- -
- 100%
- +
Глава 3. Капитанская правда
Устье Наровы, май 1553 года
Весенний груз для «Трёх чаек» состоял из воска, кожи, двух ящиков кованых изделий и двадцати бочек псковского сала. По книге всё помещалось.
Мартин Лод сверил погрузочную дощечку с открытым трюмом и велел оставить на берегу восемь бочек.
— По весу проходим, — сказал я. — Где не сошлось?
— Слезь, покажу.
Восемь бочек ещё стояли на причале. На моём рисунке для них оставалось место у кормовой переборки. В трюме это место занимали помпа и снятая часть настила: Йост хотел видеть новый шов во время первого рейса.
Я присел рядом с плотником.
— После проверки настил вернёте?
— В Нарве. Сейчас оставим открытым. Потечёт — сразу доберусь.
— Можно сдвинуть кожу к носу?
— Тогда закроешь второй подход, — ответил Лод. — Вес ты посчитал верно. Я тебе не дал размера прохода после ремонта.
Признавать ошибку мне было легче, когда не приходилось сперва защищаться от обвинения в желании утопить собственный груз. Я позвал Павла и перечеркнул на дощечке кормовое место.
Бруно, присланный отцом присмотреть за первым рейсом, тут же напомнил о плате за оставленные бочки.
— Знаю. Две из них уже обещаны покупателю, — ответил я. — Остальные шесть можно провести следующей ладьёй до склада. Семён пока здесь?
— Собирается уходить.
— Тогда я к нему. Павел, выпиши номера, чтобы нам не продали наше же сало во второй раз.
Я успел договориться до снятия сходни. Семён взял шесть бочек в ближайшую речную ходку по обычной плате; двум срочным предстояло ждать на сухом складе и идти следующим морским рейсом. За отсрочку покупатель ещё мог потребовать скидку. Неприятно, но не причина заставлять плотника ползать к течи сквозь сало.
Когда я вернулся, Павел объяснял капитану, какие строки придётся перенести.
— Значит, восьми не будет. Эти шесть идут отдельно, здесь два новых срока, — сказал он. — Подпись нужна и ваша, иначе в Ревеле сочтут недостачей.
Лод смотрел на него с интересом.
— Кто отвечает за книги на судне?
— Судовой писец, — сказал я.
— Был. Сломал руку. Пойдёшь вместо него, парень?
Павел растерялся.
— Я не моряк.
— Научишься блевать с подветренного борта. Остальное умеешь.
— Он ведёт ещё и наши расчёты, — сказал я. — Павел, потянешь обе книги?
Павел помедлил, перебирая листы. На море он ещё не ходил писцом; признаться в сомнении при капитане не хотелось.
— Если ты сам будешь проверять приёмку у покупателя, потяну. А за судовую книгу отвечать стану перед Лодом. Иначе вы вдвоём мне одну строку в разные стороны исправите.
— Договорились.
— Сколько платите? — спросил он капитана.
— Как младшему писцу. Еда отдельно. За риск добавка после рейса.
— Какая?
— Полшейкеля, если вернёмся без потери груза. Один, если попадём в задержание или шторм.
Павел задумался.
— То есть за хорошую запись о дурной погоде платят больше?
— За работу, парень. В дурную погоду её почему-то прибавляется.
— Тогда запишите и основную плату, — попросил Павел. — Я согласен.
Лод подозвал своего человека за договорной дощечкой. Павел уже собирался сесть, но передумал и проверил, сухая ли доска под ним. Учёба началась раньше отхода.
Оставленные на берегу бочки Павел вычеркнул из судовой описи при Лоде. В Нарве за них теперь отвечали Семён и склад, а не отсутствующий груз в нашей книге.
Первая морская вахта началась ещё у причала. Старший рулевой Рейн проверял, как судно слушается руля после зимнего ремонта; он говорил с Мартином короткими фразами и смотрел не на парус, а на воду у свай. Корабельный плотник Йост полз вдоль правого борта, прикладывая ладонь к новым швам. Микк носил сообщения между ними и каждый раз находил путь, на котором успевал задеть меня плечом.
