Боярин Бобров: Ветеринар поневоле

Глава 1

Утро в резиденции внерангового архимага Лихослава начиналось так же, как заканчивался вчерашний день: никак. Свет здесь не восходил - он просто присутствовал, сочился из-под купола ровным, слегка усталым сиянием Источника, будто служка забыл притушить светильник в храмовой кладовой и махнул рукой: и так сойдёт. Вдоль зала строгими рядами стояли колонны из окаменевшего света - по преданию, столпы мироздания. Сейчас на ближайшей к дверям колонне висела доска с расписанием визитов. Сегодняшняя запись, выведенная аккуратным почерком секретаря, гласила: «Первый звон - делегация, седьмой хребет, изнанка. Тема: неурожай». Ниже, другим почерком, приписка: «Опять».

Лих лежал. Не восседал на троне, не парил в церемониальной позе - лежал на низком диване сбоку от тронного возвышения, закинув ногу на подлокотник, и разглядывал потолок, как смотрят люди, у которых давно нет вопросов ни к потолку, ни к жизни. У входа шуршали песочные часы - не артефакт, а обычные, деревянные, купленные когда-то на ярмарке ради звука. Тишину они не нарушали, а подчёркивали.

Двери отворились без скрипа - хотя бы о петлях здесь заботиться умели. Делегация вошла плотной группой: семеро в вышитых накидках, с посохами, которые явно три дня начищали к визиту. Впереди - старейшина со свитком в обеих руках: так держат вещь, которую боятся уронить и боятся, что отберут.

- Великий… - начал он, и в зале случилось редкое явление: Лих сел.

Не вскочил - просто спустил ноги с дивана и посмотрел на гостей, как на гонца, принёсшего свиток не в тот притвор.

- Сколько репетировали?

Старейшина моргнул.

- Простите?

- Речь. - Лих кивнул на свиток. - «Великий, снизойди, узри страдания» - дальше я примерно представляю. Часа два на одно «снизойди» ушло? Неудобное слово, я в курсе. Сам бы заменил.

Кто-то за спиной старейшины издал звук, похожий на «э», и осёкся: о «снизойди» и правда спорили едва ли не полдня.

- Дело в неурожае, - старейшина попытался спасти положение. - Земли на изнанке седьмого хребта третий сезон родят всё меньше. Мы просим благословения.

- Не просите. - Лих зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, - жест не грубый, а совсем домашний. - Просят, когда неизвестно, помогут или нет. Тут известно заранее.

Он поднял руку и махнул в сторону дальней стены - лениво, как отгоняют муху, а не творят чудо. Полтора мгновения ничего не происходило. Затем стена дрогнула, и в ней, как в воде, проступили поля: зерцальная арка, через которую Лих когда-то приглядывал за владениями, нехотя показала то, что лежало в трёх днях пути. Старейшина ахнул, следом ахнула вся делегация - слаженно, как хор, долго репетировавший именно этот вздох.

- Зерно… - прошептал кто-то сзади. - Наливается прямо на глазах!

- Ну наливается, - без энтузиазма согласился Лих. - Дальше что?

Делегация синхронно рухнула на колени. Свиток выпал и покатился по полу с тихим обиженным шорохом. В задних рядах уже бормотали благодарственную молитву - судя по выверенным паузам, тоже заготовленную на случай, если чудо всё-таки состоится.

- Вставайте, - устало сказал Лих, будто просил вытереть ноги у порога. - Это не чудо. Это утечка избыточного Источника. За сутки у меня его скапливается столько, что девать некуда, вот и стравливаю туда, где от него хоть какая-то польза.

Старейшина поднял на него взгляд, полный священного недоумения, - как человек, которому только что объяснили устройство вселенной словами «ну, так получилось».

- Но урожай… три года не рос…

- В этот раз нальётся, - отрезал Лих. - А на будущий опять сгниёт. Беда у вас не с благословением, а с дренажом. Вода застаивается в низине за хребтом, корни гниют. Магии там делать нечего - там канаву копать надо, а не молиться. В следующий раз, прежде чем идти ко мне с речью, наймите пару человек с лопатами. Выйдет быстрее и, что характерно, без меня.

Пауза, которую делегация берегла для торжественного финала, наступила - но совсем не тем концом. Старейшина поднялся, подобрал свиток, машинально отряхнул его, хотя пол сверкал чистотой, и после долгой внутренней борьбы решился:

- Значит… нам стоит вас поблагодарить?

