Цена дороги

Глава 3. Чужой обруч

К мастеру за старой мельницей мы поехали продавать соль.

Так было записано в дорожной книге, так мы сказали у ворот и так выглядел груз: две небольшие телеги, шесть мешков, пустая тара и накладная на имя деревенского старосты. Соль ему действительно требовалась. Хорошая легенда отличалась от лжи тем, что после неё можно было честно потребовать оплату.

Гаврила взял двух взрослых охранников. Тённиса оставил в Нарве, хотя тот спорил до хрипоты.

— Обруч нашёл я, — повторял он.

— Поэтому и расскажешь, что увидишь, когда его привезём, — ответил Гаврила.

— А если не привезёте?

— Тогда порадуешься, что не поехал.

Я поддержал дядю. Поездка была короткая, но мы собирались задавать неприятные вопросы человеку, о котором почти ничего не знали. Брать Тённиса за то, что он нашёл улику, означало награждать опасностью. Мне же требовалось услышать ответы самому. За полтора года тело окрепло, рука увереннее держала короткий клинок, однако на чужом дворе я по-прежнему выбирал место так, чтобы не оказаться один против взрослого.

Дитер встретил нас за городскими воротами.

— Я тоже еду.

— Нет, — сказал Гаврила.

— Я не с вами. Мне в деревню.

— Зачем?

— Дела.

Дядя посмотрел на меня.

— Не мои, — сказал я.

Дитер обиделся.

— Будто у меня без тебя дел нет.

— Какие?

— Личные.

— Тогда тем более не рассказывай.

Мы тронулись. Он остался у дороги и некоторое время смотрел вслед. Через полверсты один охранник заметил мальчишку среди кустов. Гаврила развернул коня, но Дитер исчез.

— Вернёмся? — спросил я.

— А он пойдёт другой тропой. Ты научил его считать слежку работой.

— Он занимался слухами и пристанью.

— Для тебя есть разница. Для него платят за то и другое.

Мне не понравилось, что дядя оказался прав. Ещё меньше — что я не знал, как исправить привычку, на которой держалась полезность Дитера.

Старая мельница стояла у ручья. Колесо не вращалось: между лопатками торчали прошлогодние стебли. Хозяин сушил сети на жердях, а под навесом хранил дрова. Ничего общего с псковской мельницей, кроме названия. Я всё равно первым делом проверил калитку за сараем.

— Двое остаются с телегами, — сказал Гаврила. — К мастеру пойдём вместе. Если заговорит не здесь, позовём к старосте.

Мне стало легче от его обычного делового голоса. Мы приехали не повторять старую ночь. Мы приехали выяснить, кто вскрывал наш товар.

Мастерская находилась дальше, за изгибом ручья. Низкий сарай, открытый горн, куча старых обручей у стены. Хозяин оказался худым мужчиной лет тридцати пяти с ожогом на шее. Левой рукой он держал клещи, правой бил молотом.

— Соль привезли? — спросил он, не прекращая работы.

— Старосте, — ответил Гаврила. — Тебе можем оставить мешок.

— Денег нет.

— Возьмём работой.

Мастер бросил полосу в воду. Пар закрыл лицо.

— Какой?

Я достал заменённый обруч.

— Нужно двадцать таких.

Он принял железо, провёл пальцем по заклёпке и вернул.

— Это не моё.

— Но сделано так же.

— Все обручи круглые.

— Не у всех две насечки внутри.

Мастер посмотрел на меня, потом на Гаврилу.

— Сын?

— Племянник.

— Слишком много спрашивает.

— Поэтому пока жив.

Мужчина усмехнулся.

— Две насечки ставил прежний хозяин. Я перенял. Удобно не путать стороны.

— Кому продавали такие обручи за последний месяц?

Усмешка исчезла.

— Я книги не веду.

Из сарая выглянула девочка лет восьми, увидела чужих и спряталась. У стены сушилась детская рубаха, рядом с дверью висела дощечка с угольными зарубками. Хоть какой-то учёт заказов мастер вёл. Но называть его лжецом было рано: он мог отмечать на дереве только суммы и действительно не записывать имён.

Гаврила открыл один мешок соли.

— Староста получит пять. Шестой можем оставить за двадцать новых обручей и ответ.

— Какой ответ?

— Кто зимой купил железо и инструменты прежнего хозяина?

Мастер медленно положил клещи.

— Я купил.

— У кого взял деньги?

— Зачем тебе?

— Потому что человек, давший деньги, мог сохранить право на твою работу.

Слова попали. Мастер посмотрел на дом, где скрылась девочка.

— У меня нет долгов.

— Тогда легко показать расписку о погашении, — сказал я.

Он шагнул ко мне. Гаврила не тронул оружие, но встал между нами.