— Случайно? — спросил я после третьего раза.
— Палуба узкая.
— А улыбка широкая.
— Её капитан не велел убирать.
Павел занял место у кормовой надстройки, привязал журнал и чернильницу разными концами, после чего привязал себя. Первый узел Лод развязал одним движением.
— Это для груза, — сказал капитан. — Человека так затянет под рёбрами.
— Маттис показывал.
Все посмотрели на меня.
— Я показывал другой.
— Он был занят шапкой, — сообщил Микк.
— Микк, — сказал я, — твою шапку я ещё найду.
Юнга предусмотрительно отошёл за капитана.
Рейн вывел судно из устья. Я стоял возле него и пытался связать положение паруса, движение волн и курс с тем, что когда-то знал по схемам. Стрелка компаса дрожала. Берег медленно смещался. Ветер дул, по моему ощущению, почти сбоку.
Рейн обходил светлую полосу. После осенней «Марфы» я уже знал, что искать, и присел к борту: отсюда было заметно, как волна ломается над отмелью. Судно за кормой пошло прямее. Я успел показать ему рукой, но на чужой палубе приняли жест за приветствие. Через минуту корпус ткнулся в песок.
— Вот теперь нас надолго запомнят, — сказал я.
Рейн велел Микку развернуть предупредительную дощечку к следующей ладье. Та обошла мель по нашему следу. Четверть часа мы потеряли, второй экипаж — день; Павел на полях пометил, кому при обратном пути передать новый промер.
Когда открылась настоящая волна, меня начало мутить. Сначала я счёл это голодом, затем запахом сала, затем слабостью чужого тела. После третьей попытки придумать достойное объяснение пришлось перегнуться с подветренного борта.
Бруно стоял рядом подозрительно бодрый.
— Морской совладелец, — сказал он.
— Знакомлюсь с морем ближе.
— Убедительно?
— Не разговаривай со мной.
Через несколько минут его самого вывернуло на сапоги. Родственная справедливость иногда приходит быстро и пахнет одинаково.
Павел держался дольше. Потом отдал перо Микку, успел сказать: «Запиши время», и сел прямо на палубу.
— Что писать? — спросил юнга.
— Что судовой писец временно не способен лгать ровными строками.
Микк вывел в журнале кривой знак. Позднее Павел не стёр его: первая запись, сделанная другим человеком, напоминала, что книга принадлежит рейсу, а не одному почерку.
К вечеру море успокоилось. Йост нашёл влажное место у нового шва. Не течь — несколько капель, выступивших при работе корпуса. Тённис заявил, что виновата старая доска рядом. Йост ответил, что новые вставки всегда заставляют старое дерево двигаться иначе.
— Кто прав? — спросил я Лода.
— Оба, пока не полезли внутрь. Потом один станет виноватым.
Плотники сняли узкую часть настила и до темноты подбивали паклю. Я хотел помочь, но Йост дал мне фонарь.
— Держи ровно.
— Я умею работать ножом.
— Поэтому и не дам его возле моего борта.
На суше Тённис считался мастером, я — владельцем, Йост — наёмным корабельным плотником. В трюме порядок определяла вода. Тённис слушал Йоста. Я держал свет. Никто от этого не стал меньше.
Рейс прошёл при ясном небе. Ни одной новой течи, ни одного опасного крена. Бруно весь путь напоминал, сколько мы потеряли на оставленном грузе. Лод не оправдывался.
У ревельского причала капитан подвёл меня к борту и показал свежую вмятину возле ватерлинии.
— Прижало к свае, когда течение повернуло. Здесь плотник вечером проверит.
— С восемью бочками ударило бы ниже?
— Ниже и тяжелее. Раскололась бы доска или выдержала — не скажу. Проверять не станем.
Я провёл пальцем по сырому дереву. Оставленные бочки не доказали правоту каждого капитанского слова. Зато свободный проход уже пригодился Йосту, а запас осадки не исчез оттого, что шторм нас миновал.
