Морские рассказы

РАССКАЗЫ

ОЛЕГА

ГЛУЩЕНКО

ногда, вспоминая старую детскую песенку

«Из чего же, из чего же сделаны наши…», я ловлю себя на мысли, что с возрастом начинаешь подставлять

туда что-то свое. То из ностальгии, то от переизбытка жизненно-го опыта, то из здорового пофигизма — в общем, у почтенного возраста свои бонусы. Вот раньше думал: «Из мармелада и шоко-лада», а теперь — «Из воспоминаний, забытых имен и историй, которые я уже трижды рассказывал, но все равно перескажу».

Со временем начинаешь понимать, что большая часть нас — это, по сути, архив. Такой себе внутренний склад, где воспоминания расставлены по пыльным полочкам. Ино-гда туда заглядываешь просто за компанию — и, как назло, вместо того, что искал, в руки попадается история, которую ты уже успел забыть… и слава богу. Но нет, она вылезает, машет тебе рукой, и ты уже сидишь и вспоминаешь, как это было, прикидывая, кому бы это теперь всучить.

Все мы красиво говорим: «Надо жить настоящим», «Смотри

в будущее!» — и, конечно, это правильно. Но стоит собрать-ся с друзьями — и все, понеслось: «А помнишь?..», «А тогда мы…», и весь ваш светлый взгляд в будущее накрывается те-плым пледом воспоминаний. Да что там, прошлое — это ведь не просто милые моменты. Это библиотека опыта. Иногда — весьма полезного, иногда — очень поучительного, а иногда… ну, скажем честно, просто повод посмеяться.

Вот, например, возьми обычную библиотеку. Стоит себе книжка, написанная лет эдак 50 назад, — текст в ней ни-куда не делся. Открыл — и читай. А с воспоминаниями так не прокатит. Вчера ты помнил, что, когда впервые при-шел на танцы в седьмом классе, был в красной рубашке, сегодня — что в синей, а завтра вообще забудешь, участвовал ли ты в той истории или тебе ее просто рассказал кто-то из знако-мых. Но если ты эту историю уже кому-то рассказывал, то, скорее всего, немного приукрасил — для антуража. И в следу-

ющий раз она выйдет из архива уже с новыми спецэффектами. Ну, чтобы слушателю было интереснее. Да и самому приятнее: где еще ты герой, если не в своих байках?

Конечно, если рассказов много, они начинают смешивать-ся. Рассказываешь историю 20-летней давности — и тут же в голову лезет эпизод из 30-летней. Начинается каша. Вот ты уже в 1995-м, но почему-то рядом стоит и пьет кофе твой друг из 2008-го, а его там быть не могло в принципе. Память — она такая. Смешала, приправила, подала.

Но, честно говоря, в этом, по-моему, нет ничего плохого. Люди ведь не за датами пришли, а за историей. Им интересно слушать, если ты сам горишь своим рассказом. А если для это-го надо добавить немного юмора, чуть-чуть драмы и пригорш-ню приукрашивания — то почему бы и нет?

Так что вот я сейчас и пытаюсь собрать свои истории, как мозаики. Немного кривые, немного разномастные, но — мои. Может, кому-то и будет интересно их почитать. А если нет — ну что ж, значит, в следующий раз добавлю больше драмы. Или придумаю, что все это было на подводной лодке. Там любая история звучит убедительнее.

В дверь купе постучали; вошел начальник поезда — он выразил сожаление по поводу инцидента с воровством, а мы, наоборот, поблагодарили его за оперативность. В общем, поулыбавшись и сказав друг другу много до-брых слов, мы вернулись к моей книге.

Пожалуй, я расскажу о своем детстве: так вам проще будет понять, как рождается морской характер.

Ну вот, к примеру, маленькая история из детства.

ПИОНЕРСКИЙ

РИТУАЛ

К

то из советских школьников не помнит, что в День пионерии их бесплатно пускали в кино? Но это уже в мае, а в апреле был священ-

ный ритуал — торжественный прием в пионеры 22 апреля, в день рождения самого Владимира Ильича.

