почему? Да понятно почему. Ведь это об отношениях с Богом!

Но не в этом причина запутанности и таинственности, а в другом. И потому все далеко не так безнадежно, как представляется. И от нас зависит куда больше, чем можно было бы подумать. И чем думают обычно.

Люди очень часто не понимают, что такое личные отношения, даже тогда, когда речь идет об отношениях не с нашим Творцом, а с другими людьми: друзьями, родными, детьми, родителями, мужьями и женами. То есть им очень часто кажется, что они есть. А выясняется, что их нет.

Проводя как психолог консультации для супругов или общаясь с ними как священник, я регулярно сталкиваюсь с одним и тем же – с потрясающим незнанием людьми друг друга после многих лет, а порой и десятилетий совместной жизни.

Представьте себе: приходит, скажем, женщина. Мы проводим несколько консультаций, она достаточно много говорит о своем муже, об отношениях (!) с ним. А потом… Потом, через какое-то время, за консультацией обращается мужчина. И лишь по совпадению имен, дат и деталей ты можешь понять, что это тот самый муж, о котором рассказывала та самая жена. Почему? Потому что полученное от нее описание настолько не совпадает с реальностью, что только диву даешься: как же так?

Или иначе. Ты пытаешься выяснить у мужа, чего хочет от жизни его жена, что она любит, чего не выносит, что ее огорчает, что радует, чего она боится, к чему стремится, что для нее вообще главное. А он… Он не может ответить. И снова вопрос: почему? Да потому что они вообще на эти темы всерьез не говорили, их разговоры много лет ограничиваются темами быта, общих или не общих дел, событиями на работе и у знакомых, погодой, наконец. Это в лучшем, что называется, случае. Порой нет даже и такого общения. Люди годами не задают друг другу важнейших вопросов, не беседуют о главном. Таким образом они избегают отношений собственно личных, по-настоящему глубоких. И закономерно, как следствие, становятся все более и более чужими.

И, конечно, это касается не только супругов. То же самое сплошь и рядом приходится наблюдать в отношениях между родителями и детьми. Формальные правила, формальные предписания, избегание острых углов, неготовность говорить с детьми о том, что их волнует, тем более о том, что смущает их в жизни самих родителей, неспособность открываться друг перед другом, быть искренними, честными. И в конце концов эти жалобы:

– Как он (она) вырос таким (такой)?! Словно совершенно чужой ребенок!

Так и есть – чужой. Чужой ребенок, которого растили чужие папа и мама. Чужие друг другу и ему.

То же и между друзьями. Хотя тут особенно странно: от мужа или жены, от детей или родителей «никуда не денешься», но дружить с тем, с кем поговорить толком не можешь, перед кем своего подлинного «я» проявить не решаешься, кому в душу заглянуть не хочешь и кого в свою ни за что не пустишь… Зачем?

Однако же все это имеет место быть. И очень часто. И редко – не имеет.

***

Это то, что можно сказать об отношениях с другими людьми.

Но стоит ли удивляться тому, что мы не знаем друг друга, когда мы не знаем и самих себя? Это еще одна сторона жизни современного человека, которая крайне ярко проявляет себя и в процессе пастырского окормления, и в практике психологического консультирования.

Я упомянул о том, что муж не может сказать, чего хочет жена, а жена – чего хочет муж. Но люди приходят к священнику, приходят к психологу и не могут дать ответ на вопрос, а чего, собственно говоря, хотят они сами. Не могут четко сформулировать, к чему они стремятся, чего желают достигнуть, кем хотят быть.

И причина здесь та же самая: они не только не общаются глубоко и искренне со своими половинками, они избегают такого общения и с главным человеком в своей жизни – с собой.

Я, с одной стороны, привык к этому, давно не удивляюсь, но не могу приучить себя не чувствовать от этого боль (не могу, наверное, потому что и не думаю, что обезболивание тут необходимо): неживая жизнь, неживые отношения – это так горько и так страшно… Страшно, когда ты понимаешь, что за час консультации смог все-таки о человеке что-то узнать. Когда понимаешь, что это «что-то» оказывается больше того, что знает о нем другой человек, живущий рядом, больше, чем он сам. Это не множественные и малосущественные детали. Нет, ты узнаешь, наоборот, наиболее важные вещи.