- -
- 100%
- +
– А в чем же? – тихо спросила она.
– Я получил сегодня письма из дому. Там вышла такая история…
– Ох, Гоша! Ты меня пугаешь! – вскрикнула Ульяна и, ближе придвинувшись к нему, ласково и доверчиво прикоснулась лицом к его щеке. – У вас там случилось несчастье? – вздрогнув, спросила она.
– Еще хуже, Ульяша. Ты меня прости, пожалуйста…
Агафон часто заморгал глазами и отвернулся к стене…
– Гоша!.. – Ульяна напряженно сжала обтянутые зелеными лыжными брюками колени и, чувствуя мелкую и противную дрожь в груди, боялась спрашивать дальше. Она ждала, что он скажет все сам, и понимала, что ему трудно говорить. А он как-то бесчувственно затих и не шевелился.
Прошло минуты две, напряженных и томительных. Ульяна тоже обладала пылким и неудержимым воображением и молчать долго не могла, да и не знала, в чем он провинился и за что его нужно прощать. Она осторожно тронула его за плечо, потом погладила волосы на затылке.
– Ты ведь знаешь, Гоша, что мы все очень любим вашу семью. Ты же знаешь! – с подчеркнуто доверчивым нетерпением продолжала она. Он все молчал, будто окаменев. Обидеть такую девушку, как Ульяна, – это все равно что ударить ребенка. Она-то ведь любила его, да еще как любила! Он это знал!
В это время за стеной раздался дребезжащий звонок телефона. Ульяна встала и вышла, бесшумно прикрыв за собою дверь. Он слышал, что она ушла, и не мог поднять головы, и ему вовсе не хотелось, чтобы она уходила. Сейчас ему стало совсем жутко, в голове бродили странные мысли: как это люди могут звонить по телефону, писать сводки… Ему хотелось лежать, забыться, однако он слышал сейчас самый малейший шорох, слышал и разговор Ульяны, несмотря на то что она говорила в трубку не очень громко.
– Не знаю, Михаил Лукьянович, что он мог там натворить, – отвечала она за стеной.
Агафон понял, что речь идет о нем, резко вскочил, отшвырнув одеяло, сел на кровать и уже ловил теперь каждое произнесенное Ульяной слово.
– Да что у него могло быть с хозяйкой? О-о!! Это, наверное, Михаил Лукьянович, неправда. Да, да! Очень. Случилось какое-то несчастье. Он не говорит… Наверное, трудно, оттого и не говорит. Ладно. Сводку послала. Спасибо. До свидания.
Окончив разговор, Ульяна тихо открыла дверь. Агафон сидел на кровати и встретил ее пытливым, настороженным взглядом, пригладил расческой всклокоченные волосы и с поразившим Ульяну спокойствием спросил:
– Персональное дело, да?
– Ты слышал? – Ульяна заперла дверь и прижалась головой к косяку. – Что произошло, Гоша? – спросила она.
– Глупая и вздорная бабенка. – Коротко и уже более связно Агафон рассказал о проделках Варвары и разыгравшейся потом дикой сцене.
– Значит, ту смешную статью о бахчах и машинах писал ты? – спросила она.
Агафон согласно кивнул. Вдруг подняв на нее влажно блеснувшие глаза, с сожалением заметил:
– О моем несчастье ты зря…
– Почему же зря, Гоша? У меня у самой сердце разрывается, а ты молчишь… Разве это по-дружески? – быстро, с нарастающим волнением проговорила она.
– Уж раз по-дружески… – Он не договорил. Не глядя на Ульяну, протянул ей скомканные письма.
– О-о! – только и сумела она произнести свое излюбленное восклицание, приняв помятые конверты. – Тут, Гоша, одно не распечатано, – добавила она изменившимся голосом.
– Все читай… Туда иди… – Он кивнул головой на контору и снова устало лег на постель.