Вот и мне, как образцовому третьекласснику, предстояло встать в строй юных ленинцев.

Но судьба, известная шутница, решила устроить мне ис-пытание посерьезнее — в тот, 1973-й, год 22 апреля выпало не просто на воскресенье, а на *самую что ни на есть Пасху*.

Церемонию перенесли на 23-е, а я в воскресенье, 22 апреля, проснулся в радостном предвкушении выходного дня и отпра-вился во двор — поиграть с друзьями.

Там меня уже поджидал Мишка, мой верный соратник по хулиганским экспериментам, в компании двух таких же

«героев». Он что-то замышлял, но я, конечно, даже не догады-вался, что этот день навсегда войдет в мою личную историю как «Пасхальный провал».

—

Пошли на кладбище! — прошептал Мишка с видом

заговорщика.

—

Зачем?

—

удивился

я.

—

Ну как зачем? Пасха, люди поминают, выпивают… Может, и нам перепадет?

Честно говоря, в свои десять лет я не питал особой страсти к алкоголю; но разве можно подвести товарищей!

Кладбище в тот день было, как проходной двор: бабушки в платочках, дедушки с авоськами, цветы, куличи… и, конеч-но, ритуальные сто грамм. Правда, ни один взрослый в здра-вом уме не стал бы наливать водку малолетним хулиганам.

Но Мишка, наш гений импровизации, быстро нашел

«бесхозную» могилу — родственники уже ушли, оставив на памятнике полбутылки «беленькой», печенье «Юби-лейное» и несколько барбарисок.

—

Вот и мы сейчас разговеемся! — торжествующе про-шептал Мишка, загребая «трофеи».

Первый глоток водки стал для нас шоком. Горько, против-но, а главное — совсем не похоже на лимонад.

Но Мишка, как истинный лидер, не сдавался:

—

Ничего, сейчас найдем кого-нибудь, кто нам даст тару,

а

в

рюмке

это

будет

напиток

что

надо.

Главное

—

выпить

на

вы-

дохе! — сказал он, как настоящий профессионал.

И вот мы уже крадемся между могил, пока не замеча-ем двух женщин, склонившихся над одним из памятников со звездочкой вверху.

Они стоят спиной, тихо беседуют… И тут Мишка (ви-димо, двух глотков из горлышка ему хватило, и он стал смелее), недолго думая, выдает:

—

Эй! Бабульки, не дадите стаканчик нам? А то мы

тут… в общем, похмелиться надо.

Женщины обернулись — и тут мое сердце упало в драные кеды. Одна из «бабулек» оказалась… учительницей из парал-

лельного класса.

Дальше — как в тумане: визг, вопли, погоня, коленки, содранные об кладбищенские кусты.

Мы рванули с кладбища, как ошпаренные, даже бутыл-ка полетела в крапиву.

Наутро, когда вся школа строилась на торжественную линейку, нас величественно выдернули из строя и объявили, что в пионеры мы не годимся; слава богу, что родителей в школу не вызвали.

Мечта о красном галстуке рухнула.

Но я не сдался! Через пару месяцев мы с родителями пе-реехали, и в новой школе я героически притворился пионе-ром, надев галстук на 1 сентября.

Никто не проверил. А «ксиву», как говорил герой фильма Гайдая, по этому случаю не выдавали.

Вот такой у меня был пионерский ритуал.

ПЕРВАЯ

ЛЮБОВЬ

(14

лет)

В

идимо, это случилось где-то между третьим просмо-тром индийского шедевра «Зита и Гита» и очередным черно-белым советским фильмом про важность тру-

дового подвига шахтеров-стахановцев с песней «Что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был», которую я много раз перефра-зировал потом: «Что ты знаешь о суше, если в море ты не был».

В общем, видимо, под действием прогрессивно-го индийского кинематографа, с его вечными танцами под дождем и глазами, полными трагедии, у меня вдруг… случилась первая любовь.

