Сципион Африканский. Тень Ганнибала

Глава 1. Когда приходят тени.

Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.

Весной 204 года до н.э. Сицилия, подобно гигантской губке, впитав за год всю ярость, всю боль, всю надежду, теперь выжимала их обратно в виде энергии, готовой выплеснуться через Средиземное море. Армия Сципиона, его «легионы искупления», проходили боевое слаживание. Каждое движение, каждый бросок пилума, каждый удар щитом были доведены до автоматизма мышечной памяти, которая должна была сработать даже сквозь адскую динамику боя. Но сам Публий Корнелий Сципион, стоявший на самом краю длинного каменного мола в Мессане, чувствовал тревогу, несмотря на всю эту мощь. Он смотрел на юг, где небо сливалось с морем в мареве беспокойного майского дня. Публий не знал самого главного: настроений населения, хранят ли там верность Карфагену или уже есть трещины страха, обиды, жажды перемен. Сципион отправлялся в мир сложных, древних связей, клятв, предательств и племенной гордости. И перед этим миром его железные легионы могли оказаться беспомощными, как слон в лабиринте. Рядом с ним, облокотившись на грубо отесанный парапет, стоял Гай Лелий. Его лицо, обветренное морскими штормами, было спокойно, но в глазах, привыкших всматриваться в линию горизонта, читалось то же беспокойство.

–Мне они напоминают лук, –сказал Лелий, кивнув в сторону римского лагеря, откуда доносился гул тысяч голосов. –Тетива натянута, стрелы отобраны. Но мы не знаем, какая мишень ждёт нас за морем.

–Мишень сейчас одна, но мешает неопределённость. И наша задача –прежде чем послать, как ты сказал, стрелу, сначала высунуть голову из укрытия и осмотреться. Нам нужны глаза, которые увидят страх в глазах стражника, жадность в улыбке купца, ненависть в сердцах тех, кого угнетает Карфаген. И увидят, теплится ли ещё разведенный нами огонь в очаге, на который мы поставили слишком много.

Сципион повернулся к другу.

–Я не могу послать обычного командира. Мне нужен удар быстрый, точный, безжалостный, который обожжёт их ощущением, что их священная земля, куда не ступала нога римского солдата со времён Регула, перестала быть неприкосновенной. И в суматохе этого удара нужно попытаться найти ниточку, ведущую к Массиниссе, нам нужна его поддержка.

Лелий молча кивнул. Он давно перестал удивляться планам Публия.

–Я справлюсь с этим заданием, –сказал Лелий. –Отправлюсь на трёх кораблях, быстро и тихо. И если найду, где прячется Массинисса, я заставлю его выполнить обещание. А вместе мы найдём слабое место Карфагена и ткнём в него пальцем.

Сципион положил руку на плечо своего друга.

–Одобряю твой план, Гай. Но возвращайся целым и не рискуй без надобности, твои глаза мне нужны и здесь. Особенно на мостике флагмана, когда мы поведём всех в наш главный бой. Твой рейд должен стать нашим первым словом в диалоге, который мы начинаем с Африкой. И пусть это слово звучит гордо.

*****

Корабли, вышедшие из Мессаны в безлунную ночь, были похожи на призраков. «Воздаяние», бывший карфагенский пентер –быстрое судно с чёрными парусами и зачехлёнными вёслами, обёрнутыми кожей. Его сопровождали две либурны, «Эреб» и «Нюкс», названные в честь богов тьмы: низкие, длинные, способные развить бешеную скорость. На бортах было сто двадцать человек, отобранных за умение действовать в тишине и темноте: сицилийские греки, знавшие толк в ночных вылазках и морском абордаже; несколько римских специалистов по бесшумному устранению людей; нумидийцы во главе с командующим Наравасом, чьи глаза видели следы даже на камнях и который хорошо знал местность и местных богачей.