- Поблагодарите того, кто первым додумается до канавы. - Лих снова завалился на диван. - Секретарь на выходе даст вам список толковых землекопов. У него всегда наготове - вы не первые.

Делегация вышла тем же строем, только заметно тише - как выходят люди, которым обещали чудо, а вручили инструкцию по мелиорации. Песочные часы продолжали сыпаться, отсчитывая утро, неотличимое от позавчерашнего.

Лих закрыл глаза. До обеда, если верить доске, оставалась ещё одна запись - что-то про бога реки, обидевшегося на кружку. Он вздохнул - не как перед подвигом, а как перед визитом акведучного мастера, который опять не явится к назначенному звону.

К полудню воздух в зале погустел - в самом буквальном смысле: у входа стало влажно, будто кто-то протащил сквозь двери реку целиком и забыл закрыть за собой шлюз. Колонны покрылись испариной, песок в часах отсырел, встал комом, и их заклинило.

Лих, лежавший в той же позе, приоткрыл один глаз.

- Ну наконец-то, - сказал он потолку. - А то я уж забеспокоился, что день пройдёт без представления.

Двери не открылись - распахнулись, с тем драматизмом, который приберегают для великих выходов и напрасно тратят на визиты вежливости. В проёме, в клубах пара и мелких водоворотах, возник молодой бог реки - хозяин притока в трёх днях пути, до сегодняшнего дня напоминавший о себе крайне редко.

Выглядел он внушительно: доспехи из спрессованной воды, за плечами - плащ из тумана, картинно колыхавшийся без всякого ветра. На подготовку выхода ушло, судя по эффектам, не меньше полудня - примерно как у делегации на «снизойди».

- Лихослав! - прогремел гость голосом, в котором оскорблённое достоинство пытались смешать с раскатами грома, а вышло нечто среднее - и вдобавок простуженное. - Ты нанёс моему роду оскорбление, какого не знали века!

Лих сел - опять не вскочил, просто сел, как садятся, когда посреди трапезы стучит привратник.

- Так. Дай угадаю. Дело в кружке.

Бог реки сбился с торжественного ритма: он явно готовился долго излагать суть претензии, а её угадали с первой попытки.

- Дело в кружке! - подтвердил он, снова набирая обороты. - Ты использовал мой храм - храм, воздвигнутый в мою честь три столетия назад, - как подставку! Под кружку! С чаем!

- С травяным сбором, если быть точным, - поправил Лих. - Прошлой весной обходил твой приток. Храм у тебя по колено, крыша плоская - грех не поставить. Заваривается, кстати, плохо: вода у тебя слишком минеральная, привкус даёт. Но подставка - да. Удобная высота, ровная крыша. Я, признаться, оценил архитектора. Толковый был специалист.

- Ты… - Гость на мгновение завис, не зная, что ответить на комплимент архитектору посреди собственной обвинительной речи, но быстро вернулся в колею. - Ты опозорил меня перед всей рекой! Вызываю тебя на дуэль! Здесь и сейчас, по древнему праву обиженного божества!

Он выбросил вперёд руку, и в ней возник хлыст из перекрученной, ревущей воды - шумно, эффектно, в расчёте на публику, которой в зале не было, если не считать самого Лиха.

Лих оглядел хлыст, как оглядывают подтёкший свод в казённой келье: без интереса, но прикидывая масштаб будущих хлопот.

- Смотри, какое дело. Дуэль - это шум, разрушения, а потом кто-то чинит колонны и сушит ковры. Я, скорее всего, выиграю - не из вредности, а чисто статистически. И останешься ты без храма, без репутации и без хлыста, который, к слову, уже подтекает вон в том углу.

Бог реки скосил глаза: в углу и правда натекла приличная лужа.

- Это часть эффекта! - быстро сказал он.

- Конечно. Так вот, встречное предложение. Мне нужен толковый смотритель за храмовым хозяйством на всём западном участке. Крыши текут, подношения разворовывают жрецы среднего звена, отчётности нет никакой. Работа непыльная, оклад фиксированный, храм остаётся за тобой - хочешь, вешай на него табличку «Не подставка», возражать не стану.

Хлыст с шипением втянулся обратно в ладонь, будто и сам смутился.

- Ты предлагаешь мне… должность?

