Цена дороги

Оружейник сидел у навеса и менял ремень на старом щите. Он поднял глаза на Гаврилу. Тот едва заметно кивнул.

Вот тогда я понял, зачем мы пришли.

Дядя не собирался размять мне руки перед дорогой. Он выбрал человека старше, сильнее и достаточно неприязненного, чтобы не жалеть купеческого сына. Ему требовалась честная проверка. В армии такую проводят без объявления: иначе проверяемый начинает беречь силы для красивого результата.

Паршиво.

Особенно паршиво было то, что я сам подарил Освальду повод.

Мастер вынул из стойки ясеневую палку длиной примерно в локоть с половиной и протянул мне. Дерево было гладким от ладоней, но возле конца темнела свежая трещина.

Я согнул палку, послушал волокна и вернул.

— Другую.

— Эта не сломана, — сказал Освальд.

— Поэтому и прошу сейчас. После удара объяснять будет поздно.

Оружейник осмотрел трещину ногтем, ничего не сказал и дал мне другую. В глазах Освальда появилась первая осторожность. Едва заметная, но для начала годилась и она.

Со двора вошёл Павел Сальк, прижимая к груди дощечку с накладной. Сын грузчика помогал мне с записями и поручениями, но сохранил раздражающую привычку спрашивать, зачем взрослый человек в теле мальчишки снова лезет туда, где его могут ударить. О моей первой жизни он, конечно, не знал. Раздражающую часть освоил самостоятельно.

— Маттис, Бруно велел сверить число тюков до темноты, — начал Павел и только потом увидел палки. — Что вы делаете?

— Дядя проверяет товар перед дорогой.

— Какой товар?

— Меня.

Павел посмотрел на Гаврилу.

— Ему двенадцать.

— Я помню, — ответил дядя.

— А Освальду тринадцать. И он тяжелее тебя чуть не вдвое.

— Не вдвое, — возразил Освальд.

— Какая забота, — сказал я. — Значит, всё честно.

Павел не улыбнулся.

— Если ты сломаешь руку, мы никуда не поедем.

— Если он сломает руку во дворе, — сказал Гаврила, — на дороге мне придётся меньше удивляться.

Это прозвучало жестоко, но я понимал его логику. В первой жизни у меня было взрослое тело, привычное к падениям, долгим переходам и чужому весу. Здесь два года упражнений вернули точность движений, но не массу. Я вытянулся, окреп и перестал выглядеть ребёнком, которого меч тащит за собой. Это не делало меня взрослым. Просто теперь люди смеялись после первого взгляда, а не сразу.

Мышечная память тоже оказалась обманчивым названием. Помнили не мышцы — помнил я. Тело получало приказ, который когда-то выполняло другое тело: с более длинными руками, иным центром тяжести и лёгкими, способными пережить несколько минут бешеного темпа. Иногда движение выходило чистым. Иногда я промахивался на ширину ладони и чувствовал себя командиром, который привёл старую карту в новый лес.

— До первого падения, — решил оружейник. — По голове не бить. По кистям не рубить. Кто ослушается, платит за лечение и больше во двор не входит.

— У него есть деньги, — заметил Освальд.

— У тебя нет, — ответил мастер. — Потому слушай внимательнее.

Юноши засмеялись уже над ним. Освальд покраснел и шагнул в круг.

Я встал напротив. Палку держал правой рукой, хотя в короткой работе левой мне было удобнее. Освальд это знал. Когда-то во дворе он специально выворачивал мне левую кисть, заставляя поднимать рассыпанные Юргеном вещи правой.

— Всё ещё прячешь левую? — спросил он.

— Всё ещё нуждаешься в чужих руках, чтобы победить младшего?

Улыбка исчезла.

Гаврила произнёс моё имя негромко:

— Маттис.

Предупреждение я услышал. Отступать было поздно, но можно было хотя бы не превращать проверку в месть.

Оружейник хлопнул ладонью по щиту.

Освальд не стал кружить. Сразу ударил сверху, коротко и без лишнего замаха. Я ушёл вправо, подставил палку и почувствовал, как толчок проходит через локоть в плечо. Второй удар пришёл сбоку. Я отбил его, третий пропустил по рёбрам.