— Мальчика не пугай. Он от страха становится разговорчивее.

— Уезжайте.

— Соль оставим старосте, — сказал дядя. — Если передумаешь, мы до вечера у него.

Мы ушли, не получив ответа. По дороге к деревне я спросил:

— Почему не надавили?

— Чем?

— Он боится за дом. Можно предложить защиту.

— От человека, имя которого мы просим назвать? Очень надёжная защита.

— Тогда деньги.

— За мешок соли он готов солгать. За два — соврёт убедительнее.

— И просто ждать?

— Показать, что знаем о долге. Дать выход. Потом ждать.

Терпение не нравилось мне именно потому, что часто работало лучше действий. Оно оставляло решение другому человеку, а я привык считать надёжным только то, что мог проверить сам.

Староста принял соль и угостил нас пивом. Я расспрашивал о дороге и цене настила. Гаврила обсуждал лошадей. О мастере не упоминали. К закату он пришёл сам.

— Расписку мне не отдали, — сказал мужчина с порога. — Сказали, долг закрывается работой.

— Кто сказал? — спросил Гаврила.

— Возчик из Нарвы. Серый плащ, перчатки из войлока. Имени не назвал.

— Сколько должен?

— Восемь шейкелей. Ещё два за железо.

— Сколько обручей уже сделал?

— Сорок три больших, двадцать один малый. И чинил бочки на дороге.

— Какие бочки?

Мастер посмотрел на меня.

— Две с точкой на крышке. Ночью привезли на телеге. Велели снять дно, вырезать пробу, закрыть. Заплатили частью долга.

— Кто привёз?

— Двое. Одного раньше видел у Каппеля на складе. Он сказал, что товар принадлежит хозяину и вы просто везёте.

— Поверил?

— Мне показали список с печатью.

— Чьей?

— Вашей.

Я достал медную печать матери. Мастер покачал головой.

— Не такая. Там птица была. Или крюк. В темноте не разглядел.

Печать Каппеля изображала стилизованную птицу с поднятыми крыльями. Это всё ещё не доказывало приказ Клауса. Его люди, слуги и должники могли пользоваться знаком по разным поручениям.

— Где расписка? — спросил Гаврила.

— У человека в перчатках.

— Когда он вернётся?

— Через неделю. Может, раньше.

— Скажешь ему, что мы приходили?

Мастер посмотрел на соль у стены.

— Если не скажу, он узнает от старосты.

— Верно, — согласился я. — Поэтому скажите. Добавьте, что мы требовали назвать его имя и угрожали судом.

Гаврила не повернул головы, но я почувствовал его недовольство.

— Вы не угрожали, — сказал мастер.

— Теперь угрожаем. Так будет правдоподобнее.

— Зачем?

— Чтобы он пришёл проверить, что ещё вы рассказали.

Мужчина помолчал.

— А долг?

— Сейчас не выкупим, — ответил я. — Мы самой расписки не видели. Заплатим за новые обручи деньгами, а прежние заказы нужно записать: сколько уже приняли в счёт долга, при ком. И новые тоже. Иначе вам могут ещё год говорить, что осталось восемь.

— Я книг не веду.

— Теперь ведёте.

Я положил на стол маленькую дощечку и кусок угля. Мастер усмехнулся.

— Много власти для мальчика.

— Это не власть. Только память, которая не зависит от чужой честности.

На обратном пути Гаврила долго молчал.

— Скажи, — попросил я.

— Что?

— Почему план плохой.

— Потому что ты оставил мастера под ударом.

— Если запретим говорить, человек в перчатках всё равно узнает о нас. Теперь у мастера есть правдивая история.

— И ложь внутри неё.

— Ложь про угрозу защищает его лучше молчания.

— До тех пор, пока не попросят доказать.

— Поэтому мы действительно подадим жалобу через три дня.

Гаврила выругался по-русски.

— Ты уже решил?

— Нет. Подготовил возможность.

— Иногда разницы никто, кроме тебя, не видит.

У городских ворот нас ждал Дитер. На сапогах была грязь с ручья, в волосах — солома.

— Личные дела закончил? — спросил Гаврила.

— Да.

— Какие?

— Узнал про человека в серых перчатках.

Я спешился.

— Откуда ты знаешь про перчатки?

Дитер улыбнулся.

— Мастер рассказал старосте, староста — жене, жена — дочери, а дочь вышла за водой. Я сидел у колодца.

— Мы уехали оттуда меньше часа назад.

— Я короче пошёл.

Гаврила шагнул к нему.

— Ещё раз пойдёшь за нами после запрета — выпорю.

Дитер отступил, но улыбка осталась.

— Тогда не скажу имя.

— Не знаешь, — сказал я.

— Знаю, кто платит за его ночлег в Нарве.

