- -
- 100%
- +
— Чтобы завтра каждый владелец настила знал: Каппель не может продать нам единственную воду.
Лоренц понял. Монополия держится не на владении всем, а на уверенности остальных, что выбора нет. Мы только что дорого показали выбор.
— Советник найдёт другой способ, — произнёс он.
— Надеюсь. Этот оказался скучным.
Он ушёл.
На следующий день трое хозяев малых настилов предложили нам цены. Через неделю совет вернул старую стоянку Хинрику до рассмотрения спора. Мы потеряли три шейкеля и приобрели запасной путь выгрузки.
Павел записал оба результата.
— В какую строку поставить удовольствие от лица Лоренца? — спросил он.
— В убытки. Оно стоило дороже всего.
Глава 6. Доля шкипера
Нарва, июль 1553 года
В день, когда Мартин Лод собирался купить ещё одну шестую корабля, нам едва не пришлось судиться с её владельцем из-за двух часов у причала.
Баржа Яана Рооса пришла раньше назначенного. У настила стояли «Три чайки»: Йост проверял кормовое крепление. Сам Лод ушёл за расчётом с плотниками. Роосов приказчик уже объявил, что ожидание пойдёт в наш счёт.
Рейн показал мне рябь у настила.
— Сейчас на сваю прижмёт. После Мартина переставим.
На барже лежал лён, кое-как укрытый от мелкого дождя. Я предложил пока перевезти срочные мешки малой лодкой. Приказчик возмутился: вместо свободного причала ему продавали ещё одну работу.
— Пока спорим, у тебя третий мешок мокнет, — сказал я. — Дай людям полотно. Ругаться можно и под ним.
Он оглянулся, выругал уже своих и согласился.
К десяти Лод переставил судно. К одиннадцати мы свели расходы: Роос принимал половину платы лодочникам, мы — еду для двух работников. Я отдал приказчику расписку и пошёл в отцовскую контору вместе с капитаном.
— Ты мог ничего не платить, — заметил Лод.
— Мог. Теперь Роосу будет сложнее начать торг с рассказа, какие мы негодяи.
— Начнёт с другого.
— Зато первый рассказ я уже слышал.
В конторе нас ждали. Роос занял место у окна; его приказчик остался во дворе, чтобы после сделки бежать на таможенный склад. До полудня торговцу требовалось внести сорок шесть шейкелей за задержанный лён. Поэтому сегодня он продавал то, чего ещё вчера жалел: одну из своих двух шестых «Трёх чаек».
Павел положил рядом книгу. У товарищества Крузе была одна шестая, у Лода — тоже одна, по две держали Роос и любекская кредиторша Грета Беккер. Её поверенный пришёл проверить, не изменят ли вместе с продажей чужой доли права его хозяйки.
Мартин выложил сорок восемь серебряных шейкелей.
Роос даже не протянул руки.
— После ремонта цена пятьдесят два.
— Поэтому продавайте другому.
— Вы торгуетесь моим сроком.
— Да, — ответил Лод. — За сорок восемь я возьму сегодня. За пятьдесят два не возьму и зимой.
Торговаться чужой нуждой в присутствии нуждающегося оказалось неприятнее, чем придумывать такой ход вечером. Роос сидел прямо и смотрел не на монеты, а на капитана. Я ждал, что он встанет.
Роос обернулся ко мне.
— Ваш дом мог бы добавить серебряный. Или капитан уступит плату за управление на два рейса. Вам ведь тоже нужен этот выкуп.
Я посмотрел на Лода. Он едва заметно качнул головой.
— За его работу не обещаю, — сказал я. — Сорок девятую мог бы добавить сам. Только тогда вы скажете, от чего отказываетесь взамен.
— От сорока девяти отказываться рано, — вмешался Хинрик. — Пока на столе сорок восемь. Ответьте Мартину.
Бруно сдвинул ко мне пустую чашку и негромко посоветовал занять руки. В семейном торге меня могли бы осадить грубее. Здесь отец пресёк попытку Рооса перенести разговор с покупателя на всех нас сразу; я отпустил кошель под столом.
Роос пересчитал монеты взглядом.
— Откуда вы узнали сумму на таможне, Мартин?