Ульяна вышла. Оставшись один, он прижался затылком к металлической поперечине старой солдатской кровати и почувствовал, как все его тело до самых костей налилось странным, расслабляющим покоем, как будто бы вместе с унесенными письмами ушли, отхлынули все его беды и невзгоды, которые теперь он разом взвалил на плечи этой удивительной девушки. Он знал, какой наносит удар ее чуткой, отзывчивой душе. У него еще хватило мужества и здравого смысла отдать все письма сразу, чтобы уже больше к этому никогда не возвращаться.
Он лежал и ждал, но она утомительно долго молчала, словно забыла о его существовании.
Наконец тихо-тихо открылась дверь. Ульяна вошла медленными, чуть слышными шагами и молча возвратила ему письма. Он взял их и торопливо сунул под подушку.
– Это ужасно! – не скрывая слез, проговорила она. Нервно сжимая тонкие, по-ученически выпачканные в чернилах пальцы, спросила: – Ты был женат, да? – Ее заплаканные глаза то задумчиво прищуривались, то широко и безрадостно открывались, поблескивая невысохшими слезинками…
Агафон ответил, что не был женат.
– Ну, а как же маленькая? – с удивительно простодушной наивностью спросила она.
Хрустнув переплетенными пальцами, он неловко и стыдливо начал что-то объяснять.
Ульяна, прижавшись спиной к двери, протестующе замахала руками:
– Ой, не надо, Гоша! Мне и так жаль…
Она не договорила, потрясла головой и больно, до крови, прикусила нижнюю губу.
Лицо Агафона судорожно исказилось. Он-то хорошо понимал, что хотела сказать Ульяна.
– Что же теперь делать? – снова заговорила она.
– Не знаю, – опуская голову все ниже и ниже, ответил он.
– Я готова отдать мое сердце, чтобы только всем стало легче, – тихо проговорила она.
Подняв усталые, словно опустошенные глаза, пораженный ее ответом, он покачал головой, проговорил дрогнувшим голосом:
– Спасибо, Ульяна. Но я не заслужил этого. Мне даже и прощения просить стыдно.
– Да что уж, какое тут прощение…
Ульяна круто повернулась, толкнула плечом дверь и, не взглянув на него, ушла.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Спустя полчаса Ульяна была уже в поле. Пройдя пешком до обширного на пригорке выгона, она остановилась возле молодых степных березок и устало присела на мягкую, густо растущую, нагретую солнцем ковыльную щетку. Степь оживала. Пробуждающуюся землю гулко сотрясали работающие тракторы. В роще было приветливо и тихо. Тонкие ветки берез набухали тугими красноватыми почками и упорно тянулись к солнцу. А оно, жаркое, горное, успело уже быстро и безжалостно высушить лиловые чашечки подснежников, обрадованно выскочивших из оттаявшей земли целым семейством.
А ведь всего неделю назад, осматривая озимые, Ульяна нарвала здесь неяркий букет, терпко пахнущий талой землей и радужно оживающей степью. Сейчас цветы пожухли, безжизненно повиснув на поникших стебельках черными, словно опаленными, комочками. Ульяна прилегла на сухую, прошлогоднюю мертвую траву, печально и хлипко вздохнув, свернулась в зеленой куртке комочком, поджала ноги и задумалась.
История Агафона и Зинаиды Павловны ошеломила ее. Самые лучшие воспоминания были связаны с Волгой. Там после сурового далекого севера началась ее веселая, беззаботная, ничем не омраченная юность. Ульяну целиком и надолго захватила радостная, легко дававшаяся ей учеба в школе. Она подросла, и ее сразу же увлек волшебный мир впервые прочитанных книг, открывающий с каждой новой страницей многоликие тайны жизни, тайны любви, ненависти, человеческого горя и страданий. Родители баловали маленькую Улю-камчадалку, зная ее нелегкое детство. Веселой, задорной и бойкой, как свежий утренний ветерок, дыхание которого человек чувствует на расстоянии, такой росла Ульяна. К своему несчастью, она хорошо знала Зинаиду Павловну. Почти год та работала у отца заместителем и часто бывала в их домике. Ульяна была особенно чутка, общительна с ней и доверчива к ласке. Она легко и быстро поддалась очарованию молодой, красивой, побывавшей за границей женщины, ловко носившей на своей высокой и статной фигуре великолепные платья, халаты, кофточки разнообразных и ярких расцветок.
