Агафон с большой Волги

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Почти весь следующий день, томясь и изнывая от душевной боли, Ульяна провела на пыльной подножке широкорядной сеялки. До предела утомив себя, добилась от механизаторов, чтобы сев на этом участке был закончен досрочно. Отпустив трактористов и прицепщиков домой, сама тоже быстренько собралась и уехала в Дрожжевку. Был канун воскресенья. Издавна было заведено, что в этот день они приезжали с Мартой в дом родителей, где их всякий раз ожидали горячая ванна и добрый, покойный семейный уют. Сестры радостно встречались, старались услужить друг другу и поведать тайные девичьи радости и невзгоды.

Помывшись, Ульяна накинула на плечи свой любимый старенький халат, в котором встретила тогда Гошку, вошла в их общую с Мартой комнату, включила рефлектор и начала сушить влажные, светло рассыпавшиеся по плечам волосы.

В кухне топилась плита, слышно было, как гудели и жарко пылали сухие дрова. Вкусно пахло ужином. Мать, как обычно, готовила что-то для дочек, их любимое. Отец после операции все еще прихварывал и лежал у себя в спальне. Марта, любившая подолгу мыться, продолжала плескаться в ванне.

Вяло перебирая руками мягкие волосы, Ульяна думала: сказать ли Марте, какая история приключилась с Гошкой и ею самой? Правда, он очень просил ее вчера никому об этом не говорить. Ульяна хотя и обещала, но заранее чувствовала, что от Марты ничего утаивать не станет. Да и как тут можно молчать, когда при виде этой самой комнаты зареветь хочется. Здесь ведь наделяла она его поцелуями и за папу и за маму.

Наконец в длинном зеленом халате вошла Марта, пристроилась на диване рядом с Ульяной, розовая, свежая, строго красивая, и ласково потрепала ее за подбородок.

Ульяна вдруг уткнулась лицом в ее теплую грудь и обняла за шею. Марта почувствовала, как у сестренки нервно передернулись плечи.

– Ты что, Улишка-глупышка? – поднимая ее заплаканное лицо, удивленно и участливо спросила Марта.

– Даже не знаю, с чего начать, – смахивая с длинных ресниц слезинки, вздохнула Ульяна.

– Начни с того, что есть! Дай-ка я вытру твои соленые капельки. Уверена, что это какой-нибудь пустячок, дорогая, – горячо целуя сестру, ласково проговорила Марта.

– О-о-о! Если бы так!

Ульяна подробно рассказала, как Гошка получил письма, что у него произошло на Большой Волге и чем все закончилось. Они сидели, плотно прижавшись друг к другу, и долго молчали. Вечерний свет мягко падал через широкое окно и тепло ложился на взволнованные лица девушек. На столе дремали альбомы, цветные шкатулочки и другие безделушки в виде веселых матерчатых собачек и маленьких куколок, свидетельниц недавнего ее легкомыслия. Ульяне даже смотреть на них сейчас было стыдно.

– Ну и Фош-Агафош! – наконец воскликнула Марта. – Никогда бы не подумала!

– Он так переживает, – прошептала Ульяна.

– Еще бы! – Марта вскинула руки и начала сердито взбивать сохнущие волосы.

– Когда он вошел в контору, у него лицо было зеленое, как купорос.

Ульяна никак не могла отделаться от своего первого определения цвета лица Агафона и тяжелого несчастного взгляда, каким он тогда на нее смотрел.

– А я-то поверила, что и он меня любит… – прошептала она.

– Ты увидела, что он запутался, ну и выдумала себе любовь. Вздор! – отрывисто и резко проговорила Марта. – Где же и когда ты с ним объяснилась?

– Вот здесь, в этой комнате, – призналась Ульяна. – Мне его очень жаль, Марта, хоть он и гнус, – продолжила она.

– Ну, мало ли что он может сказать тебе, – слабо возразила Марта и тут же добавила: – Ты не должна принимать близко к сердцу. Разумеется, всем нам неприятно, но…

Она не договорила и отвернулась.

– Не будь эгоисткой, Марта. Сейчас, если хочешь знать, я ему нужна больше, чем когда-либо. Это я хорошо понимаю. А раз нужна, мне тысячу раз приятно быть полезной, да еще в такое нелегкое для него время. Ты, конечно, можешь смеяться, считать меня дурочкой, но я не вижу и не чувствую в своих поступках и мыслях ничего греховного и страшного. Ты меня понимаешь?