— От ваших возчиков. Они тоже ждут плату.
— Я им за разговоры не плачу.
— Заметил. Разговаривают много.
Роос коротко усмехнулся, потом подозвал приказчика. Тот вошёл, не снимая мокрой шапки, и только у стола вспомнил о хозяевах.
— Ещё ждут?
— До полудня. Писец сказал, потом закроет книгу.
— Оставшуюся шестую никому не обещаю, — сказал Роос. — Ни права первого выкупа, ни новой цены.
Павел вписал условие. Монеты оставались на столе: прежде следовало сверить имена и старое поручение. Капитан снял шапку, провёл рукой по волосам. Только теперь я заметил пот у него на виске.
— Часть заняли? — негромко спросил я.
Лод кивнул.
— Корабль в обеспечении?
— Нет. Двадцать мои. Двадцать восемь одолжил знакомый капитан под плату за управление в двух будущих рейсах. Если не выйдем, возвращаю к зиме своим серебром.
Павел услышал и попросил расписку. Мартин подал её без спора: проверить, не заложено ли общее судно, было нашим делом.
Роос считал, что продаёт слишком дёшево. Капитан сидел напротив и покупал почти всем, что имел, плюс работой, которой ещё не сделал. Я смотрел на них и впервые отчётливо понимал, сколько в Лодовой невозмутимости было не уверенности, а выдержки. Если сейчас Роос встанет, Мартин не сможет бросить следом ещё десять, не попросив кого-нибудь из нас.
Я мог предложить их. Тогда капитан приобрёл бы больше досок и вместе с ними нового хозяина своего долга. Помогать таким способом меня не просили.
Поверенный Беккер закончил чтение. Роос поставил знак, проверил две монеты на весах и велел приказчику нести сорок шесть на склад. Тот убежал, забыв шапку на полу.
В новой строке Павел оставил за Роосом одну шестую, за Лодом — две. Наше товарищество и Беккер сохранили прежнее.
— Теперь договор управления, — сказал Хинрик. — Если капитан сменится, новая доля не исчезнет. Не хочу обнаружить зимой, что плачу за управление человеку, который уже не ходит.
— И я хочу знать, что меня не снимут за отказ топить корабль, — ответил Лод.
Здесь мы торговались дольше, чем за долю. Я предложил трёхлетний найм с отдельной платой: опасность выхода определяет капитан; если владельцы считают отказ корыстным, причины разбирают два заранее выбранных морских человека. Лод назвал одного, отец — другого. До такого разбора чужой груз вместо нашего не брать.
Мартин провёл ногтем вдоль строки и спросил, кто оплачивает ожидание при настоящей поломке. Павел раскрыл смету ремонта. Никто уже не называл это недоверием.
Когда подписи высохли, я вышел во двор. Рейн с Йостом сидели на каменной тумбе; рядом Микк доедал хлеб. Лод показал им копию.
— Получилось.
— А мы всё равно получим жалованье? — спросил Йост.
— Получите.
— Тогда поздравляю. Рейн боялся, ты наше серебро тоже в шесть частей разделишь.
— Не боялся, — сказал рулевой. — Спрашивал.
Мартин сел рядом. Йост взял лист и повертел: читать длинную запись не любил, но своё имя в приложении нашёл сразу.
— На прежнем судне после продажи хозяин поставил своего племянника вместо капитана, — сказал Рейн. — Мы мачту тогда потеряли. Я потому и спрашивал, сколько у тебя теперь голоса.
— Больше. От глупости всех владельцев не спасёт.
— От одного хватит?
— Смотря которого.
Рейн взглянул на меня. Я поднял ладони.
— Меня отец пока только к чашке допускает. Командование вам не грозит.
— На ближайший рейс останетесь? — спросил Лод.
— Я останусь, — сказал Йост. — Только сниму старый крепёж у кормы. Ты мне утром трижды помешал.
Рейн помолчал и тоже кивнул. О собственной плате спросит отдельно, без владельцев. Мне понравилось, что Мартин не потребовал от него радости вместе с согласием.