Речь идет о тех дивных временах, когда в моде были у мальчиков туфли на каблуке и водолазки, в портфелях — те-тради с Лениным, а в голове — смесь романтизма, советской этики и гормонального шторма. Я только что окончил седь-мой класс, было лето, пионерские лагеря пролетели мимо —

наверное, родителям показалось, что ребенок, как домашняя герань, вполне способен выжить без смены обстановки.

Мы, местные мальчишки, придумали гениальную версию для объяснения ночевок под открытым небом: дескать, у нас дома спать жарко (про кондиционеры мы даже не слышали), и мы, значит, практикуем терапевтический сон на свежем возду-хе. По этой причине в саду была установлена старая железная кровать с пружинами, которые скрипели, как потертое седло д’Артаньяна, — обтянутая старым тюлем от комаров.

И вот, когда родители погружались в сон, а в эфире шла

«Кинопанорама» в повторе, мы сбегали через дырку в заборе на соседнюю улицу. Там, между сиренью и облупленными ска-мейками, уже ждали девчонки — такие же беглянки из сосед-них дворов. Мы болтали, хохотали, обсуждали наших учите-лей, играли в какие-то примитивные игры вроде «бутылочки» и, разумеется, формировали первые пары — по законам симпа-тии, не подкрепленной еще ни разумом, ни логикой.

Среди этих ребят была и девочка, в которую я действи-тельно влюбился, — она тоже жила здесь. И хотя тоже сидела на наших лавочках, но как-то ее не касались светлячки и наш комариный романтизм. Мы учились в одной школе, но не в од-ном классе. Она была… как будто из другого фильма.

Звали ее то ли Лариса, то ли Светлана — не помню, я всегда путал женские имена. Причем полюбил я ее не за гла-за, не за смех, не за походку — нет. Причина куда более пикантная. И я почти уверен: вы ее не угадаете. Особенно молодежь, у которой сегодня «любовь» измеряется числом лайков и реакций в мессенджере.

Дело в том, что Светлана собирала и разбирала автомат Калашникова… за 27 секунд.

Да-да. Это был школьный рекорд, абсолютный, почти мифический. Даже старшеклассники — бугры с голосом, как у Левитана, — не могли ее догнать. А Светлана сражалась с АКМ так, словно родилась в семье, где папа был комсоста-вом в бронетанковой дивизии. Я смотрел на нее и понимал: вот она, любовь. Хрупкая, с косичкой — и смертоносная.

Сейчас бы ее, наверное, сравнили с Умой Турман из «Убить Билла» или Женщиной-Кошкой. Но тогда для меня она была просто Светка. Первая любовь и эталон военной грации.

Но вернемся в наш сад. Там тоже кипели страсти — пусть не Болливуд, но драма была что надо. Я в нашей уличной компании считался чем-то вроде лидера. То ли из-за роста, то ли потому, что умел рисовать Ленина, как на значке октябрят. И по этой негласной иерархии мне досталась та самая Светлана, покорительница АКМ.

Однако был и конкурент — мой одноклассник, Николай. Неглупый малый, но резковат. Видимо, в его голове тоже кру-тились сценарии индийских фильмов, потому что однажды он подошел ко мне, вздохнул с надрывом и заявил:

—

Знаешь,

мне

она

нравится.

Так

что

ты

давай

уступай.

Ну, по-дружески, а то, если что, могу и в лоб дать.

Я был потрясен, как будто он предложил мне отдать свой хлебный паек времен войны.

Естественно, в тот миг я растерялся — сказал что-то не-внятное про «родители зовут» и ретировался домой, поджав хвост, как разведчик, не завершивший операцию в тылу врага. Ночь я провел в раздумьях. Утром вышел во всеоружии.

Подхожу к Коле, беру за локоть, говорю:

—

Ну-ка,

отойдем.

(Так в те годы начинались поединки. Не по Уголовному кодексу, но по понятиям.)