Воздух вышел из груди вместе с самоуверенностью.

Я отступил, пытаясь вернуть дыхание. Освальд не дал. Прижал серией быстрых ударов, заставил закрыться и толкнул плечом.

Земля ударила в спину.

Несколько мгновений я видел только мутное небо между крышами. Потом вернулся звук: тяжёлое дыхание Освальда, чей-то смешок, ругань кузнеца за стеной.

— Первое падение, — объявил мастер.

Освальд опустил палку.

Он не торжествовал. Это было хуже. Смотрел сверху с удовлетворением человека, которому мир вернул привычный порядок.

— Четыре, — сказал он. — Я умею считать до четырёх.

Я приподнялся на локте. В боку горело, ладонь ободрал о песок, а гордость требовала немедленно доказать, что всё произошло случайно.

Гордость вообще любит отдавать приказы, за которые расплачивается тело.

— Вижу, — ответил я. — На пятом сбился.

Он нахмурился.

— Ты упал.

— Потому и успел сосчитать.

Павел протянул мне руку. Я хотел встать сам, но принял помощь. Отказ был бы представлением для зрителей, а мне требовалось понять ошибку.

Она оказалась простой и неприятной: я ждал от Освальда школьной драки. Он же полгода учился у оружейника и просился в вечерние обходы при отцовском десятке. Стал быстрее, убрал широкий замах и научился давить весом. Пока я помнил мальчишку, он успел измениться.

Гаврила протянул мне карту.

— Теперь видел, как он бьёт?

— Видел. К плечу подпустил зря.

Дядя отпустил лист. За спиной Освальда один из учеников тихо засмеялся. Мне захотелось ударить его тоже — исключительно ради полноты обучения.

— Ещё раз, — предложил Освальд.

Я потёр ушибленный бок. Принять те же правила означало снова дать ему сделать то, что он делает лучше. Отказаться сейчас было разумно. Уйти с его довольной улыбкой за спиной — невыносимо.

— До касания в грудь. Без толчков, в круге, — сказал я. — За линию обеими ногами — проигрыш.

— Чтобы мне руками не пользоваться?

— Палку оставлю. Щедрость у меня ограниченная.

Освальд посмотрел на мастера. Тот дождался кивка Гаврилы, велел принести верёвку и сам выложил круг. Второй бой никто не навязывал: я попросил его, чтобы проверить свой способ и поквитаться. Вторую причину было особенно неприятно признавать.

Пока остальные спорили о границе, Павел подошёл ближе.

— Ты ведь не ради правил вернулся.

— Ради них тоже.

— Он сильнее.

— Это мы установили опытным путём.

— Маттис.

Павел редко сердился на меня открыто. Обычно задавал вопрос и ждал, пока я сам услышу неприятный ответ. Сейчас он понизил голос:

— Я не хочу опять тащить тебя домой, — сказал Павел. — Ты лёгкий, пока не начинаешь объяснять, как тебя правильно нести. Потом просто невыносимый.

Я посмотрел на Освальда. Тот проверял узел верёвки ногой, делал вид, что не следит за нами, и следил.

— До плеча его не подпущу. В прошлый раз ждал удара, теперь буду двигаться первым.

— Он тоже не заснул.

— Вижу. Потому и поменял правила. Против его веса я сегодня не выиграю, против его шага — могу.

Павел потёр край накладной большим пальцем.

— А если выиграешь, на этом и закончи. Не надо потом ещё словом добавлять. Он ведь опять полезет.

Я хотел отмахнуться, но вспомнил, как мечтал уронить Освальда перед всем двором. За палку, за насмешку, за ту навозную канаву, которую моё детское тело помнило лучше многих взрослых обид.

— Постараюсь, — сказал я.

— Очень надёжное слово. Ты им обычно обещаешь вернуться к обеду.

Павел отошёл к скамье. Он не верил, что я остыл, и в этом был прав. Зато теперь я точно знал, какую победу хочу: закончить по команде и уйти на своих ногах. Всё остальное могло подождать.