У ворот появилась капитанская жена. В руках у неё был завёрнутый в полотно горшок. За ней вошёл молодой матрос с длинной доской на плече; капитан окликнул его:
— Калле, тебе на корабль, не сюда.
— Эта моя, — ответил матрос. — Йост сказал, для борта коротка. Зато у нас дома дождю будет чем заняться.
Калле Саар только собирался в первый полный рейс. Пока помогал при ремонте, откладывал деньги и доски на материнскую крышу. Он опустил находку возле ворот, присел к Микку и безошибочно забрал у него кусок с более толстой коркой. Юнга толкнул его локтем.
— Сам выбрал!
— Ты мне ещё за крючок должен.
— Ты его не сделал.
— Потому и хлебом беру. Серебром было бы нечестно.
Капитанская жена дождалась, пока они поделят корку, и повернулась к мужу. Лод встал прежде, чем она успела открыть рот.
— Удалось? — спросила она.
Он показал лист. Женщина не взяла его, только посмотрела на лицо мужа и поправила выбившуюся прядь.
— Тогда хоть поешь. С утра миску оставил полную, будто дома уже чужое.
— Ты сюда из-за миски шла?
— Из-за горшка. Миска в доме осталась.
Микк предусмотрительно отодвинулся, освободив место. Капитанская жена поставила горшок между моряками и достала хлеб. Я собирался уйти, но Лод придержал меня за рукав.
— Садись, пока за угощение не потребовали долю.
Мы ели прямо во дворе. Роосов приказчик вернулся за шапкой, увидел капитана с ложкой и сообщил, что лён выпустили. Лод кивнул и передал хлеб Рейну. Впервые за всё утро его рука не задержалась над столом.
Бруно позже спросил, доволен ли я новым договором.
— Да. Весной будем спорить о грузе, а не о том, кому принадлежит капитан.
— С твоими договорами человек скоро вовсе перестанет слушать владельцев.
— Зато сегодняшние сроки он прочёл дважды. Пусть слушает их.
Брат взял мою копию, чтобы перечитать. Я отдал: на этот раз интересовало не последнее слово в разговоре, а чтобы наш следующий груз действительно ушёл вовремя.
Часть вторая. Море не даёт расписок
Глава 7. Море не даёт расписок
Балтийское море, октябрь 1553 года
Шторм пришёл ночью, хотя вечером море обещало только свежий ветер.
Обещало оно, разумеется, не нам. Это береговые люди умеют превращать цвет неба в договор. Море ничего не подписывало.
«Три чайки» шли к Нарве с тканью, солью, салом и четырьмя ящиками стеклянной посуды. Первые два часа команда ругалась привычно. Потом ветер повернул, парус пришлось брать, а ругань стала короткой и полезной.
К этому повороту Мартин готовился ещё днём. Он не называл это штормом. Велел убрать лишнюю снасть, проверить крепления верхнего груза и выдать вечернюю еду раньше. Рейн дважды смотрел на длинную волну, которая шла не в сторону местного ветра. Йост спускался в трюм и отмечал мелом влажные швы, чтобы потом отличить старую воду от новой.
Рейн хотел оставить больше воды под килем и возможность лечь удобнее к волне. До укрытого берега предстояло идти в темноте между отмелями. Я выслушал его расчёт и попросил Лода собрать людей до ужина: нам предстояла долгая работа, и хотелось заранее знать, кого можно заменить на ходу.
— Своих распределишь? — спросил капитан.
— И двух у помпы. Пусть Йост выберет, кого. Остальные будут подавать им воду и сменяться с ними, а не толпиться при первом крике.
На дороге я уже видел, как пятеро сильных мужчин одновременно хватаются за упавшую телегу и оставляют без присмотра весь обоз. Здесь за разбежавшийся груз отвечала вода.
Лод позвал Йоста. После их короткого спора у меня появилась работа на нижней палубе и два человека, которых капитан разрешил переставлять без нового окрика сверху.
Лод разделил работу до сумерек. Двое матросов подтянули крепления бочек. Йост потребовал освободить красный проход и отодвинуть один ящик от люка. Повар закрыл горшки в низком ларе и привязал крышку. Микк носил короткие концы, пока Калле не поймал его за ворот.