- Управляющего храмовым хозяйством, - кивнул Лих. - С печатью, между прочим. Настоящей, которой можно что-то заверять, а не церемониальной. Три века ходить в обиженных богах реки без внятной задачи - так себе карьера, уж поверь. А тут занятость, польза, отчёты секретарю. И я, честно говоря, давно ищу, кому спихнуть этот участок. Там правда бардак.

Бог реки молчал - молчанием существа, явившегося мстить за поруганную честь и обнаружившего перед собой должность с жалованьем, столом и храмовым пайком. Пар вокруг оседал, туманный плащ обмяк и повис, как забытое на верёвке бельё.

- Это… - выдавил он наконец. - Неожиданно приземлённое предложение для существа твоего уровня.

- Я и сам приземлённый, - пожал плечами Лих. - Просто масштаб у нас пока разный. Подумай до вечера, вакансия открыта. А за кружку извини, если задело. Но подставка правда была отличная.

Гость ещё несколько мгновений стоял в дверях, пытаясь понять, в какой момент триумфальный вызов превратился в собеседование. Не найдя достойного ответа, буркнул что-то - не то согласие, не то ругательство - и растворился в облаке пара, оставив лужу и лёгкий запах реки.

- Возьмёт, - уверенно сообщил Лих потолку, снова откидываясь на диван. - Дня три подуется для приличия и возьмёт.

Разбухшие песочные часы ответили жалобным скрипом.

К вечеру Источник, как обычно, пошёл на убыль: солнца на Керне отродясь не водилось, и сутки здесь отмерял его прилив и отлив. В личных покоях Лиха, в глубине резиденции, куда сияние не добиралось и днём, стоял уютный полумрак, разбавленный десятком мелких огоньков, - все, разумеется, не по прямому назначению.

Меч, которым, по преданию, был сражён третий претендент на титул Хранителя Изнанки, торчал в стене у изголовья и служил ночником: клинок мягко фонил остаточной магией, и этого хватало, чтобы не спотыкаться о разбросанную по полу утварь. На низком столике лежал клинок помоложе - родовая реликвия давно вымершего дома, чьё имя Лих даже не пытался запомнить, - и служил открывалкой: лезвие идеально подходило под пробку, а гравировка удобно ложилась в ладонь.

Лих сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и не делал ровным счётом ничего. Просто вечер. Просто ещё один. Неурожай и канава, кружка и вакансия - сегодняшний день отличался от вчерашнего разве что мокрым пятном в углу зала, единственным доказательством, что время вообще двигалось.

Он щёлкнул пальцами, и из ниши в полу выплыла бутылка, покрытая пылью веков в самом буквальном смысле: вино из погребов вечности не портилось, не выдыхалось и не заканчивалось - когда-то это казалось удобством, теперь ощущалось ещё одной формой застоя. Открыл родовой открывалкой, налил в первый попавшийся сосуд - им оказался кубок, дар благодарного полубога, - и сделал глоток.

Вкус был безупречен. Как всегда. Как шестьсот лет подряд.

Мысль, которая в такие вечера обычно мелькала и уходила, на этот раз задержалась. Мысль старая, изрядно поношенная - он в очередной раз вытащил её из дальнего угла сознания и осмотрел, как осматривают давно валяющуюся без дела вещь: выбросить или наконец применить по назначению.

Список дел за шестьсот лет у него, в сущности, был один, и последний пункт в нём не двигался с тех пор, как список был заведён. Ритуал Схождения. Лих придумал его, когда ещё интересовался, что лежит за пределами Керна, - не соседние земли и не сопредельные миры, куда долетала обычная телепортация, а то, где сама Мультивселенная теряла берега. Расчёт был безупречен: душа отделяется от тела, теряет привязку к точке отправления и несётся без карты и без цели, пока не найдёт зацепку. Зацепкой могло стать только место, освободившееся в тот же самый миг: живое тело чужую душу не впустит, давно мёртвое - не удержит. Опасность была ровно одна: результат нельзя ни предсказать, ни отменить на середине. Куда-то улетишь. Куда - не скажет никто, включая улетающего.

Поэтому он ритуал и не проводил. Не из страха - страх давно вышел из обихода вместе с поводами бояться чего-то конкретного, - а из нежелания разгребать последствия. Окажешься неизвестно где, неизвестно в чём, придётся выстраивать быт с нуля и объяснять кому-то, кто ты такой. А объяснять Лих не любил сильнее, чем лететь в неизвестность. Проще было отложить. На следующий век. Потом на следующий - который прошёл ровно так же.