Упираясь подбородком в приподнятые колени, Ульяна говорила тихо, медленно, со страстным внутренним убеждением, без всякого намерения подчеркивала значимость каждого слова. Глаза девушки светились то радостью, то надеждой, то глубокой, личной, впервые пережитой душевной невзгодой.

– Ты можешь меня понять? – настойчиво переспросила она.

– Еще бы не понять! Ах, Улишка-глупышка! Мне ведь самой до смерти жалко этого противного Гошку! – невольно созналась она.

– Я знала же, что у тебя доброе сердце, Марта. Ты прелесть! – Ульяна обняла сестру за плечи.

– Уж доброе… А сама только что назвала эгоисткой…

– Это все не то, Марта, совсем не то, – запротестовала Ульяна. – Я-то уж знаю, почему тебе жалко Гошку.

– Почему?

– Язычок мой давно уже чешется, да боюсь сказать… Ты только не сердись, Мартышка, я ведь так просто фантазирую и ни капельки не ревную, – видя, что сестра покраснела и растерялась, проговорила Ульяна.

Вошла мать и позвала дочерей ужинать.

– Не скажем нашим про Гошку, – поднимаясь с дивана, шепнула Ульяна. – Он меня очень просил и вообще…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Сев закончили. Приближалась горячая пора борьбы с сорняками. Перед прополкой бахчевых, которыми было засеяно почти тридцать гектаров, у Ульяны выдалось несколько относительно свободных дней. Она решила съездить с отцом на рыбалку к его знаменитому на Урале шалашу, сооруженному в устье Губерли на берегу сомовьего затона. Но с отцом на этот раз ей почему-то показалось скучно, да и рыба ловилась плохо. Не прожив в шалаше даже суток, она сбежала домой, но в Дрожжевке тоже не задержалась. Переодевшись, она пошла на конюшню, оседлала своего Белоножку и собралась ехать в «Вишню».

– Хоть дома переночуй, – уговаривала ее Мария Карповна.

– Нет, мамулька, поеду. Надо всходы на бахчах посмотреть.

– Да что им за одну ночь сделается, твоим всходам?

– Галки склюют или блоха навалится. Мало ли что! – ответила Ульяна и вздохнула, не зная, куда сунуть письмо, присланное на имя Агафона из Москвы. Она задумала вручить ему сама, с тайным намерением выяснить корреспондента.

После случая с теми письмами Ульяна явно избегала Гошку. Чувствуя себя виноватым перед нею, он тоже старался реже попадаться ей на глаза. Отчаянно мучаясь, все свободное время «убивал» на чтение серьезной литературы по программе заочного института. Написал родителям покаянное письмо, перевел им почти все деньги, какие у него были, и ни единым словом не обмолвился о родившейся девочке. Думая о ней, содрогался в душе, что он отец ребенка, к которому не питал абсолютно никаких отцовских чувств, обвинял свою персону в черствости, в жесточайшем эгоизме, ненавидел самого себя, а еще пуще Зинаиду Павловну. Вспоминал о ней с горечью, особенно возмущался ее нарочито веселым письмом, потому и не ответил на него.

По дороге на ферму Ульяна опустила поводья и несколько раз доставала из кармана письмо, где, по ее мнению, умышленно не был указан обратный адрес. Она пыталась рассмотреть его на свет, но конверт оказался настолько плотным, что не было видно ни единой буковки. Однако адрес, как она думала, явно был написан все тем же знакомым, круглым женским почерком. Ульяне очень бы хотелось знать, о чем теперь пишет ему эта женщина. Сама она, например, хорошо знала, как нужно бороться с вредителями, сорняками, научилась драться за план, умела воевать с бракоделами и ставить им чипчики, бороться за лучшую бригаду и звено, беспощадно воевала с матерщинниками, пьяницами, самогонщиками, и вообще у нее было предостаточно всяких борений. Но вот как бороться за свою любовь, она совсем не знала, а книжные рецепты для нее не годились. Да и есть ли в жизни такие рецепты? Было бы великим для нее счастьем оторвать от сердца этого Гошку и обрести прежний покой, но это ей не удавалось. Мало того, что думала о нем часто, но даже и ревновать начала. Срам, да и только!