— Каппель?

— Нет.

Он выдержал паузу. Я молчал. Дитер любил продавать не новость, а нетерпение покупателя. Если дать ему насладиться тишиной, цена иногда падала сама.

— Бруно Крузе, — наконец произнёс он.

Гаврила посмотрел на меня. Я не почувствовал удивления — только неприятное подтверждение подозрения, которое не хотел записывать.

— Где доказательство? — спросил я.

— В «Белой щуке» хозяин записывает плату мелом. Комната наверху оплачена на месяц вперёд. Рядом знак вашей конторы.

— Основной конторы Крузе, — уточнил я.

— У вас разные?

— Теперь да.

Дитер протянул ладонь.

— Это стоит серебро.

— Это стоит проверку.

— Тогда медь за дорогу.

Гаврила схватил его за плечо.

— Пешком шёл без спроса. Сам и оплатил.

Дитер вывернулся и убежал к воротам. Я не остановил.

— Бруно мог нанять возчика для своей сделки, — сказал дядя.

— Мог.

— А его знак могли назвать тому, кто платил.

— Могли.

— Почему тогда смотришь так, будто уже вынес приговор?

— Потому что не знаю, кого мне хочется оправдать сильнее: брата или себя за то, что снова ему поверил.

В первой жизни я считал беспристрастность профессиональным навыком. В новой обнаружил, что она легко работает с чужими людьми и почти никогда — с семьёй. Чужой обруч оказался простым. Гораздо труднее было понять, чья рука велела его поставить.

Глава 4. Две даты

Бруно признал комнату в «Белой щуке» раньше, чем я закончил вопрос.

— Моя, — сказал он. — Вернее, оплачена мной.

Мы стояли в основной конторе Крузе. За стеной скрипели блоки, грузчики перекатывали бочки, писцы спорили о цене льна. Мой отец Хинрик уехал к городскому весовщику, поэтому Бруно занимал его место за столом. Оно подходило ему лучше, чем два года назад. Книги лежали ровно, письма были разделены по городам, чернильница закрыта от пыли.

— Для кого? — спросил я.

— Для возчика.

— В сером плаще и войлочных перчатках?

— У половины возчиков серые плащи.

— Этот выкупил долг мастера за старой мельницей и заставляет его чинить бочки по ночам.

Бруно откинулся на спинку стула.

— И ты решил, что я ворую твой воск?

— Я решил спросить до того, как решать.

— Учишься.

В прежние годы он ответил бы насмешкой или позвал отца. Теперь смотрел спокойно. Это могло означать взросление, уверенность или заранее подготовленную правду.

— Его зовут Ян Вельке, — продолжил Бруно. — Он ведёт для меня северный обоз. Комнату оплатил потому, что мне нужен человек в Нарве, а не в кабаке у каждой новой дороги.

— Что возишь? — спросил я.

— Пока ничего.

— Платишь за комнату человеку без груза?

— Плачу за путь. Хочу открыть дорогу к Ревелю без Каппеля и отцовских партнёров.

— Почему тайно?

— Потому что отец дал бы дело тебе. Ты теперь у нас знаток дорог.

В голосе не было детской обиды. От этого слова стали тяжелее.

— Воск он трогал?

— Не по моему приказу.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Бруно открыл малую книгу и повернул ко мне. В ней были расходы на комнату, лошадей, два пробных прохода и один долг мастера. Восемь шейкелей, ещё два за железо. Всё совпадало.

— Ты дал ему расписку Каппеля? — спросил я.

— Выкупил её через посредника.

— И получаешь работу вместо денег.

— Получу обручи для северных бочек. Когда начну возить.

— Он уже делает их для кого-то ещё.

Бруно нахмурился.

— Сколько?

— Больше шестидесяти.

Он снова посмотрел в книгу. Его удивление было коротким и настоящим — либо очень хорошо сыгранным.

— Вельке должен прийти завтра, — сказал брат. — Спросим вместе.

— Не придёт. Мастер передаст, что мы ищем человека в перчатках.

— Значит, ты предупредил его раньше, чем спросил меня.

— Я не знал о тебе.

— Поэтому сначала устроил ловушку, а потом пришёл к семье.

— Пока нет ловушки.

— У тебя всегда есть ловушка, Маттис. Иногда ты просто ещё не выбрал, кто в неё попадёт.

Я хотел возразить и не нашёл честных слов. Бруно закрыл книгу.

— Сделаем по-твоему. Ты проверишь своего вора. Я — своего возчика. Кто первый узнает правду, не прячет её от второго.

— Согласен.

Бруно придвинул чистый лист.

— Два экземпляра. Иначе завтра при отце ты расскажешь одно, а я опять останусь с виноватой физиономией.

— Я не собирался прятать сведения.