Он сделал ещё глоток, посмотрел на меч-ночник, на открывалку, на пятно сырости, просочившееся, кажется, даже сюда, - и понял, что вечер сложился в ту редкую конфигурацию, при которой скука перестаёт быть фоном и становится единственным событием дня. Хуже того - последних лет. Десятилетий. Веков, если совсем начистоту.

Решение пришло без внутренней бури и прощальных взглядов на прожитые века, о которых любили рассказывать менее сдержанные коллеги по внерангу. Он просто вычеркнул пункт из списка - мысленно, бумажного списка не существовало. Вышло так же буднично, как если бы он вычеркнул «починить скрипящую половицу в третьей зале», которую тоже откладывал лет сто. Отложи он и это ещё на век - список так и остался бы с одним незакрытым пунктом, пока сам не стал бы от него неотличим.

Лих поставил кубок на стол и впервые за вечер поднялся с пола.

Одно дело он всё-таки сделал руками. Вышел в тёмный зал к доске, взял грифель и под утренним «Опять» дописал столбиком: «Вакансию управляющего держать до конца недели - придёт. Список землекопов отдать седьмому хребту даром. Жалованье всем, кто при доме, - за год вперёд, из казны. Меня не ждать». Подумал и приписал: «Спасибо». Слово вышло корявым - писать его приходилось редко. Секретарь служил при нём больше века, и уйти, не оставив распоряжений, было бы свинством, которого не оправдывала никакая скука.

Дальше не было ничего интересного: череда действий, продуманных до последнего жеста и сотни раз отрепетированных вхолостую, без последнего шага. Ни дополнительного света, ни свидетелей. Лих сел обратно, теперь уже выпрямив спину, и позволил наработанному за века начаться без лишних усилий.

Последнее, что он отчётливо помнил в теле, - лёгкое, совсем не драматичное ощущение, будто встаёшь с продавленного кресла: что-то внутри освободилось и потянуло вбок, прочь от привычной тяжести плоти. Тело осталось сидеть - целое, невредимое, попросту опустевшее.

А душа, не имея больше ни точки отправления, ни точки назначения, понеслась по Мультивселенной, как листок, сорванный сквозняком с доски расписаний: совершенно никуда - и в то же время в единственно возможном для себя направлении.

***

Борт до Красноярска, ближайшего к Гусевке аэропорта, был из тех рейсов, где не ждут ничего примечательного: за полночь, треть салона спит, стюардессы неспешно катят тележку с напитками, за иллюминаторами - чернота без единого огня. Матвей Бобров сидел у окна в предпоследнем ряду, зажав между коленями рюкзак с дипломом Московской ветеринарной академии, держал на нём учебник по акушерству крупного рогатого скота, так и не дочитанный за пять лет учёбы, и в третий раз прокручивал маршрут: аэропорт, автостанция, попутка до Гусевки. Из дома он уехал той осенью, когда поступал, и с тех пор выбирался в деревню лишь на короткие каникулы, да и то не каждый год. Теперь возвращался насовсем. Мать наверняка испекла пирог заранее, чтобы был свежим к его приезду, - и он наверняка зачерствеет за два дня пути.

Сердце побаливало - несильно, привычно, как почти всегда с детства. Московские врачи разводили руками: с таким пороком можно жить долго, если избегать потрясений, нагрузок и вообще любых поводов для волнения. Матвей научился уживаться: тихая работа в родной деревне, коровы и козы, никакой суеты. Самолёт был его единственным допустимым стрессом в году, и о высоте он старался не думать - смотрел в книгу или в темноту за бортом.

Крик раздался из передней части салона - резкий, короткий, оборвавшийся так же внезапно. Следом - топот, удар, ещё один крик, женский, долгий. Матвей поднял голову. Между рядами, расталкивая пассажиров плечом, шёл человек в тёмной куртке, и в вытянутой руке у него было что-то настолько неуместное на высоте десяти тысяч метров, что глаз не сразу это опознал.

Пистолет.

- Всем сидеть! - рявкнул человек, и голос сорвался на середине - сам, похоже, не привык ещё к звуку собственной команды. - Никому не двигаться!