План был дерзок. Публий и Лелий решили ударить по Гермейскому мысу. Здесь, среди оливковых рощ и виноградников, на плодородных землях, спасаясь от летней жары столицы, располагались загородные виллы знати –богатейших купцов и военачальников. Место считалось абсолютно безопасным. Флот Карфагена базировался севернее, гарнизоны были малочисленными, а сама мысль о том, что враг может пройти через всё море, чтобы атаковать именно здесь, казалась абсурдной. Эта иллюзия неприкосновенности и была мишенью. Путешествие заняло несколько дней. Днём они прятались в укромных бухтах Липарских островов, маскируясь под рыбацкие суда. Ночью шли на юг, ориентируясь по звёздам и почти сверхъестественному чутью Нараваса, который улавливал приближение африканского берега. На рассвете третьего дня на «Эребе» подали сигнал: три короткие вспышки замаскированного фонаря. Впереди была нужная земля.

–Запах полыни, дикого тимьяна и горячего камня, –прошептал Наравас подошедшему Лелию, втягивая воздух. –Это уже не Нумидия. Это земля, которую карфагеняне считают своей родиной. Берег обрывист, но в пяти милях к западу есть место, которое рыбаки называют «Бухтой спящих собак». Песчаная коса, пресный источник в скале и дорога, ведущая прямо к поместью Бомилькара; я знаю, что он поставляет вино для Совета ста четырёх и является крупным купцом. Говорят, у него лучшая библиотека греческих свитков к западу от Афин.

Высадка была совершена ночью. Либурны бесшумно причалили к пологому песку. Воины сошли, их тёмные одежды сливались с ночным берегом. Наравас повёл их в обход рыбацкой деревушки, где он бросил на улицу несколько кусков мяса, пропитанных соком мандрагоры и мака. Собаки, проглотив внезапно появившееся угощение, уснули практически мгновенно. Отряд двинулся вглубь, по старой тропе, петлявшей среди холмов, поросших кустарниками. Поместье Бомилькара открылось их взорам с рассветом. Белоснежные стены, портики с изящными коринфскими колоннами, мозаичные дворы с фонтанами, сады, где розы смешивались с африканскими алоэ. Ни высоких стен, ни башен. Лишь декоративная ограда и главные ворота, у которых несли вахту шестеро людей, гревшихся у костра. Охрана была устранена, а в одном из кабинетов был взять в плен и сам хозяин дома.

После того как поместье было полностью захвачено римлянами, Лелий приказал привести семью Бомилькара –жену, двух дочерей-подростков и маленького сына. Их привели в кабинет, испуганных, но не тронутых. Лелий усадил их в углу, под присмотром одного из своих людей, и повернулся к хозяину:

–Вот твой выбор, Бомилькар. Ты можешь проявить героизм, отказаться говорить с нами, и я уйду, оставив тебя с мёртвой семьёй и горящим домом. Или ты можешь ответить на несколько вопросов, и мы уйдём, взяв лишь то, что нам нужно. Твоя семья и ты останетесь живы.

Бомилькар сначала решил молчать, но все-таки сломался под видом дрожащих членов семьи.

–Я согласен на любые условия, говорите, что Вам нужно, –выдавил он.

Лелий начал свой допрос, спрашивая о том, что его интересовало больше всего: о чем говорят в совете ста четырёх? Кто кричит громче всех о необходимости отозвать Ганнибала? Силён ли теперь Гасдрубал Гискон после брака дочери с царем Сифаксом? Что думают о Сифаксе? Действительно ли он верный союзник? И слышал ли Бомилькар что-нибудь о Массиниссе?

Бомилькар, сначала запинаясь, потом всё более плавно, под давлением взгляда Лелия и тихого плача дочерей, выложил всё. Что Карфаген сейчас был расколот. Партия мира во главе с Ганноном, уставшая от войны, видела в Сципионе угрозу, которая требует немедленного устранения. Партия войны, ведомая Гасдрубалом Гисконом и другими военными, считала возможную высадку Рима в Африке блефом. «Пусть высаживается, –говорил Гискон. –Мы разобьём Сципиона, как Регула, и навсегда отобьём у Рима охоту совать нос в наши земли». Набор новых войск шёл туго, местные не хотели воевать, наёмники стоили дорого, а союзные нумидийцы Сифакса были ненадёжны, требуя всё новых выплат.