— Перед обратной погрузкой сойдём вниз втроём, — сказал я. — Ты, Йост и я. Чтобы твой проход не появлялся вместо моего товара в последний момент.
— Сойдём. Настил вернём — возьмём больше.
— И начнём спорить с новых чисел.
— Так хоть спор будет новый, — согласился Лод.
На причале Бруно уже торговался за соль. Я забрал у Павла приёмную дощечку и пошёл к покупателю: капитан привёл судно, теперь следовало заработать ему следующий рейс.
Мартин остался у борта с плотником. Я видел, как он провёл ладонью по зелёной полосе и стряхнул прилипшую щепку. Он ждал от первого рейса заработка не меньше моего: за зиму задолжал людям, которые ходили с ним годами. К покупателю я пошёл быстрее.
Глава 4. Соль на палубе
Ревель, май 1553 года
Ревель встретил нас запахом соли и уверенностью большого города, что все малые порты существуют ради его удобства.
На причале «Трёх чаек» ждал приказ весового двора. Нарвский воск следовало выгружать только через утверждённого посредника. Кожа требовала повторного досмотра. Железные изделия задерживали до проверки назначения. Соль для обратного рейса уже лежала в мешках под навесом и набирала плату за хранение.
— Добро пожаловать, — сказал Юрген Каппель.
После нашего последнего нарвского разговора прошло больше трёх лет.
Семнадцатилетний Юрген вытянулся, избавился от детской округлости лица и научился носить дорогой камзол так, будто не замечал цены. Нос после нашей старой драки сросся с лёгкой горбинкой. Она шла ему больше прежней правильности. Рядом стоял сухой мужчина в чёрной шапке — приказчик дома Эверхарта. Эльсбе писала зимой, что Линде отпустил своего архивного ученика: Юрген перешёл к партнёру дома учиться закупкам. Теперь стало видно, чему его учили в первую очередь.
— Ты прислал предупреждение, — сказал я.
— И спас твоей сестре несколько неприятных вопросов.
— Цену так и не назвал.
— Потому что хотел увидеть, вырастешь ли ты до неё.
Гаврила шагнул ближе. Юрген заметил и поклонился ему уважительнее, чем мне.
— Господин Панкратьев. Я слышал, ваши дороги теперь берут плату даже с людей моего отца.
— Дорога не спрашивает фамилию. Только вес телеги.
— У Маттиса научились?
— Нет. Он бы ещё потребовал узнать, кто сидит внутри.
Юрген улыбнулся. Несколько лет назад насмешка дяди стала бы для него разрешением напасть. Теперь он услышал предупреждение: Гаврила знает мои недостатки и всё равно стоит рядом.
— Что требуют за груз? — спросил я.
Приказчик Эверхарта заговорил раньше Юргена:
— Обычную проверку происхождения, повторный вес и пошлину. Если книги чисты, задержка составит не больше трёх дней.
— За три дня соль отсыреет, — сказал Тённис.
— Соль ещё не ваша.
— Но плата за навес уже наша, — заметил Павел, листая расписку.
Приказчик посмотрел на него так, как взрослые смотрят на слугу, заговорившего без приглашения.
— Кто это?
— Павел Сальк, судовой писец этого рейса, — ответил Лод. — Если хотите получить подпись капитана, разговаривайте с тем, кто держит журнал.
Мартин сделал это не ради Павла. Он защищал порядок на судне. Но Павел распрямил плечи.
Юрген отвёл меня к краю причала.
— Дом Эверхарта снимет задержание сегодня, — сказал он. — Воск пойдёт через их весы, кожа — через склад моего наставника. За это ты прекратишь спрашивать Анну Линде о знаке трёх башен.
— Почему?
— Потому что каждый твой вопрос сообщает другим, что ответ ценен.
— Ты заботишься об Анне?
— Об Эльсбе. Анна может защитить себя. Твоя сестра живёт в доме, который связан с её книгами.
— И о себе.
Он помолчал.
— И о себе.