Помахав перед носом письмом, чтобы больше не соблазняться им, она затолкала его в переметную суму, куда наложены были матерью домашние харчи. Ульяна с грустью смотрела на поле, где виднелся бахчевой загон, который помогал тогда перепахивать Гошка. Там уже взошли на бороздках, потянулись к солнцу ранние арбузы и дыни, выбросив третий, более сильный, шершавенький листок. Сорняков на бахче было мало. На концах длинных загонов и посредине пашни торчали чучела, сооруженные Архипом Матвеевичем. Ему предстояло караулить обширное бахчевое поле, восседая с ружьем в руках на высоченном, крытом соломой шалаше, стоявшем на ближайшем шихане.

Белоногий конь, не понукаемый всадницей, шел спокойным, размеренным шагом. День был тихий и нежаркий. В синеватой дрожащей дымке над полями с криком пролетали стаи грачей, галок и одиноких ворон. Вороватые птицы боязливо, стороной, обходили высоко торчащие на загонах шесты с висевшими на них убитыми сороками и воронами, уничтоженными за хищный разбой в степных и горных колках, где они выпивали яйца перепелов, куропаток, тетеревов, а позже пожирали только что народившихся птенцов.

Привязав коня, Ульяна вошла и встретила Гошку в конторе.

– Тебе письмо, – после того как поздоровались, сказала она и протянула растерянному Агафону конверт, видя и чувствуя, что он больше всего обрадовался не письму, а ее внезапному приезду. Ульяне была приятна такая встреча, но она сделала вид, что ничего не заметила.

Он поблагодарил, но конверта не взял. Как она ни старалась, его трудно было обмануть. Агафон сразу же, с первого взгляда, понял, что ей непременно хочется знать, кем послано письмо и что там написано. Уж кто-кто, а он-то хорошо знал свою давнюю подружку.

– Ты можешь распечатать и можешь прочитать, – не спуская с нее глаз, просительно и робко проговорил он.

– Вот еще! С какой стати, однако, я буду читать чужие письма? – возмущенно спросила она. – Неизвестно от кого…

– Вот именно неизвестно, даже почерк незнакомый.

– И ты сам не знаешь? – усомнилась она.

– Понятия не имею и читать боюсь. Я теперь всего боюсь, – поспешно добавил он.

– Подумаешь, какой стал боязливый, однако, – уколола она его и тут же, сжалившись, аккуратненько вскрыла конверт и расправила отпечатанные на машинке листы. Прочитав первые строки, улыбнулась. Какой-то, видимо, очень веселый и хорошо знающий Гошку человек писал следующее:

«Агафону Чертыковцеву, несостоявшемуся дипломату.

Послушайте, любезный! Куда это занесла вас нелегкая? Сдается мне, что, провалившись с треском на зачетах, вы решили стать блудным сыном, поехали куда глаза глядят и, наконец, заделались козодоем. Вы оригинал, милейший мой! Едва успели увидеть круторогого козлика и тотчас же исторгнули некий вопль, от которого даже у меня, старого козла, зачесалась борода. Но весь гвоздь вопроса не только в этом. Мало того, что вы разоряли там, на Волге, мои коробочки с рыболовными крючками, ломали первосортные бамбуковые удочки, калечили мой лодочный мотор, вы безбожно меня обокрали, перехватили материал, настрочили очерк и мне же прислали, чтобы я его протолкнул. Ну-с, каков злодей!»

– Ты очерк кому-нибудь посылал? – подняв от письма голову, спросила Ульяна.

– Посылал, – смущенно и в то же время обрадованно признался Агафон.

– Тому самому писателю, да?

– Да, да! Ты, может быть… – Гошке не терпелось взять письмо и прочесть самому, но Ульяна, даже не взглянув на него, углубилась в чтение этого необычного послания. Он же, заглядывая через ее плечо, пристроился сбоку, не пропуская ни одного слова.