— Каждый узел проверяешь руками, — сказал молодой матрос. — Глаз ночью работать не станет.
— Мой станет.
— Тогда привяжем тебя к мачте вместо фонаря.
Микк показал язык, но вернулся и потянул первый узел всем весом.
Мне дали проверить четыре крепления на нашем грузе. Первое держало. На втором свободный конец оказался слишком коротким для повторной вязки. Третий Тённис затянул так, что после намокания его можно было только резать. Четвёртое я признал хорошим, пока Калле не показал: верёвка тёрлась о край ящика и при качке быстро потеряет волокна.
— Перед рейсом всё было правильно, — сказал я.
— Перед рейсом стояли у причала, — ответил Калле. — Там и кружка без узла не убегает.
Он подложил кусок старой кожи под место трения. Не изобрёл новую снасть и не ждал приказа владельца. Увидел работу, которую море собиралось сделать с канатом, и успел раньше.
Мы заменили два конца. Один хороший оставили как был, хотя мне хотелось переделать всё после найденной ошибки. Мартин остановил:
— Не трогай исправное перед ночью. Новым узлом тоже надо научиться доверять.
К вечеру меня снова мутило. Я ел сухой хлеб маленькими кусками и делал вид, что рассматриваю горизонт. Микк принёс ковш воды.
— Повар сказал, не пить много.
— А ты зачем принёс полный?
— Хочу увидеть, умеет ли совладелец слушать хотя бы повара.
Я выпил треть и вернул. Юнга одобрительно кивнул, будто лично спас корабль от моего желудка.
Перед темнотой Рейн повторил вахте порядок. Кто держит руль вместе с ним. Кто идёт к парусу. Кто остаётся у помпы. Мартин заставил каждого назвать свою работу вслух. На Калле выпала кормовая часть и помощь у помпы, если вода поднимется. На меня — груз и передача команды от люка к носу.
— Между люком и носом оставим Микка передавать команды, — предложил я. — Груз шумит, с кормы меня не услышат.
— Оставим. Только сперва оба поешьте. Я не обещаю отпустить вас к каше по расписанию.
Я ещё раз спустился к помпе. Один из назначенных туда людей не расслышал, кто его меняет; я вернул его к Йосту и дождался ответа. В трюме пахло салом, смолой и тёплым хлебом. Наверху впервые за вечер пришлось держаться обеими руками.
— К люку! Закрыть правый! Ты — к помпе!
Мартин не кричал громче бури. Он просто повторял, пока человек не показывал, что понял.
Рейн стоял у руля вместе со сменщиком. В обычный день старший кормчий чувствовал отклонение курса раньше, чем я замечал движение стрелки. Теперь он работал всем телом: наваливался на рычаг, отпускал, ловил следующий удар. Мартин дважды менял парус по его короткому предупреждению и ни разу не спросил доказательств.
— Правее идёт! — крикнул Рейн.
Я посмотрел вправо и увидел только стену воды.
— Что?
— Волна. Не ты.
Она ударила через несколько секунд. Судно легло бортом так низко, что море на миг оказалось выше палубы. Привязанные бочки застонали в верёвках. Стекло звякнуло внутри ящиков.
— Верхний ящик за борт! — приказал Лод.
На крышке стояла наша метка. Внутри лежала посуда на одиннадцать шейкелей, уже оплаченная нарвским покупателем. Я запомнил номер и схватился за крепление.
— Тённис, рычаг! Калле, со мной. Павел, одиннадцатый в сброс!
Калле оказался рядом раньше остальных. В этом, втором своём полном рейсе он уже знал, где искать рычаг. Подал его Тённису, достал нож и посмотрел на меня.
— Режу?
— Режи, я держу, — сказал я.
Калле перерезал крепление. Мы втроём подтолкнули ящик к борту. Корабль качнуло обратно, тяжёлая коробка поехала на нас. Матрос успел вставить рычаг, я прижал плечом, ещё двое помогли. Ящик перевалился через ограждение и исчез. На волне мелькнула доска с нашей меткой, потом темнота её забрала.
— Ещё бочку сала! — приказал Мартин.
Я показал Тённису нужное крепление, и мы принялись за бочку.