Это признание было новым. Ребёнком Юрген всегда прятал выгоду за отцовским именем. Теперь понимал: очевидная ложь делает сделку слабее.
— Что будет, если откажусь?
— Груз выпустят через три дня. Возможно, через пять. Ничего страшного. Первая морская поездка принесёт убыток, капитан решит, что Нарва не умеет готовить бумаги, твой брат предложит Хинрику другую схему. Маленькие последствия. Они удобнее угроз.
— А если соглашусь?
— Получишь сегодня соль, сохранишь рейс и перестанешь водить чужое внимание к сестре.
— Взамен отдаю тебе единственный канал к архиву.
— Не мне. Здравому смыслу.
— Он выписывает расписки?
Юрген рассмеялся. Не громко, но по-настоящему.
— Я скучал по твоей манере превращать отказ в оскорбление.
— А я — по тому, как ты называешь угрозу заботой.
— Мы взрослеем, Маттис. Некоторые привычки лучше оставить.
Я не ответил сразу. Со стороны это выглядело простым выбором между грузом и вопросом. Я видел ещё три вещи. Приказчик Эверхарта стоял достаточно близко, чтобы следить за лицом Юргена. На приказе о задержании чернила высохли не полностью — его выписали после нашего входа в гавань. И Юрген предложил прекратить спрашивать Анну, но ничего не сказал о самом знаке.
— Хорошо, — произнёс я. — Анну больше не спрашиваю.
Гаврила нахмурился. Павел поднял глаза от книги. Юрген протянул руку.
Я пожал.
Через час приказ сняли. К вечеру соль лежала на палубе под двойным полотном, грузчики заканчивали укладку, а ревельская плата перестала расти.
— Отдал источник ради одного рейса, — сказал Бруно.
— Нет.
— Ты обещал.
— Не спрашивать Анну.
— И как узнаешь остальное?
Я показал на Павла. Тот раскрыл судовой журнал. На обороте ревельской расписки стояла служебная отметка весового двора — три башни и маленькая буква, отличавшая этот склад от остальных.
Рядом писец поставил угловатую двойную насечку. Павел нашёл такой же знак на разрешении войти в гавань: сбор за обе бумаги внёс дом Вестера, ревельские купцы, известные не столько товарами, сколько родственниками в городских канцеляриях. Они не задерживали нас и ничего не требовали. Просто оплатили дверь, через которую Эверхарт собирался провести разговор.
— Мы перестали спрашивать человека, — сказал Павел. — Теперь спрашиваем бумаги.
Павлу я поручил сохранить оба оттиска и выяснить, за какие ещё дома платит Вестер. Свою догадку о старой связи с материнскими книгами пока придержал: сперва следовало отличить общий весовой знак от следа нужных нам людей.
Когда стемнело, Юрген пришёл на корабль один.
— Приказчик требует вернуть расписку весовой, — сказал он.
— Основание?
— Ошибка в плате за навес.
Я достал лист, не выпуская из руки. Цену Павел проверил ещё днём. Юрген смотрел на оборот — туда, где стояли чужие знаки.
— Пусть присылает исправление. Оригинал останется в журнале.
— Он так и думал.
— Что ты ему ответишь?
Юрген не спешил. Внизу двое грузчиков натягивали полотно над солью; один держал угол зубами и сердито мычал на второго.
— Что уговорил тебя оставить Анну в покое. Это мне поручали. С твоей судовой книгой пусть разбирается сам.
Он впервые провёл границу поперёк приказа собственного наставника. Я не знал, сколько ему стоил этот маленький отказ, и не стал делать вид, будто купил его рукопожатием.
— Хорошо, — сказал я. — Расписку спросишь при свидетелях, если понадобится.
— Уже понадобится. Утром. Ответь коротко, а то он заставит меня пересказывать.
Он шагнул к трапу, потом остановился.
— Я не собирался тебя убивать, — сказал Юрген.
Ветер хлопнул полотном над солью.
— Что?
— Давил сапогом на пальцы, пока ты не отпустил сваю. Я знал, что ты упадёшь. Думал, выплывешь сразу. Когда ты не показался, испугался и убежал.