Мастер развёл нас к краям круга. Освальд держал палку обеими руками, выставив конец вперёд. В первом бою ему хватало одной, теперь он решил не оставлять мне лёгкой цели у кисти. Учился быстро. Это делало его опаснее и интереснее.

— Касание в грудь, — напомнил оружейник. — Или две ноги за верёвкой. После команды остановились. Кто продолжит, получит от меня.

Он показал тяжёлый кожаный ремень, которым крепил щит. Спорить никто не стал.

Хлопок.

Освальд двинулся осторожнее, чем прежде. Я тоже не атаковал. Он проверил мою защиту коротким ударом, шагнул влево, заставляя разворачиваться больным боком. Я уступил половину шага.

Он повторил.

В первом бою я принял его за прежнего Освальда. Теперь он принимал меня за прежнего меня — того, который уже попался под давление и не выдержал толчка.

Разница состояла в том, что свою ошибку я ему показал. Его ошибку пока оставил при себе.

Третий удар пришёлся по моей палке. Я ответил в плечо, намеренно не дотянувшись. Освальд увидел короткую руку, прибавил шаг и заставил меня отойти к верёвке.

Кто-то за спиной присвистнул.

Ещё шаг — и пятка коснулась пеньки. Освальд заметил. В его лице появилась та особенная сосредоточенность, за которой уже видна будущая радость. Он ударил сверху, я закрылся, и дерево звякнуло о дерево почти как сухая кость.

Руки задрожали от тяжести.

Освальд нажал палкой на палку и пошёл вперёд всем телом. По правилам толкать плечом было нельзя. Давить оружием — можно. Он нашёл границу честного быстрее, чем я ожидал.

Левая ступня оказалась за кругом.

— Одна! — крикнул кто-то.

Одна нога ещё ничего не решала. Чтобы проиграть, я должен был вынести вторую. Чтобы остаться, требовалось шагнуть вперёд — прямо под массу Освальда.

Он знал это. Зрители знали. Поэтому никто не заметил, что за два предыдущих отступления я развернул нас: теперь под правой ногой Освальда лежал край верёвки, а за спиной темнело мокрое место возле бочки.

План был прост. Простые планы хороши тем, что после удачи кажутся очевидными.

Я ослабил руки.

Освальд ожидал сопротивления и на мгновение провалился вперёд. Я не стал мериться силой: отвёл его палку в сторону и проскользнул мимо плеча вправо — туда, где земля была сухой. Толкать не понадобилось: лишний шаг он сделал сам.

Он развернулся за мной. Правая ступня зацепила верёвку, левая попала в разлитую воду.

Освальд не упал. Взмахнул руками, удержался и даже успел усмехнуться.

Обе его ноги стояли за кругом.

— Стой! — приказал оружейник.

Я уже опустил палку.

Освальд не остановился.

Его оружие пошло снизу вверх мне в грудь. Не учебное касание — злой удар после проигрыша. Я успел отвести корпус, но палка скользнула по плечу. Освальд шагнул обратно в круг и замахнулся ещё раз.

Гаврила оказался между нами.

Он не вырвал палку и не схватил Освальда. Просто поднял предплечье, принял удар на толстую кожу наруча и посмотрел юноше в глаза.

Во дворе стало тихо.

— Команду слышал? — спросил дядя.

Освальд тяжело дышал. Его лицо пошло пятнами.

— Он схитрил.

— Это не ответ.

— Слышал.

— Почему продолжил?

Освальд стиснул зубы.

— Он меня выставил дураком.

Мне хотелось сказать, что с этой работой он справился без помощи. Хорошая реплика уже лежала на языке. Павел смотрел на меня, и я проглотил её.

Я уже выиграл второй бой. Ещё одна насмешка превратила бы его в начало третьего — только без мастера, верёвки и запрета бить по голове.

— Я заманил тебя к краю, — сказал я. — Ты в первом бою сделал то же самое со мной, только без верёвки.

Освальд перевёл взгляд на меня.

— Ты нарочно отступал?

— В этот раз — да.

— А в первый?

— В первый ты меня уронил.