«Скажу откровенно, что у вас есть то острое шильце, которым можно колоть то самое место, где растет у толстокожих людей чешуя. Вы сочинили славную штучку, ей-ей! Итак, ваша милость, выходит, что я вынужден бросить все свои дела и очертя голову бежать в редакцию, чтобы пристроить сей литературный опус, предварительно вымарав все ваши беспощадные словечки. Не пугайтесь! Все сделано, только, как говорится, слегка, и вы вполне можете узнать свой труд… Если станете злиться, испачкаю еще хуже… Может быть, вы предполагаете, что мне очень приятно запрягаться в этот литературный тарантас и тянуть за кого-то редакторскую упряжку? Ошибаетесь, приятель! А вы думаете, что газетчики такой добрый народ, так сразу и поверили вам на все миллионы рублей убытков. Вы, наверное, голубчик, уверены, что от ваших исковерканных машин, от дорогого козьего шашлыка и свиных отбивных у работников Министерства сельского хозяйства лица расцвели улыбками, а «твердокаменные» сердца, как вы изволите выражаться, затрепетали от восторга. Дудки! Наши редакционные щуки сами наведались к высокому сельхозначальству, затем позвонили своему областному собственному корреспонденту и попросили досконально проверить ваш материал на месте. Если наврали, то крышка вам. Мы прихлопнем автора, как муху!.. Но не пугайтесь. Я-то знаю, что вы все написали честно и добросовестно, а самое главное – смело и убедительно. Мне лично такой материал известен раньше вашего; я поел там в прошлом году козлятины, арбузов, половил рыбешку, а очерка так и не сделал. Зато вы отлично постарались. Но имейте в виду, когда ваш опус будет напечатан, начнется переполох. Как автора, вас будут склонять по всем видам. Придется столько чихать, что не успеешь говорить «будь проклят» вместо «будь здоров»… Поэтому мой дружеский совет: берегите свой носище и не суйте куда не следует, а то быстро оттяпают…

За то, что убежали из института и огорчили своих родителей, вы тоже порядочная свинья, голубчик! Как-то по просьбе Андрияна Агафоновича я навестил институт международных отношений. Но, увы, там мне заявили, что сей несостоявшийся дипломат убегши. Ну, раз так вышло, почешем нос и замолкнем… Что сделано, то сделано. Не теряйте связи. Если придется трудно расхлебывать, черкните. Поможем чем бог послал. Желаю успеха

Окончив чтение, Ульяна, стараясь не улыбаться, возвратила письмо Гошке, наблюдая за его радостным лицом, спросила:

– Как называется твой очерк?

– «Тревожный уровень».

– Сухо и трафаретно, – категорически осудила она.

– Так условно назвал.

– Ладно. До свидания.

– Ты уже уходишь? – тихо спросил Агафон.

– Ухожу. Ну и что?

– Ничего. Я так. Поговорить хотел…

– А я не хочу…

Ульяна вдруг ощутила во всем теле непреодолимую усталость, смяла ломкий, хрустящий в руке конверт, сунула его Агафону и медленно пошла из конторы. Он шагнул было за ней, но она, обернувшись, просительно сказала:

– Не надо, Гоша, – и ушла.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

После «вторжения» столовой управляющий Пальцев заходил в контору лишь на несколько минут, с сумрачным видом подписывал необходимые документы, а потом на весь день уезжал в поле. С Агафоном он почти не разговаривал, пренебрежительно косился на его склонившуюся над столом фигуру и чего-то ждал. Чтобы не давать повода для нареканий, Агафон подогнал учет до полного ажура и аккуратно составлял сводки; Для одного человека этой работы было больше чем достаточно.

Шли последние дни месяца, Агафон готовился к составлению первого сводного отчета и до позднего часа засиживался в конторе.

В этот день Пальцев явился в контору раньше обычного и сразу же начал звонить на центральный участок по телефону. Из отрывочного разговора Агафон уловил, что сегодня ожидается приезд начальства, да и по тому, как нарядился Пальцев, можно было понять, что предстоит какое-то событие. Он был в хромовых, до блеска начищенных сапогах, в синих галифе и старомодном, однако хорошо сшитом френче защитного цвета, с накладными карманами.

Управляющий и бухгалтер до смешного долго и выжидающе молчали. Пальцев, сощурившись, наблюдал за бившимся на оконных стеклах солнечным зайчиком и беспокойно посматривал на полевую дорогу, кромки которой начинали уже зеленеть запыленной травкой. Щелкнув ногтем ползущую за стеклом муху, он отошел от окна, лениво помаргивая влажными глазами, взглянув на Агафона, сказал чуть насмешливо:

– Поди, каждый вечер посещаешь цветничок-то.

– Какой цветничок? – Агафон поднял голову и поймал масленый, изучающий взгляд управляющего.

– Не понимаешь? Будто дите малое… – ухмыльнулся Пальцев.

– Не понимаю, – искренне признался Агафон.

– Как открыл столовую, так и на поле перестал бывать, – с новой усмешкой проговорил Пальцев. – А ловко ты меня объехал, очень ловко!