Будучи на пять лет старше сестренки. Марта посмеивалась над ее увлечением, вышучивала чисто девчоночье пристрастие к модным штучкам. Марта приехала на Волгу почти взрослой девушкой. Она немного помнила военные годы, рано познала все трудности жизни. Да и характер у старшей сестры был совсем иного склада. Она росла более сдержанной и строгой, немножко замкнутой, малоречивой и слишком начитанной. Одевалась Марта опрятно, но очень скромно. Разные и во многом противоречивые характеры сестер взаимно дополняли друг друга. Сестры любили быть вместе и жили дружно.
С первых же дней появления на Волге в их семью прочно вошел и быстро подружился с девчонками сын директора, рослый угловатый подросток, неуравновешенный и необычайно упрямый. Его веселые, забавные, иногда и просто взбалмошные поступки были во вкусе Ульяны, потому они и быстро сдружились. Гошка мог часами спорить, что сажа не пачкается, а мажется, а вода не бежит в реке, а льется… Он мог целыми днями торчать на реке и, как подошву, закалить на солнце не раз облезлую спину, дважды переплыть туда и обратно Волгу.
Прошло четыре с лишним года. Совсем другим парнем появился Гошка на Урале. Прежнее, почти забытое чувство возникло мгновенно и захватило ее врасплох. При всякой новой встрече Ульяна старалась отделаться шутками и насмешками, но то, что уже раз овладело ею, больше не покидало ее, а, наоборот, усиливалось при каждом новом свидании. Чувство это было глубоким, радостным и нисколько не тяготило ее. Она готова была открыться ему сама. Но он не замечал ее порывов, долгое время чуждался сближения и редко появлялся у них дома. Только сейчас она поняла, почему он сторонился ее… Теперь он взвалил на нее такую непосильную тяжесть, что она не знала, как все это вынести и пережить… Ульяна вдруг почувствовала, как по всему телу разливается томительная слабость, и ей захотелось уснуть.
Она сегодня встала с рассветом. Оседлав коня, объехала своих пахарей и сеяльщиков, успела кое-кого выбранить за нерадивость и огрехи, а кому и приветливо улыбнуться. Трактористы и прицепщики за день глотали немало пыли, и поэтому многие из них старательно прочищали горло жидкостью, полученной от Варвары Голубенковой. В погоне за выполнением плана та ни с чем не считалась. Водку можно было достать и в магазине и дома. От этого нередко случались прогулы и поломки машин. Через Соколова Ульяна добилась, чтобы во время посевной кампании водку не завозили. На полях появилось молоко. Сегодня она сама налила и поднесла запыленным работягам по полной кружке молока. Механизаторы пили, вытирая губы, лукаво прищуриваясь, подшучивали:
– Слышь, агроном, чудо-девица наша, ты бы хоть разок сменила гнев на милость, распорядилась бы по одному пузыречку на брата…
– Вот как закончим к праздничку, будут и баночки и пузыречки! – весело отвечала Ульяна.
– Да ведь тогда само собой, а сейчас…
– А сейчас айда за работу, чудо-мальчики! – подделываясь под их тон, скомандовала она.
Потом влезла на площадку широкорядной сеялки, проехала четыре гона, проверила точность регулировки подачи в землю зерна. Регулировка была отличной. «Мальчики» работали исправно. Вернулась в отделение в полдень и, даже не пообедав, села составлять сводки. Потом вошел Агафон и поднес такую горчайшую чашу!..