—

Значит, так, — объясняю. — Ты что мне вчера сказал? Хочешь драться? Пойдем. Без свидетелей. Победитель полу-чает все, проигравший остается там, где и был. По-честному.

Николай заметно побледнел. Видимо, в его сценарии я должен был заплакать и отдать все добровольно. Он заер-зал, начал мяться и, наконец, выдал:

—

Да

ты

что…

Я

пошутил.

Конечно,

она

твоя.

Я не собирался драться.

Вот так и закончилась эта маленькая драма. Без крови, без слез, но с важным жизненным уроком. Эту историю я рассказываю для своих юных читателей. Иногда, чтобы выиграть, нужно просто сделать шаг назад, взять паузу — не сдаваясь, а чтобы вернуться более уверенным. В тот день я понял: пауза — не слабость. Это стратегия.

И, возможно, будь я чаще таким мудрым в жизни, как тогда, в седьмом классе, — избежал бы многих неудач.

Но, впрочем, кто из нас в 13-14 лет знал, что делает? Глав-ное — мы верили в любовь, дружбу и честную дуэль за сердце девчонки. А еще верили, что сборка автомата — достойное ос-нование для романтической привязанности.

И знаете… до сих пор в этом не сомневаюсь.

Немного позже мой рассказ стал почти не слышен — в со-седнем купе компания весельчаков включила музыку на теле-фоне и громко смеялась. Она с досадой прикрыла глаза.

—

Вот так и до утра, — пробормотала Анна (так звали мою попутчицу).

—

Хотите,

попробуем

их

уговорить?

—

предложил

я.

—

А

вы

думаете,

получится?

Мы пошли вдвоем. Я заглянул и спокойно сказал:

—

Друзья,

если

вы

будете

шуметь

всю

ночь,

я

не

смо-гу

представить

свою

книгу.

А

эта

дама

—

выспаться.

Мо-жет, пойдем на компромисс?

Компания засмеялась, но звук убавила. Вернувшись, она впервые улыбнулась.

—

Ну

надо

же.

Обычно

такие

только

громче

начинают.

—

Секрет подводника, — ответил я. — Там всегда нужно договариваться, а не кричать. Под водой все равны.

МЕМУАРЫ

Я

вот как-то задумался над одной интересной вещью. Многие известные люди, когда доживают до почтен-ного возраста, вдруг начинают писать мемуары. И вро-

де бы все логично — человек пожил, многое повидал, есть что рассказать. Но вот беда: в девяти случаях из десяти эти воспо-минания оказываются ужасно скучными. Сухими, как флотский сухой паек. Хотя человек — не последний в истории: политик, ученый, артист, герой своего времени! Ну как же так?

Я долго думал, в чем дело. И понял: проблема, во-первых, в том, что они все это пишут в те годы, когда события стер-лись в памяти, как старые чернила. Мемуаристы уже не вспо-минают, а скорее констатируют факты. Мол, в таком-то году я поехал туда-то, делал то-то, вернулся тогда-то. И все. Без за-пахов, без голосов, без красок, без того самого духа жизни. Как говорят художники, нет воздуха в картине.

Вот, допустим, я пишу: «В 1980 году я был в стройотряде,

мы строили животноводческий комплекс (в простонародье — свинарник). Нас разместили в палатке, жили вшестером. Пи-тание было скромным, но сытным. Работа начиналась в семь утра. Было тяжело, но мы справились. Победа социализма!» Ну да, факт есть, но читать это — все равно что инструкцию по эксплуатации к бритве.

А теперь представим другую картину. Я, к примеру, вспоминаю, как ехал на эту стройку в поезде, где попутчи-ком оказался чекист, который, выпив три рюмки самогона, всю дорогу рассказывал, как лично в Ялте в ресторане ло-вил шпиков. И как я просил его замолчать, боясь, что утром, когда он протрезвеет, — вспомнит и на допрос вызовет. Или как по вечерам, уставший после смены, желая насладиться вечерней прохладой на берегу водоема, я тайком подгляды-вал за бухгалтершей, которая с загадочной регулярностью купалась в местной речушке при луне, — и так элегантно, что хотелось продавать билеты на это представление. Пото-му что делала она это с чувством собственного достоинства и ни разу не подала вида, что замечает меня, хотя это было неизбежно. Или как бригадир, натуральный тиран, заставлял нас сортировать гравий по цвету, якобы «для эстетики», — а потом выяснилось, что он дальтоник и не может отли-чить траву от асфальта.