— Значит, падение было не случайностью.
— Нет.
— Пять лет готовил признание?
— Пять лет решал, имеет ли разница значение.
— Решил?
— Для меня — да. Для тебя, вероятно, нет.
Он ушёл.
Я мог окликнуть, потребовать извинения, ударить или сказать, что давно знал. Вместо этого стоял среди мешков и слушал, как вода бьётся о корпус.
Юрген не стал другом. Он впервые назвал собственную вину без отца, свидетелей и выгоды. Это не возвращало Маттису воздух под водой. Но меняло человека, с которым предстояло воевать дальше.
Утром «Три чайки» вышли из Ревеля. Соль оставалась сухой, первый рейс — прибыльным, а мой старый враг получил подтверждение, что я выполню точную формулировку и нарушу ожидаемый смысл.
Юрген стоял на причале до самого отхода. Рядом с ним опять был приказчик, и на этот раз говорил только он. Сын Каппеля слушал, опустив глаза; когда же посмотрел на судно, я уже убрал руку с борта. Позвать его было незачем. Разговор ещё не закончился, но продолжать его при третьем мы оба не собирались.
Глава 5. Чужой причал
Нарва, июнь 1553 года
В Нарву мы вернулись владельцами шестой доли корабля и обнаружили, что причал нам больше не принадлежит.
За время рейса городской совет передал весеннюю стоянку дому Каппеля. Основание выглядело безупречно: Хинрик Крузе пропустил срок подтверждения старого права на два дня. Письмо отправили вовремя, но воротный писец отметил получение после полуночи. На копии для нас я узнал длинную нижнюю черту Лоренца.
Он и встретил нас на берегу.
— Советник Каппель требует освободить место до вечернего колокола, — сообщил Лоренц.
Я посмотрел на его новую куртку. При отце таких не носил.
— Уже опять у весов? Суд, кажется, велел вам держаться подальше.
— Личный секретарь советника, — ответил Лоренц. — Городской книги не касаюсь. Можете проверить.
— Каппель хорошо поручился.
— Достаточно, чтобы последние месяцы не сидеть в запертой комнате. А срок вышел. Будем обсуждать его или ваш причал?
Лазейку он произнёс почти с удовольствием. Бывший отцовский писец больше не прятал, чьи поручения исполняет: теперь имя хозяина защищало его лучше городской должности.
— Требует? — переспросил Мартин Лод.
— Стоянка предоставлена его дому.
— Тогда пусть его дом и требует. А ты обращайся к капитану.
Лоренц моргнул.
— Я обращался к молодому владельцу.
— На моём корабле обращаются к капитану, когда хотят двигать мой корабль.
— Причал городской.
— Вода тоже?
— Стоянка предоставлена дому Каппеля.
— Пусть ставят дом. Мой корабль выгружает.
Лод отвернулся, завершив разговор. Лоренц покраснел и перевёл взгляд на меня.
— До колокола.
— Мы услышали, — сказал я. — Найди Каппелю свободную воду. У него теперь есть причал.
Шутка ничего не решала. К вечеру судно могли отвести силой, а груз оставить под открытым небом. Бруно уже отправился к отцу. Гаврила — в совет за копией решения. Павел сверял даты. Мне досталась неприятная часть: объяснить команде, почему первая удачная поездка закончилась выселением.
Капитан собрал людей сам.
— Владельцы спорят о досках, — сказал он. — Мы выгружаем до темноты. Кто станет мешать, бросим в воду. Если это будет ратман, сначала снимем дорогую одежду.
Матросы засмеялись и принялись за работу. Лод не сказал, что мы победим. Он дал ближайшую понятную задачу. В армии лучшие командиры делали то же самое, только называли доски высотой, а воду — направлением отхода.
Я прошёл вдоль берега. В ста шагах пустовал старый рыбацкий настил. Слишком мелко для «Трёх чаек», но между ним и судном могла ходить «Марфа». Перегрузка заняла бы весь день, часть соли намокла бы, зато корабль освободил причал без капитуляции.