Ульяна еще раз тихонько поплакала и скоро заснула. Спала она крепко и долго. От едва заметного, глубокого дыхания ее ласково покачивался ковыль, молодые березки пошевеливали на тихом ветерке нагими ветками с красными пуговками еще не лопнувших, но уже созревших почек. А вокруг в безмолвном весеннем томлении шла жизнь. На самой высокой ветке весело покачивался сизый дрозд. В старой борозде, густо заросшей прошлогодней травой, сновали боязливые перепелки, клевали зазевавшихся червячков и букашек, стаскивая корм в только что свитое гнездышко. Над золотистыми горами полыхал угасающий закат.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
После того как Ульяна ушла, Агафон еще раз перечитал письма и только теперь по-настоящему понял, что если в жизни не соразмерять поступки, то сама жизнь собьет тебя с ног и не очень скоро возвратит в строй. Он еще был слишком молод и неопытен, чтобы отчетливо видеть и знать, что такое жизнь. Отыскав в чемодане прибор, он наскоро поскоблил бритвой щеки, беспрестанно думая о том, как усложнилась теперь и запуталась его жизнь. Во всей этой истории ему почему-то больше всего было жаль Ульяну. Он все еще видел ее заплаканные глаза и судорожно сжатые, как у обиженного ребенка, губы. Он тут же решил, что немедленно пойдет в поле, разыщет Ульяну и скажет такие слова, которых еще никогда ей не говорил. Вспомнив, что ему придется здесь работать, он открыл дверь и оглядел пустующие столы, которые, казалось, с издевкой моргали ему унылой синевой чернильных пятен и грязной рванью обшарпанных газет. С детства приученный к порядку, Агафон вынести этого не мог. Подойдя к столу, за которым недавно сидела Ульяна, он со злостью содрал измусоленные газеты, скомкал и засунул в печку. Возвратившись в свою комнатку, достал из чемодана несколько листов прекрасной розовой чертежной бумаги и застелил все три стола. Большая светлая комната как-то сразу преобразилась и приобрела чистый, уютный вид.
Такой же порядок он решил навести и в фанерном шкафу… Агафон покачал головой, открыл стол бывшего бухгалтера, пересмотрел все лежащие там бумаги, быстро набросал черновик приемо-сдаточного акта. Состояние счетной работы в отделении он хорошо знал, так как совсем недавно приезжал сюда и помогал Зоту Ермолаевичу ликвидировать запущенность в бухгалтерском учете. Счетные работники здесь менялись чуть ли не каждый год.
Проверяя документы, Агафон выяснил, что разноски не было за два дня. Он взял месячную кормовую ведомость, записал расход продуктов. Подобрал документы на нефтепродукты и также зарегистрировал их в итоговой ведомости. За этим делом и застал его управляющий отделением Захар Петрович Пальцев.
– Значит, у меня новый финансовый бог, – заходя в контору, проговорил он. – Ну здравствуй, – добавил Пальцев и протянул Агафону руку.
Агафон молча пожал ее и снова занялся разноской. Он виделся с управляющим здесь, в отделении, не раз встречался и на центральном участке и вел неприятный разговор о перерасходе горючего. Оба давно пригляделись друг к другу, и каждый имел свое мнение.
Пальцев был местный казак из Подгорной станицы, вместо «что» говорил «че» и часто совсем некстати употреблял полюбившиеся ему слова «по всей вероятности». По традиции он носил небольшие казацкие усы и небрежно опущенный на висок чуб. Сейчас на нем был длинный, до коленей, пиджак, пошитый из старой офицерской шинели, на ногах высокие охотничьи сапоги. Сняв с кудлатой головы поношенную ушанку и улыбчиво посматривая на Агафона серыми, остро поблескивающими глазками, продолжал:
– А я иду и кумекаю: по всей вероятности, должен, думаю, прибыть мой бух. Ермолаич тут совсем закуражился.