Признание далось тяжелее, чем падение. Зато вернуло происходящему правильные размеры: два боя, две разные задачи, по одной победе каждому.

— Значит, ничья? — спросил младший ученик.

— В первом упал Маттис, во втором Освальд вышел за верёвку, — ответил оружейник. — Ты на это смотрел или опять сапогом землю ковырял? Ремень подтяни, сейчас твоя очередь.

Он забрал палку у Освальда.

— На сегодня хватит.

Юноши разошлись не сразу. Им хотелось понять, кому теперь разрешено смеяться. Но мастер отправил двоих убирать щиты, третьего — за водой, остальных заставил снова взять учебные палки. Чужая драма закончилась, началась собственная работа.

Освальд поднял с земли мою куртку. Несколько мгновений держал её так, будто мог бросить в лужу и вернуть нас обоих в прежние времена.

Потом протянул мне.

— Через месяц, — сказал он.

— Что через месяц?

— Без круга. До падения.

— Через два.

— Боишься?

— Разумеется. Мне нужна равная рука, а не сломанная. За два месяца я стану тяжелее.

— На сколько?

— Будем посмотреть.

Освальд фыркнул. Почти рассмеялся, но вовремя вспомнил, что вокруг ещё смотрят.

— В школе скажут, что я тебя уронил.

— Скажут.

— И что ты выставил меня за верёвку.

— Если хватит смелости рассказать обе половины.

Он снова напрягся. Потом медленно кивнул:

— Расскажу обе.

Это не было извинением за канаву, обещанием дружбы или внезапным исправлением характера. Освальд просто заключил первую честную сделку, в которой платой служила правда о двух поражениях. Для него это могло оказаться труднее любой драки.

— Тогда через два месяца, — сказал я.

— Через полтора.

— Семь недель.

— Идёт.

Он ушёл к стойке со щитами. По дороге один из младших что-то шепнул ему про купеческого щенка. Освальд остановился. Я приготовился услышать приказ, после которого мальчишки снова будут ловить меня в переулках.

— Заткнись, Лембит, — сказал он. — Сначала научись стоять в круге.

Только и всего.

Лембит замолчал. Освальд не посмотрел в мою сторону, но и собственным рассказчикам не позволил сделать из меня лёгкую добычу. Для меня пока хватало и этого. Про старую канаву мы ещё не говорили.

Мы вышли во двор кузницы. Павел шёл рядом и сердито прижимал накладную к груди.

— Бруно нас убьёт, — сказал он. — Я обещал привезти тебя к сверке. Целиком обещал.

— Сначала сверит. У него даже убийство без описи не получится.

— Не смешно. Мне отвечать.

Павел так сердито прижал дощечку к груди, что я перестал улыбаться.

— Скажу, что задержал тебя сам. И вечером больше никуда не полезу.

— Хоть раз бы сказал это до того, как полез.

Гаврила шёл по другую сторону. У ворот он помог мне подтянуть пояс, за которым уже лежала возвращённая карта, и придержал за здоровое плечо.

— Второй бой видел весь. Начал думать ногами — сразу руки освободились. На занятиях закрепим.

Я ждал привычного «но». Дядя проверил застёжку плаща и зашагал дальше.

— Это он меня похвалил? — спросил я у Павла.

— Записать?

— При двух свидетелях. Потом скажет, что не было.

Павел всё-таки улыбнулся. Бок болел, зато я помнил не только падение. Помнил, как успел заметить опору, уступить нажим и повернуть бой. Теперь требовалось научиться делать это до того, как мне пересчитают рёбра.

У склада Бруно мы застали Дитера Роозе. Бывший приятель Юргена сидел на перевёрнутой корзине и делал вид, что пришёл случайно. После школьной войны он продавал мне слухи за мелкую монету, но дружбой это не называл. Дитер вообще предпочитал отношения, из которых можно выйти раньше, чем начнут бить.

— Освальд всем рассказывает, что уронил тебя, — сообщил он вместо приветствия.

— Быстро работает.

— Ещё рассказывает про верёвку.

— Обе половины, значит.

Дитер покосился на мою испачканную рубаху.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.