Внизу сорвались два ящика. Один врезался в борт, второй прижал матросу ногу. Тённис бросился поднимать тяжесть, но палуба ушла вниз и ящик ударил снова. Человек закричал.
Я схватил Тённиса за плечо.
— Не вверх! Упор с этой стороны. Ждём обратного крена.
На зимней дороге мы вытаскивали ногу возчика из-под осевшей телеги. Тогда приходилось самим поднимать то, что сейчас могло качнуться. Я подсунул под край рычаг, Тённис забил деревянный упор. Калле придержал раненого за плечи.
— Сейчас!
Ящик пошёл от нас. Я удержал зазор, Калле вытащил человека. Тённис добавил второй клин прежде, чем тяжесть вернулась. Меня сбило на колени, страховочный конец дёрнул за пояс, но рычаг я отпустил вовремя.
— Ногу можешь согнуть?
Матрос кивнул. Стоять не мог.
— Павел, за мачту его. Возьми сухой холст. Микк, капитану: один выбыл, у нижнего груза порядок держу я.
Юнга повторил и исчез на лестнице. Павел был белее паруса, однако помог человеку добраться до укрытия и вернулся к люку.
Следующая вахта подошла к помпе до того, как у первой отказали руки. Мы меняли людей по двое; освободившийся пил, ел кусок хлеба и садился туда, откуда мог слышать своё имя. Я не помнил, кто придумал этот порядок в прежней жизни. Сейчас было достаточно того, что он работал.
Калле проверил тот самый канат, под который днём подложил кожу. Накладка съехала, но волокна оставались целыми. Он не успел порадоваться: соседняя бочка начала ходить в креплении, каждый раз набирая ещё ладонь размаха.
— Клин сюда! — крикнул он.
Тённис полез за деревянным упором. Я попытался удержать бочку плечом. На суше её можно было остановить весом двоих. Здесь палуба уходила из-под ног раньше, чем мы принимали нагрузку. Первый толчок отбросил меня к люку. Второй прижал Тённису рукав.
Микк не стал тянуть взрослого за руку. Перерезал шнур на рукаве ножом, оставив кусок ткани под бочкой. Тённис выскользнул и выругался.
— Куртку вернёшь!
— Когда море отдаст рукав.
Калле забил клин с противоположной стороны. Бочка остановилась. Я провёл новый конец через нижнее крепление, Тённис подал второй упор. Микк стащил с него остаток рукава и засунул себе за пояс — вернёт, раз хозяин требует.
— Маттис! — позвал Павел сверху.
Я поднялся на палубу. Судовой писец держал под одеждой промасленную дощечку с короткими отметками: время перемены ветра, снятый груз, повреждённый блок, люди у помпы. Бумажный журнал открыть было нельзя.
— Зачем сейчас? — спросил я.
— Утром каждый вспомнит другую бурю.
— Если будет утро.
— Тогда запись не помешает.
Он сунул мне обломок мела.
— Назови, какие два ящика сорвались.
Я назвал по памяти. Павел спросил Микка отдельно и получил другой номер второго. Мы не стали выяснять посреди качки. Поставили оба через черту. Даже в минуту, когда хотелось одного точного ответа, честнее было сохранить разногласие.
Рейн крикнул, что волна меняется. Мартин велел убрать ещё часть паруса. Калле побежал к корме. Микк двинулся за ним, но Йост схватил юнгу за ворот и поставил к фонарю.
— Твоя работа здесь.
— Я быстрее!
— Поэтому быстрее останешься там, где приказали.
Микк ненавидел его несколько ударов сердца. Потом поднял фонарь выше, и люди у снасти увидели запутавшийся конец. В бурю самостоятельность заключалась не только в том, чтобы сделать больше приказа. Иногда — в том, чтобы остаться на маленьком месте, когда всё тело требует бежать к большой беде.
Вода пошла через шов у кормового настила. Помпа работала, но засорилась клочьями пакли. Вдобавок у кормового борта забился водосток: щепки и вымытые из настила клочья пакли не выпускали воду с палубы. Калле вышел к самому ограждению, чтобы прочистить его с наружной стороны. Лод велел привязаться. Калле махнул рукой: короткий конец не позволял дотянуться.