– А что с ним такое? – спросил Агафон.
– Ивашка Хмельницкий сбивает его с панталыку.
– Это что за Ивашка?
– За воротник закладывает неумеренно, – посматривая на торопливо выбритое лицо Агафона, ответил управляющий.
– Выпивает, что ли, сильно? – сообразил наконец Агафон.
– Вот именно! Башка золотая, а рот… – Пальцев не договорил, с удивлением оглядев розовую на столах бумагу, спросил: – Это кто же успел порядок навести?
– В такой грязище поневоле запьешь, – хмуро проговорил Агафон.
– Верно сказал! Критикуй, каюсь… Сколько раз собирался купить в городе настольной бумаги, да все забывал. А я полагал, что ты отдыхаешь с дороги, уморился, думаю, парень-то, – перейдя на загадочный и хитроватый тон, проговорил Пальцев.
– С чего я должен умориться? – настороженно спросил Агафон, чувствуя, что управляющий что-то знает, но сказать не решается.
– Ну, мало ли с чего… – неопределенно ответил Пальцев.
– Вы уже знали, что я приеду?
– Роман Николаевич уведомил, да и Соколов справлялся и всякое такое прочее.
Агафон звонко и часто начал швырять желтенькие на счетах костяшки.
Пальцев помял в руках шапку, снял с закудрявленного ворса соломинку, громко и выразительно откашлялся, вынул из кармана пачку папирос «Север» и, протягивая Агафону, проговорил миролюбиво:
– Брось щелкать-то, лучше закури.
Агафон поблагодарил и отказался, догадываясь, что управляющий непременно сейчас начнет прощупывать нового бухгалтера. Желая ему помочь в этом, Агафон, отодвинув счеты, спросил:
– Хотел бы я знать, Захар Петрович, о чем таком прочем справлялся товарищ Соколов?
– Всякие могут случиться дела, – уклончиво ответил Пальцев.
– Ну, если это ваш партийный секрет, тогда не настаиваю.
– Ну какой теперь может быть секрет? Это уже, поди, на всех кошарах знают, – проговорил Захар Петрович и закурил.
– Сенсация, значит! – с мрачной насмешливостью заметил Агафон.
– Вроде этого. Собираются сюда приехать и здесь партбюро провести, по всей вероятности…
– По всей вероятности, будет разбираться персональное дело кандидата в члены КПСС товарища Чертыковцева! Так, что ли, Захар Петрович?
– А ты уже знаешь?
– Случайно узнал.
– Тогда расскажи, что у тебя там вышло с Варькой-то? Я член партийного бюро, можешь не стесняться… Поухаживал, что ли?
– Нет, пусть уж за ней Спиглазов ухаживает, – сорвалось у Агафона. Им овладело злое чувство, которого он боялся больше всего на свете. Сам вопрос был слишком оскорбителен, поэтому и не сдержался.
– Значит, ревность?.. Так, так, понятно… – кивнул Пальцев и колечком выпустил из усов табачный дым. Хотел добавить свое излюбленное «по всей вероятности», но Агафон опередил его.
– Извините, Захар Петрович, но мне очень неприятно слушать глупости, – сердито проговорил он. – Я даже выразить не могу, до чего возмутительна вся эта история, и, поверьте, мне сейчас не до нее…
– Понимаю, конечно, товарищ Чертыковцев, – сочувственно произнес Пальцев. – Знаю и про то, что с Романом повздорил и за это сюда угодил. Но тут еще куда ни шло. Признаюсь, что я всегда рад хорошему работнику. А вот с Варькой ты напрасно. Она ведь прибежала в партком и, говорят, подняла такой хай… Кричит, что ты был в стельку и черт те че хотел с ней сотворить.
– Например? – ошеломленный всей несуразностью такого заявления, спросил Агафон.
– Да ить неизвестно, че она там еще в своей жалобе на тебя написала. По телефону-то всего не расскажешь, дорогой товарищ!