За ним в проходе появился второй, такой же дёрганый, а где-то в хвосте прорезался третий голос. Паника охватила салон мгновенно и целиком: кто-то вскочил и тут же был усажен обратно грубым толчком, кто-то прижал к груди ребёнка, кто-то шептал сквозь зубы молитву, а стюардесса у передней тележки застыла с бутылкой в руке - ни поставить, ни выронить.

Вторую бортпроводницу Матвей заметил, только когда она опустилась на пол в проходе у его ряда: её выгнали из хвостовой кухни и велели сидеть. Немолодая, коротко стриженная, с бейджем «Л. Емельянова, старшая бортпроводница». Смотреть ей было больше некуда, кроме как на пассажира у окна, и она смотрела - будто он был единственным в салоне, с кем ещё можно о чём-то молча договориться.

Матвей вжался в кресло и вцепился в подлокотники. Первая реакция была привычной, из детства: сосредоточиться на дыхании, считать вдохи, не давать телу разгоняться. Это работало, когда медсестра слишком туго затягивала манжету, работало на защите диплома, когда начинал дрожать голос. Здесь, посреди чужого крика и запаха пролитого кофе, не сработало.

Сердце застучало неровно - сначала часто, потом с перебоями, спотыкаясь о собственный ритм. Этого Матвей боялся больше, чем пистолета: не пули, а предательского сбоя в груди, с которым не справиться никакими вдохами. Флакон с таблетками лежал в боковом кармане рюкзака, но пальцы дрожали, а нагнуться - значило резко шевельнуться. Человек с пистолетом в паре рядов впереди мог принять это за угрозу.

Матвей замер, глядя на синюю спинку кресла перед собой. На ткани выцвело пятно - кто-то пролил кофе неделю назад, и чехол так и не сменили. Странно, что именно эта деталь вдруг показалась важной. Важнее криков. Важнее выстрела, грохнувшего совсем рядом, - в потолок, чтобы все замолчали.

Стало трудно дышать. Не от страха - страх отодвинулся на периферию, приглушённый, как сквозь вату, - а оттого, что грудь перестала слушаться и сжалась в тугой узел. Синий чехол, огни под потолком, чужие затылки поплыли перед глазами. Он попытался позвать - соседа через проход, бортпроводницу в двух шагах, кого угодно, - но горло отказало, вышел только невнятный звук.

Последней была не мысль о выстрелах, а другая - до странности спокойная и невпопад: мать, наверное, уже заворачивает пирог в полотенце, чтобы не зачерствел, а он, кажется, не успеет позвонить и предупредить о задержке.

Сердце сбилось в последний раз и остановилось.

Крики, свет, топот в проходе не исчезли - просто перестали иметь значение, отодвинулись за грань, до которой Матвею Боброву уже не было дела.

В тот же миг в толще пространства, где нет ни верха, ни низа, ни направления, что-то пронеслось мимо - без цели, без карты, без единой мысли о границах между мирами. Душа, шесть веков прожившая на планете, о которой здесь, в тесном ряду эконом-класса, никто никогда не узнает, скользнула в то самое место, где мгновением раньше остановилось сердце молодого ветеринара, летевшего домой.

Ни вспышки, ни грома, ни знака свыше. Только та единственная зацепка, которую признавал ритуал: одна нить оборвалась, и другая, не выбирая, легла точно на её место.

Тело у окна обмякло так, как обмякает всё, что перестало быть живым. Голова съехала к иллюминатору, лицо посерело, открытые глаза не мигая смотрели в синий чехол. Прошла минута, может, чуть больше: чужой душе ещё предстояло найти, за что в этом теле держаться, а тело ждать не умело. Бортпроводница на полу всю эту минуту смотрела на него - на неподвижную грудь, на серое лицо - и беззвучно шевелила губами.

Потом, посреди хаоса снаружи и тишины внутри, тело снова напряглось. Сердце, помедлив, толкнуло кровь - неровно, с перебоем, но толкнуло. Чужая воля завела его, как заводят остановившийся маятник, а чинить не стала. Плечи расправились. Пальцы, судорожно вцепившиеся в подлокотники, разжались и легли ровно и спокойно - будто их владельцу никогда в жизни не доводилось паниковать.

Глава 2

Глаза открылись.