Я увидел это и собирался окликнуть. В тот же момент сверху треснул блок. Все посмотрели на парус. Калле перегнулся ниже.
Удар волны пришёл с кормы.
Матрос исчез.
Верёвку бросили сразу. Потом вторую. Мартин повернул судно настолько, насколько позволяли ветер и груз. Мы видели руку в тёмной воде, затем голову. Калле схватил конец, но пальцы сорвались. Через несколько секунд между нами легла волна.
— Лодку! — крикнул я.
Рейн даже не повернул головы.
— Убьёшь ещё троих.
Рабочая лодка висела у борта, дёргаясь на талях. Чтобы спустить её, требовалось остановить людей у паруса, освободить крепления и попасть маленьким корпусом в воду так, чтобы следующая волна не разбила его о нас. В спокойной гавани работа занимала минуты. Здесь каждая минута меняла место, где мог быть Калле.
Я схватил конец третьей верёвки. Гаврила встал рядом, закрепил меня и придержал за пояс: для следующего броска пришлось перегнуться через борт. Калле показался между волнами, совсем близко. Я бросил выше по ветру. Конец лёг у его плеча — и через мгновение там снова была только вода.
— Доску сюда! — крикнул я Йосту. — Широкую, которая у люка!
Один конец человек с закоченевшими пальцами не удерживал. За край можно было зацепиться локтем. Я знал это с собственной реки и всё ещё чувствовал старую сваю ладонью.
Йост бросил за борт широкую пустую доску с привязанным концом. Она поднялась на гребне и ушла туда, где последний раз видели голову. Микк держал верёвку обеими руками и называл имя Калле каждый раз, когда мог вдохнуть.
Ответа не было.
Мартин провёл судно поперёк прежнего следа. Рейн предупреждал о нагрузке на мачту, но выполнял поворот. Два матроса стояли у борта с концами. Повар принёс закрытый фонарь, заслонил его телом и пытался поймать светом воду между волнами. Один раз мы увидели светлое пятно. Это оказался обломок ящика.
Лод ещё дважды пытался вернуться.
На третий раз старший рулевой сказал:
— Потеряем мачту.
Капитан не ответил сразу. Ветер выбрал за него ещё часть решения: парус хлопнул, сверху посыпались волокна повреждённой снасти. Рейн повторил:
— Ещё один поворот — не выйдем обратно.
Мартин смотрел в темноту. Потом поднял свисток.
— Ложимся на прежний курс, — приказал он.
Никто не ответил.
Шторм продолжался до рассвета. Мы откачивали воду, меняли упоры, резали испорченную ткань. Микк передавал команды с прежнего места. Каждый раз, когда требовалось позвать человека к корме, он делал короткую паузу перед чужим именем.
Утром ветер ослаб. На палубе лежали обломки, мокрая пакля и один сапог. Не Калле — чужой, сорванный с ноги раненого матроса. Но все смотрели на него как на тело.
Первой работой стал не подсчёт груза. Рейн назвал каждого по имени. Люди отвечали со своих мест. На имени Калле никто не отозвался; всё равно старший рулевой повторил. Потом ещё раз проверили трюм, лодку и пространство под кормовой надстройкой, хотя все знали, где он исчез.
Микк продолжал держать верёвку от пустой доски. Пальцы побелели, мокрый конец оставил красные полосы на ладонях.
— Отпусти, — сказал Йост.
— Он может держаться.
— Конец пустой.
— Не проверял.
Плотник взялся рядом и вместе с ним выбрал верёвку. Доска вернулась без человека. Только тогда Микк разжал руки. Он не заплакал. Поднял найденный сапог, увидел, что тот чужой, и швырнул к мачте так сильно, что попал в Павлов ларь.
Павел не сделал замечания.
Я вернулся к кормовому водостоку. Он был чистым: Калле успел вытащить паклю до волны. Его последняя работа осталась выполненной. От этого становилось не легче, а хуже. Невыполненное поручение можно исправить за мёртвого. Здесь исправлять было нечего.
Тённис сидел возле сорванного настила и держал обрывок пакли. На рукаве зияла дыра, оставленная Микковым ножом.