– Тогда разрешите, Захар Петрович, мне сказать.
– Говори, послушаю.
– Таких коммунистов, как Варвара Голубенкова, надо, товарищ член партийного бюро, выгонять из партии!
– Как это так? – опешил Пальцев.
– А так, что вместо партийности у нее появилось свинство, вроде ихнего жирного борова да быка Толстобаша, на котором она хочет в коммунизм въехать вместе со своей мамашей и полным сундуком пуховых платков на дорожку.
– Ну, это ты, парень, не туда гнешь, не на то замахиваешься, – непримиримо возразил Пальцев, очевидно забыв в эту минуту, что у него самого выкармливались пара хряков, пара телков, стаи куренков с гусенками и утятами… Агафон еще не знал, что вся эта пальцевская орава поедала уйму кормов.
– А куда я, по-вашему, должен гнуть? – быстро и дерзко спросил Агафон.
– А это уж куда тебя завихрит еще… Только имей в виду, Голубенкова все-таки была депутатом и опять же в потребиловке сурьезно работает, всякого товару вдосталь добывает. Горяч ты, парень, как я погляжу, шибко раскален… Смотри, не тресни, дружок. Если ты и на партбюро так себя поведешь, то тебе, по всей вероятности, прохладительного запишут.
– Там я еще и не то скажу, а похлестче, – пообещал Агафон и резко перевел разговор на другие дела.
Поговорили об учете приплода, о севе, о бесперебойной доставке горючего, о питании механизаторов, где еще не все пока ладилось. Расстались сухо, настроенные друг к другу неприязненно, если не сказать, враждебно.
Пальцев понял, что если этого парня не обломать и не приструнить, то он не только сядет на шею, но и до хребта доберется. Сославшись, что сильно проголодался, управляющий отправился обедать, даже не поинтересовавшись, как и где будет питаться холостяк бухгалтер.
Оставшись один, Агафон долго сидел в раздумье за письменным столом. Он думал о Пальцеве, еще раз убеждаясь, что управляющий больше всего печется о сводках и меньше всего о людях. Агафона тоже пронял голод, но есть было нечего. В лавку идти – далеко, да и не хотелось. Уезжая из Дрожжевки, он не взял даже куска хлеба.
Агафон вспомнил, как однажды, дежуря в редакции и проверяя цитаты, он пошел с полосой в кабинет Карпа Хрустального и залез в библиотечный шкаф. Перебирая тома, он случайно увидел старую, сильно потрепанную брошюру. Может, Карп запрятал брошюру, полагая, что это решение уже усвоено им и его сотрудниками по газете, где оно было опубликовано? Но Агафон не помнил топ газеты. Он вчитался в брошюру и не смог оторваться от нее до самого конца. Тогда он многое понял, задумался… За окном уже мерцал слабый утренний рассвет. Положив брошюру на прежнее место, Агафон долго бродил по улицам районного городка, мучительно пытаясь осмыслить прочитанное. На другой день, явившись в редакцию, он с ходу задал несколько вопросов Карпу Хрустальному.
– Сначала, Гоша, почитай Ленина, – осторожно ответил Карп. – Только читай не наскоком, а основательно. Потом можем потолковать и на различные темы. Без знания учения Владимира Ильича ты пока нуль в нашем деле.
Многие вечера сидел Агафон над трудами Ленина. Читал как откровение, воспринимал сердцем и умом, дивясь и радуясь простоте и ясности ленинской мысли. Агафон изучал все это упорно, настойчиво.
Молодость очень чутка, пытлива, честна. И Агафон снова подступился к Карпу Хрустальному с различными вопросами. Горячо высказал ему свое, чисто юношеское отношение к тем минувшим для нашей страны событиям.