–Сифакс... –Бомилькар поморщился. –Опьянен своей властью, он поставляет конницу, но требует много золота, оружия и новых земель. Его воины грабят наших же купцов на дорогах.

–А что стало с Массиниссой?

Лицо Бомилькара стало презрительным.

–Он теперь изгой и бродяга. Говорят, скрывается где-то на западе с горсткой оборванцев. Сифакс охотится за ним, как за диким ослом. Карфаген пообещал Сифаксу голову Массиниссы в обмен на верность. Но на самом деле о нём не говорят особо, нет сильного интереса.

Лелий слушал, не проронив ни слова. Каждое слово Бомилькара было ценнее золота. Он теперь видел всю картину: империя, внешне могущественная, но изнутри подточенная страхом, жадностью, раздорами и самодовольством.

Узнав все, что нужно, Лелий отдал приказ. Его люди взяли с собой трофеи: серебряный сервиз с фамильными печатями, несколько изящных статуэток работы афинских мастеров, ящик с украшениями, ценные свитки, карты. Они не трогали рабов, не насиловали женщин, не убивали слуг. Перед окончательным уходом Лелий приказал вынести из кладовых все запасы оливкового масла и вина. Его люди облили ими главный портик виллы, колонны, резные двери.

–Когда тебя спросят, –сказал Лелий Бомилькару, уже стоявшему с семьёй на безопасном расстоянии, –скажи им: меня посетил Гай Лелий, легат Публия Корнелия Сципиона. Передай своим господам в совете, что Рим шлет им привет.

Он бросил в лужу масла зажжённый факел. Пламя вспыхнуло с густым чёрным дымом, мгновенно охватив белоснежные колонны, а отряд отступил в боевом порядке, уводя с собой несколько пленников. Они вернулись к лодкам так же тихо, как и пришли. Когда корабли отчалили, на берегу уже полыхало несколько пожаров. Чёрные столбы дыма, видимые за многие мили, поднимались к небу, словно гигантские погребальные костры. Уже потом, в кабинете в Сиракузах, Сципион выслушал подробный отчёт Лелия.

–Все отлично, Гай, ты ударил по их самолюбию. Теперь они будут спорить, начнут метаться, разбрасывать силы, не зная, где мы решим также ударить. Новости про Массиниссу тоже важны: значит, он еще жив, а это главное.

*****

Поиск Массиниссы на территории врага был поручен Наравасу; тот был нумидийцем, знал язык и обычаи. Его миссия была опаснее рейда Лелия. Ему предстояло найти иголку в стоге сена, причём иголку, которая сама не хотела быть найденной. Наравас взял с собой двоих: Закара, старого воина, знавшего каждую тропу тех мест, и Мерку, молодого, ловкого парня, умевшего сливаться с местностью так, будто был частью пейзажа. Они переоделись в одежду странствующих торговцев амулетами и снадобьями –пыльные плащи, кожаные сумки, увешанные костями, сушёными травами и камешками. Их путь на запад был долгим и мучительным: они избегали портов и крупных селений, где могли быть агенты Карфагена или Сифакса, шли вдоль побережья, иногда заходили в мелкие поселения, чтобы купить еды у рыбаков и послушать разговоры. Наравас начинал беседы о погоде, об урожае, о старых временах, ловко подводя разговор к делам текущим. Он слышал обрывки: «Говорят, в горах Гарба появлялись всадники…», «У племени мусуламиев пропал скот, винят бродяг…». Он собирал эти крупицы информации, как голодный собирает зёрна. Образ вырисовывался, хоть и смутный. Массинисса был где-то на западе, в пограничье между владениями Сифакса и дикими землями кочевников. Его отряд был мал, но подвижен: нападал на мелкие караваны Сифакса, добывая пропитание, и растворялся в степи. Охота за ним шла, но пока безуспешно.