Проблема — настил принадлежал вдове Авдотье Ржевой. Той самой, у которой мы купили долю ладьи.
— Одно бесплатное место в каждой третьей поездке, — напомнила она, выслушав меня. — А не бесплатный причал для твоего моря.
— Сколько?
— Два шейкеля за день.
— Грабёж.
— Нет. Грабитель не выдаёт расписку.
— Один.
— Два и место на морском судне до Ревеля.
— За два шейкеля я построю новый настил.
— Построишь. К вечеру?
Она победила. Я согласился на полтора и право одного малого груза до Ревеля при наличии свободного места. Павел записал ограничение веса, вспоминая прошлую сделку.
Пока «Марфу» готовили к перегрузке, Бруно прислал Освальда с четырьмя обозными охранниками. Бывший школьный противник выслушал задачу, посмотрел на узкий настил и сразу убрал двоих людей к складу.
— Как расставишь? — спросил я Освальда.
— Один у начала, один у склада. Ещё двое с грузом. Здесь всем сразу не развернуться.
Я прошёл к узкому повороту настила и показал на ступеньку.
— Здесь мешки складывать нельзя. Свернут ногу, пока на людей Каппеля смотрят.
Освальд проверил доску каблуком, кивнул и подозвал охранника.
— Видишь? Носильщикам скажи сейчас. Потом не кричи в спину.
Мы договорились: при ссоре груз остаётся на земле, носильщики уходят к складу, охрана закрывает лестницу. Мечи не доставать, пока не достанут они. За разбитую голову причала не купишь.
Лоренц прислал пятерых причальных рабочих через час. Те не предъявили приказа. Встали у дороги и начали громко объяснять носильщикам, что Авдотьин настил гнилой, груз будет признан неправильно выгруженным, а всякий помощник Крузе потеряет работу на городском причале.
Носильщики замедлились. Один поставил мешок.
Я уже выбрал старшего для разговора, когда Освальд негромко сказал:
— Не потащи его в сторону. Остальным только и надо, чтобы носильщики не слышали ответа.
Я остановился у самой лестницы.
— Здесь и поговорим. Держи своих позади. Пусть не думают, что мы собираемся силой заставлять людей таскать соль.
Затем поднял голос:
— За работу у этого настила платит дом Крузе. Сегодня каждый получит своё при Павле. Кто обещает отнять у вас завтрашнюю работу, пусть сначала назовёт хозяина и покажет поручение.
Старший пришедших махнул рукой.
— Совет разберётся, когда доски под вами треснут.
Он не назвал Каппеля. Значит, пугать чужим именем можно, отвечать этим именем — нельзя.
Авдотья решила дело по-своему. Принесла ведро, вылила воду на настил и заставила самого тяжёлого грузчика трижды пройти по мокрым доскам с бочонком песка.
— Кто считает гнилым, пусть не ходит, — объявила она. — Но плату за простой я взыщу с того, кто кричал.
Причальные рабочие не хотели отвечать собственным именем. Через четверть часа ушли. Освальд не вынул меча. Носильщики вернулись к мешкам, и соль продолжила двигаться. Ради этого мы и затеяли всё представление.
Освальд отослал двоих вслед за последней тележкой и только тогда расстегнул ворот. Под курткой у него темнела полоса пота. Я тоже весь разговор держал плечи напряжёнными. Разжать пальцы оказалось приятнее, чем придумать ещё один ответ Лоренцу.
К вечернему колоколу «Три чайки» стояли на якоре, «Марфа» ходила между бортом и рыбацким настилом, а Каппелев причал оставался пуст. Дом советника получил право и не получил ни одного сбора.
Лоренц пришёл проверить.
— Вы освободили место, — сказал он.
— Как просили.
— Но продолжаете выгрузку.
— Не с вашего причала.
Он посмотрел на ладью, настил и Авдотью, которая лично считала мешки.
— Это обойдётся дороже.
— Сегодня — да.
— Тогда зачем?