– Не стоит вспоминать, Захар Петрович. Так или иначе в жизнь претворена ваша идея, – устало проговорил Агафон и, чтобы замять разговор, поспешно добавил: – А в поле не был потому, что здесь дел по горло.

– Кажется, едут! – Управляющий сорвался с места и вышел из конторы.

Сначала где-то неподалеку натужно взревел на подъеме автомобильный мотор, затем звук его приблизился и вскоре замер около самого дома. В широко распахнутую дверь вошли Спиглазов, Соколов, Ян Альфредович и Глаша. Следом за ними в сопровождении Пальцева появилось еще одно, незнакомое Агафону лицо. Это был невысокий крутолобый мужчина с густой, небрежно взлохмаченной седоватой шевелюрой, широкоскулый и густобровый.

– Так вы и есть тот самый Чертыковцев? – откровенно улыбаясь и протягивая Агафону руку, спросил он.

– Тот самый, – поднимаясь со стула и невольно покоряясь приветливой улыбке вошедшего, ответил Агафон.

– Видно, сурьезный мужик… – согласно кивнул тот. – Ну, а я Молодцов Иван Михайлович, будем знакомы, – добавил он. По-хозяйски сняв измятый защитный плащ, повесил на гвоздь, потирая крепкие, с короткими пальцами ладони, продолжал: – Ладно, Захар Петров, веди и показывай свой кабинет. Наверное, отгрохал лучше директорского…

– Дверь заперта, кругом придется идти, Иван Михалыч, – кинув на Агафона мимолетно пытливый взгляд, сказал Пальцев.

Агафон заранее приготовился к самозащите. Он чувствовал, что ему сегодня предстоит пережить еще один нелегкий день.

– Ты что же, совсем отгородился от массы? – пошутил Молодцов.

– Наоборот, масса приблизилась ко мне… – в тон ему ответил Пальцев и пригласил всю свиту следовать за собой.

Ян Альфредович задержался было около Агафона, но Спиглазов не спускал с них своего бдительного ока; ухватив главного бухгалтера под руку, потащил его с собой. Хоцелиус только и успел сказать Агафону, чтобы и он шел вместе с ними. Спиглазов не только не поздоровался, но, казалось, вовсе не замечал его. Правда, ничего другого Агафон и не ждал, но все же ему неприятно было это демонстративное, унизительное пренебрежение. С тягостным чувством отчужденности и подавленности он пошел следом за всеми. На улице ему ярко ударили в глаза горячие солнечные лучи. День был по-летнему жаркий, без единого на небе облачка. У веранды сквозь опилки и мелкую щепу упорно пробивались лебеда, листья паслена и вездесущего подорожника. В воздухе носился запах расцветающей черемухи, прелого навоза и полыни.

– Позволь! Что это такое? – войдя в комнату, оглядывая расставленные вдоль стен столы и чистые скатерки, воскликнул Молодцов.

– Ресторация, Иван Михалыч, – ответил Пальцев и, поджав губы, улыбнулся одними зрачками.

– Глядите, какая прелесть! – Глаша не удержалась и проскользнула вперед. – Захар Петрович, золотой вы человек! – восторженно, по-женски продолжала она. – Вот это сюрприз! Надо же! Плитка, конфорочки и чистота идеальная!

– Да уж поддерживаем, – вставила стоявшая в сторонке Настя. – Наши девчата так рады, что вы себе представить не можете. Как придут, всю обувку в коридоре снимают.

– Пожертвовал кабинет и помалкивает, хитрец? – повернув седоватую голову в сторону невозмутимо молчавшего Пальцева, сказал Молодцов. – Как же это у тебя хватило терпения?

– Это мужественный поступок, Захар Петрович. У меня нет слов, – поддержал его Ян Альфредович.

– По-партийному поступил, – заметил Соколов. – Честь и хвала зачинателю!

– Ничего не скажешь, ты меня удивил, Захар, – проговорил Спиглазов.

Все, дружно перебивая друг друга, начали поздравлять Пальцева, жать ему руки, на все лады восхваляя его хозяйственную сметку. Он растерянно и неуклюже отмахивался, стараясь отойти в уголок, словно отыскивая щелочку, чтобы спрятаться.

Агафон молча неприязненно наблюдал за ним и мысленно посмеивался над его положением.

– Да не моя это идея, – опуская голову, возражал Захар Петрович. – Меня просто подловили на слове наши комсомольцы…