Вот это уже история! И пусть в ней, может, и нет глобальной значимости, но зато она живая. В ней — на-строение, характеры, запах костра, комары и тот стран-ный вкус первого шашлыка на самодельном мангале, где вместо шампуров — ивовые прутики.

И еще. Анализируя жизненные истории своих знакомых (ну и свою, чего уж скрывать), я все больше убеждаюсь: мы, взрослые, — на самом деле просто дети, которым выдали паспорт и водительское удостоверение. Мы отчаянно стара-емся реализовать те самые подростковые мечты и победить комплексы, которые тянутся за нами с тех времен, когда у нас были прыщи, мечты и не было денег.

Ну вот, например. Был ты маленьким, худым, плюгавень-ким. Девочки — особенно красивые и высокие — проходили, как мимо фонарного столба: замечают, но не останавливаются. А потом ты вырастаешь, подтягиваешь пресс, подтягиваешь свя-зи, чего-то добиваешься — и, разумеется, твоей женой становится именно такая: высокая, красивая, и чтобы обязательно напомина-ла тех, кто когда-то на тебя не смотрел. И ты, стоя рядом, как бы говоришь всему миру: «Вот, смотрите, я добился чего хотел!»

Или другой пример: у соседа была «Волга», а у тебя дома — максимум велосипед «Салют» с погнутым крылом. Папа хоть и золотой человек, но даже «Запорожец» ему был не по карману. И вот ты растешь с мыслью: «Ничего, зато я вырасту — и куплю себе такую машину, чтобы у нее фары были умнее, чем весь наш класс вместе взятый!» А когда по-купаешь — не столько радуешься, сколько чувствуешь: «Ну вот, подростковому мне можно гордо вручить кубок за лич-ную компенсацию детских обид».

Собственно, думаю, что именно такой подростковый мак-симализм и стал моим топливом. Я рос на окраине города, и на почтовом конверте писал: «Ростовская область, Советский район, поселок Интернациональный» — и потом какое-то не-взрачное название улицы типа Железнодорожная, а хотелось написать: «Москва, проспект Академика Королева, 12» — красиво и коротко. Рос в семье, где деньги считались чаще не по купюрам, а по медякам. Родители дали мне главное — любовь, честность и умение варить борщи из ничего. Но ай-фонов, поездок на море и занятий в кружке верховой езды мне не перепало. Всего, чего добился, — добился, как говорится, вручную, иногда с помощью лома и хитрости.

Так что, оглядываясь назад, понимаю: я просто очень ста-рался доказать тому худенькому мальчику из прошлого, что все у нас получится. И, кажется, он мной доволен. Хотя иногда он мне «говорит»: мог бы машину и подороже выбрать… Но после вертолета я вообще, садясь за руль любой машины, думаю: хо-рошо, что ее можно остановить практически в любой момент.

И вот именно это я сейчас стараюсь сделать: копаюсь в сво-ем архиве памяти, как в старом сундуке на чердаке. Выкидываю пыльные, скучные справки и заметки и оставляю те истории, от которых самому становится смешно, неловко или даже не-много грустно. Где хочется воскликнуть: «Вот это была жизнь!» Я не претендую на роль великого мемуариста. Я про-сто хочу, чтобы человек, открывший мои воспоминания, уже не мог оторваться. Чтобы они походили не на школьный учеб-ник, а на вечерний разговор с хорошим собеседником, в кото-ром есть и смех, и правда, и немного фантазии. Потому что если уж и писать про жизнь — то так, чтобы она снова ожила