Первое, что он отметил, - теснота. Тесным до неприличия был и салон, но главное - само тело: узкие плечи, длинные ноги, не помещавшиеся под передним креслом, а в груди - сбоящий ритм, будто внутри работал не мотор, а старый насос, знававший лучшие времена. Порок сердца. Врождённый. Диагноз он опознал мгновенно, вместе со всем содержимым чужой головы, хлынувшим разом и без всякой сортировки: имя, лицо матери, запах свежего хлеба в усадьбе за околицей Гусевки, латинские названия болезней крупного рогатого скота, зачётка, договор аренды пастбища на пять лет с ежегодной выплатой соседнему роду, три письма Груне из Гусевки, написанные ещё на первом курсе и так и не отправленные. И поверх всего, отдельным, аккуратно подшитым делом, - «Бобровы»: род мелкий, боярский, обязательства перед соседями не закрыты.

Он моргнул. Дважды. Тело слушалось с небольшой задержкой - вопрос синхронизации, как в чужом доме, где мебель стоит не там, где ты привык.

«Сердце слабое», - отметил он без малейшего трагизма, как отмечают протечку в трубе перед покупкой дома: неприятно, но сделку не отменяет.

Так же буднично он отметил и другое. На полу в проходе, у самого подлокотника, сидела бортпроводница и смотрела на него - не испуганно, а так, как смотрят на покойника, который вдруг моргнул. Значит, та минута, пока тело стояло пустым, прошла при свидетеле. Неприятно, но поправимо: врождённый порок сердца - объяснение на все случаи.

Салон гудел паникой - сдавленные всхлипы, сбивчивый шёпот, ещё один выстрел в потолок где-то впереди. Шагах в трёх, в проходе, стоял человек в тёмной куртке и обшаривал взглядом ряды, выбирая, к кому подойти следующим для острастки. Взгляд остановился на пассажире у окна, который будто бы собрался встать и передумал в последний момент.

- Ты! - Дуло качнулось в его сторону. - Сидеть, я сказал!

Он сидел, машинально фиксируя параметр: сердце изношено с рождения, работает на пределе, но пока в допуске. Вставать - значило нагружать деталь без нужды; задача решалась и сидя. Двумя рядами впереди женщина прижимала к груди ребёнка, и дуло уже дважды прошло над детской макушкой. Пусть лучше смотрит сюда. Это стоило того самого внимания, которого он собирался избегать всю оставшуюся жизнь в этом теле, но торговаться было не о чем. Он посмотрел на террориста так же, как ещё этим утром, в другом мире, смотрел на делегацию с седьмого хребта, - с терпеливым безразличием, которое, как выяснилось, безотказно работает на любых широтах Мультивселенной.

- Скажите, - произнёс он ровным, слегка усталым голосом, будто продолжал давно начатый разговор, - вы пути эвакуации на случай разгерметизации салона продумали?

Террорист опешил настолько, что дуло на секунду опустилось.

- Чего?

- Разгерметизации, - терпеливо повторил он. - Вы пальнули дважды в замкнутом пространстве на высоте десять тысяч метров. Обшивка здесь не бетонная стена: там зазоры, проводка, вентиляция. Ещё пара выстрелов не в ту сторону - и мы все резко окажемся на свежем воздухе, только без парашютов. Кто у вас отвечает за технику безопасности мероприятия?

- Какое, к чёрту, мероприятие… - Террорист ждал крика, мольбы, чего угодно привычного, а получил вопрос не по сценарию. - Ты вообще понимаешь, что происходит?

- Прекрасно понимаю, - кивнул он. - Захват воздушного судна. Только организован он, судя по звуку выстрелов и нервозности исполнения, наспех, без согласования маршрута отхода. Это как затевать ремонт без сметы: дороже выйдет всем, включая вас.

Стюардесса у передней тележки, всё ещё с бутылкой в руке, смотрела через весь салон на два одинаково немыслимых события сразу: захват самолёта и пассажира, читающего террористу лекцию по технике безопасности.

Террорист шагнул ближе. Перед ним был либо сумасшедший, либо храбрец-насмешник, и оба варианта требовали немедленно восстановить авторитет.

- Слушай сюда, умник…

Договорить он не успел. Тележка с напитками, стоявшая на тормозе у передней стенки, вдруг дёрнулась: колесо будто само вывернулось из фиксатора, и тележка покатилась по наклонному полу прохода, набирая скорость, с неотвратимостью бильярдного шара, пущенного точно в лузу. Заметить что-то странное мог бы разве что очень внимательный наблюдатель - по едва уловимому всплеску тепла в воздухе, там, где кто-то, не шевельнув пальцем, подтолкнул колесо в нужный момент под нужным углом.