Через три недели скитаний, когда запасы подходили к концу, а точный след так и не появился, они вышли к колодцу в каменистой долине, носившей зловещее название «Долина молчания». У колодца сидел слепой старик, такой же старый, как земля вокруг. Он напевал монотонную песню на древнем наречии, смысл которой уловил только Закар:

–Он поёт о царе, который потерял тень, и теперь тень ищет царя, чтобы снова стать целым.

Наравас подал старику еды и спросил, не знает ли старик о молодом вожде, как его можно найти. Старик коснулся руки Нараваса длинными, цепкими пальцами.

–Ты ищешь перо, которое унесено ветром.

–Ты знаешь, где искать это перо? –тихо спросил Наравас.

–Жди здесь: когда солнце будет прямо над скалой, придёт тот, кто тебе нужен.

Они остались ждать, день был палящим, солнце медленно ползло по небу. Ровно в полдень из-за скал выехали три всадника. Их одежда была бедной, но сидели они в сёдлах уверенно.

–Кто вы такие, что вам нужно в нашей долине? –крикнул один из всадников.

–Мы торговцы, –ответил Наравас, поднимая руки и показывая, что в них нет оружия, –ищем целебные травы, что растут только в таких местах. А ещё мы пришли петь старую песню. Песню о том, как орёл и дикий конь давали клятву под чужими звёздами.

Это был специальный шифр, который договорились использовать Сципион и Массинисса. Глаза всадников сузились, они резко развернули коней и умчались. Ожидание длилось несколько часов. Наравас и его люди сидели неподвижно, солнце уже клонилось к закату, когда вдали показалась пыль. Из ущелья выехал новый отряд из двадцати человек. Они двигались плотной группой, и в их середине ехал всадник на высоком, хотя и исхудавшем гнедом жеребце.

Наравас замер: по описанию от Сципиона он понял, что это Массинисса. Его лицо, когда-то привлекательное и гордое, было обветрено, опалено, губы были сжаты в тонкую, жёсткую линию. Волосы, некогда тщательно уложенные, были спутаны и покрыты пылью. Но глаза горели яростным, безумным светом загнанного волка, который уже перестал бояться и теперь только ждёт шанса вцепиться кому-нибудь в глотку. На шее у него висела тонкая золотая цепь с амулетом в виде львиной головы. Массинисса подъехал вплотную. Его взгляд скользнул по Наравасу.

–Кто ты такой, тебя прислал Сципион?

–Да, мой царь, –Наравас хотел опуститься на одно колено, но Массинисса резким движением руки остановил его.

–Не надо преклонять колена, сейчас я не похож на царя. Встань, говори, зачем ты здесь.

–Мой господин, римский консул Публий Корнелий Сципион, прислал меня с вестью.

Наравас вынул из-за пазухи железный перстень и протянул его. Массинисса взял кольцо. Его пальцы сжали железо так, что костяшки побелели. Он долго смотрел на знакомый знак, потом поднял глаза, в которых появилась надежда.

–Что он велел передать?

Наравас повторил фразу, переданную Сципионом: «Орёл помнит клятву, данную под испанской луной. Он летит, но готово ли гнездо?»

Массинисса отвернулся, глядя на пылающий африканский закат, окрашивавший скалы в цвета крови и меди. Его плечи под тонким плащом слегка вздрогнули.

–Нет, гнездо разорено, Сифакс выгнал нас и растоптал. Мои воины, подкупленные карфагенским золотом и испуганные их силой, разбежались или перешли к узурпатору. Мои земли сейчас под управлением другого, стада угнаны. Со мной только те, кого ты сейчас видишь, ещё горстка, что прячется в пещерах в горах Гарба. У нас нет ни царства, ни армии, только истёртые в кровь ноги, пустые желудки и мечи, которые уже затупились о кости предателей. То, что орёл летит, –конечно, прекрасно, но куда он сядет? Здесь пока только пепелище.

–Консул Сципион говорит, что его орёл летит, чтобы помочь построить новую жизнь из пепла и камней. Он спрашивает, когда высадится, найдёт ли он в тебе союзника?

Массинисса резко обернулся. В его глазах вспыхнула гордость.