— Тогда и подпишешь без спора.

Он позвал писца. Мы составили короткое обязательство об обмене сведениями, не называя предмета расследования. Бруно поставил печать основной конторы. Я — знак Марфы. Две ветви дома Крузе впервые заключили договор друг с другом.

Гаврила прочёл бумагу и одобрил.

— Теперь можно проверять утечку, — сказал он.

— Уже придумал, — ответил я.

— Не сомневался.

Следующий обоз должен был выйти через шесть дней. Официальный список получили городская канцелярия, воротная стража и основная контора Крузе. В нём стояла правильная дата — среда. Возчикам мы сказали, что из-за ремонта телег выедем во вторник вечером и заночуем у монастырского двора. Дитеру сообщили только вторник. Мастеру за мельницей через старосту передали, что проедем в среду после полудня.

Две даты, три канала и ни одного ложного груза. Мы действительно могли выйти в любой из названных сроков. Я не обвинял людей заранее; я измерял, куда движутся слова.

Павел перечитал список.

— Если нападут во вторник, виноват Дитер или возчики?

— Нет. Значит, сведения прошли через их канал.

— Какая разница?

— Большая. Человек может рассказать жене, жена — соседке, соседка — покупателю Каппеля. Первый человек не обязательно предатель.

— Но наказывать будешь первого, — сказал Павел.

— Буду закрывать канал.

— Для того, кого закроют, разница небольшая.

Гаврила спрятал улыбку в кружке.

— Хорошего писца вырастил, — сказал он.

— Сам вырос, — ответил Павел.

Во вторник утром Дитер исчез. Его мать считала, что он на складе. На складе его не видели с рассвета. Я отправил взрослого человека проверить дорогу до монастыря и велел обозу ждать.

К полудню посыльный вернулся: у настила собрались четверо незнакомых возчиков без груза. Они расспрашивали, когда пройдут телеги Крузе. Увидев охранника, разъехались.

— Вторник ушёл, — сказал Гаврила.

— Канал Дитера или возчиков.

— А сам мальчишка где?

Это беспокоило сильнее утечки. Дитера нашли вечером в рыбном сарае. Он играл в кости с двумя портовыми детьми и искренне не понимал тревоги.

— Ты сказал кому-нибудь дату? — спросил я.

— Нет.

— Совсем никому?

— Вчера сказал, что меня сегодня не будет. Это не дата обоза.

— Кому?

— Матери. Потом мяснику. Он хотел, чтобы я помог разгрузить тушу.

— Ещё?

— Юсте.

— Кто такая Юста?

Дитер покраснел.

— Никто.

Ему было двенадцать. «Никто» оказалась дочерью хозяина «Белой щуки».

Я отпустил Дитера, не объяснив связь. Он не продавал сведения. Он хвастался перед девочкой, а её отец держал комнату Брунова возчика. Слова двигались по человеческим причинам, которые не помещались в книге платежей.

В среду мы также не выехали. К полудню у старой мельницы заметили двух верховых. Они не скрывались, просто ждали возле дороги. Мастер передал нашу дату человеку в серых перчатках, как и обещал.

— Оба канала потекли, — подвёл итог Гаврила.

— В разные места, — сказал я.

Люди у монастырского двора искали обоз заранее и расспрашивали возчиков. Верховые у мельницы знали точку прохода. Одним требовался груз. Другим — встреча или наблюдение. Если бы существовал один заказчик, он мог распределить людей, но действовали они слишком различно.

В четверг Бруно сообщил, что Ян Вельке не вернулся в комнату. Хозяин получил плату ещё на две недели вперёд от незнакомого посыльного.

— Мой возчик исчез, — сказал Бруно. — Твой план его предупредил.

— Или тот, кто использовал его имя.

— Ты обещал сведения, а не оправдания.

Я рассказал о двух группах. Бруно выслушал и постучал пальцем по договору между нами.

— Значит, у нас два противника?

— Или один, который хочет, чтобы мы так решили.

— Иногда твои ответы удобнее молчания.

— Завтра поведём обоз.

— После того как все узнали даты?

— Именно.

Гаврила потребовал назвать, что именно изменится к пятнице. Я добавил четыре охранника, сменил две телеги и оставил отборный товар в Нарве. На дорогу пошли соль, ткань и обычное железо. Новый состав охраны и груз мы проверили вместе. Отказываться от всех поездок из-за чужого наблюдения означало бы отдать противнику дорогу без боя; идти как прежде я тоже не собирался.

До выезда оставалась ночь. Я собирался потратить её на накладные, карту и последнюю проверку людей, но у Гаврилы были иные представления о подготовке.

— Бумага тебя на дороге не прикроет, — сказал он. — Пойдём.

Часть вторая. Равная рука