Встряхнув растрепанной головой, Хрустальный пристально смерил парня своими хитрыми очкастыми глазами и с напутственной твердостью добавил:
– Да, да!.. Бывают ошибки у каждого. Но… Запомни, вьюноша, что ты еще многое и многое не понимаешь. Это я говорю тебе, Карп Хрустальный! – выкрикнул он.
– Вы всегда всего боитесь, – не обращая внимания на окрик, продолжал Агафон. – У вас, наверное, и сейчас, когда вы «без согласования» подписываете газетную полосу, мокнет рубаха и дрожит хвостик.
Карп Хрустальный покачал головой, сокрушенно вздохнул, почесал спину о поперечину редакторского кресла и, уткнувшись в бумаги, промолчал тогда, стерпел ребяческую дерзость Агафона…
За стеной слышались девичьи голоса, раздавался веселый смех. Потом загудел кем-то зажженный примус, сквозь дверь начал проникать запах жареного лука и сала. Это пришли на ужин и занялись кулинарией доярки, скотницы, птичницы и свинарки. Остро почувствовав голод, Агафон, минуя свою комнату, вышел в коридор и направился в застилаемое сумерками поле.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Ульяна проснулась, когда над степью уже властвовали сумерки. Вздрагивая всем телом, она вскочила и огляделась. Над очертанием гор повисла тусклая россыпь вечерних звезд. Прислушиваясь к ровному, неутомимому гулу работающих тракторов, поеживаясь от свежего, заметно похолодавшего воздуха, она выскочила на дорогу и побежала навстречу ярко пылающим степным огням. Длинные ленты света тракторных прожекторов, словно неуловимые разящие мечи, освещали и покрывали желтую стерню огненной позолотой. Степь, как живое существо, обещающе манила к себе рокотом машин, то замирающими, то вновь вспыхивающими огоньками, а ветерок, скакавший по горным долинам, легко подхватывал и выносил из-под грохота моторов разноголосую песню. Трактористы пели и от молодости, и от полноты трудовой жизни, и ради того, чтобы случайно не уснуть за рулем и не вывалиться на испластанную плугом землю.
«Вот тебе и ушла в поле… Как же это я могла, однако?» – усиливая бег, чтобы согреться, думала Ульяна.
Вспомнила и почувствовала, как тревожно и плотно нависло над нею темное редкозвездное небо. Тропинка, по которой она бежала, днем была прямой и ровной, а сейчас оказалась извилистой, кочкастой и жесткой. Несколько раз споткнулась и едва не шлепнулась в коварную рытвину.
«А Гошка, наверное, проснулся и думает, думает о своей маленькой».
Мысль о том, что где-то там, на далекой Волге, родилось и живет крошечное существо в пеленках, неотступно преследовала девушку и не оставляла в покое, как будто она сама была замешана теперь в это трудное для них дело.
Рассмотрев впереди себя темнеющий на меже силуэт вагончика механизаторов, скупо освещенный бледными от потухающего костра искрами, Ульяна замедлила шаг, вдыхая ночную свежесть, смешанную с знакомым запахом только что распаханной земли, остановилась, чтобы перевести дух. Встречаться с пахарями, да еще в такую позднюю пору, ей не хотелось. Люди, не считаясь и с ночью, самоотверженно работают, а она, как самая последняя лентяйка, укрылась под березками и проспала. Ульяна представила себе, как встретят они ее и, наверное, по одному виду догадаются о всех самых сокровенных мыслишках агронома, о невыплаканных девичьих слезах, о щемящей сердце тоске.
«Лучше уж самой бы родить эту несчастную маленькую, наверное, в сто раз легче было бы на душе», – подумалось вдруг. Пронизанная от такой нелепой мысли жаркой, горячей вспышкой стыда, она даже присела на твердый целинный пласт, ребром поставленный на конце гона плужным отвалом, и затаенно насторожилась. Не подслушал ли кто ее ужасно глупые думки? Запечатлелось, запомнилось прочитанное где-то, что теперь и мысли человеческие угадываются на расстоянии.