–Я –Массинисса, сын Галы, царь нумидийцев, моё право на трон дано мне предками и подтверждено богами. Сифакс –шакал и сын пастуха, вознесённый благодаря карфагенским интригам. Он купил свою власть золотом и удерживает её тем же. Да, сейчас у меня за душой лишь пыль и жажда мести. Но если римлянин даст мне знамя, если он даст мне клочок земли, куда смогут прийти те, кто ещё помнит имя Массиниссы, если он даст мне оружие для моих людей –я соберу такую конницу, перед которой задрожат карфагенские жирные купцы и сам Сифакс со всеми его наёмниками. Я знаю каждую тропинку в этих степях. Я знаю, где Сифакс силён, а где слаб. Я знаю, как бить его. Но мне нужен плацдарм, нужен знак, что Рим не предаст меня потом, когда я стану ему не нужен.

Он соскочил с коня и подошёл к Наравасу вплотную.

–Скажи Сципиону, пусть высаживается. Пусть бьёт карфагенян где захочет. А я буду его глазами и ушами. Я приведу к нему конницу. Сначала немного, но лучшую, что есть. И когда Публий встретится с Сифаксом лицом к лицу, я буду рядом. И мои всадники будут там. И мы покажем этому старому шакалу, что значит гнев законного царя. А потом, когда Сифакс падёт, нумидийский трон будет союзником Рима, он будет его мечом в Африке навсегда. Это моя клятва Риму.

Он выхватил свой кинжал и, не моргнув, провёл им по ладони. Тёмная кровь выступила и закапала на песок. Он сжал окровавленную руку в кулак над перстнем, который всё ещё держал в другой руке, так что несколько капель упали на железо.

–Вот моя кровь как залог, пусть Сципион верит ей. Ибо слова ветер уносит, а кровь впитывается в землю.

Наравас поклонился, взял окровавленное кольцо и, не проронив больше ни слова, повернулся к своим людям. Они ушли так же тихо, как и пришли, оставив Массиниссу стоять у колодца с окровавленной рукой и горящими глазами.

Обратный путь занял меньше времени. Наравас вёз бесценный груз, знание о союзнике, загнанном, но не сломленном хищнике, чья ярость могла стать разрушительным ураганом для врагов Рима.

В Сиракузах его доклад Сципиону длился до рассвета. Наравас передавал интонации, паузы, взгляды, дрожь в голосе Массиниссы. Он отдал окровавленный перстень. Сципион долго сидел молча, перекатывая железное кольцо в пальцах, ощущая шероховатость засохшей крови.

–Загнанный зверь –самый опасный вид врага. Сифакс совершил роковую ошибку, что не добил его. Он оставил тлеющие угли в степи. И теперь нам нужно лишь раздуть их в пожар, который спалит и Сифакса, и карфагенские иллюзии о прочности своего тыла. –Он поднял взгляд на Нараваса. –Ты выполнил всё, что от тебя требовалось, теперь нам нужно будет помочь Массиниссе стать тем, кем он должен быть –царём Нумидии.

*****

Пока Наравас пробирался через нумидийские степи, а Лелий укреплял флот, в Сиракузы под видом торговца оливковым маслом прибыл человек по имени Аристоним, грек с Крита, старый знакомый Публия по делам ещё испанских времён. Он был явно напуган и потребовал немедленной, строго конфиденциальной встречи с консулом. Его ввели в тот же самый кабинет с картами, где Сципион принимал донесения разведчиков. Аристоним, человек коренастый, с умными, беспокойными глазами, огляделся, как бы проверяя, нет ли посторонних, и лишь затем вынул из-под хитона плоский, обтянутый тонкой кожей футляр.

–Консул, меня попросили передать это тебе лично в руки.

Сципион взял футляр. Кожа была тонкой, дорогой, с уловимым запахом восточных благовоний. Он открыл застёжку. Внутри, на шёлковой подкладке, лежал свёрнутый в тугой свиток пергамент высочайшего качества. Он был перевязан тонкой пурпурной лентой и запечатан большим, массивным оттиском из тёмно-красного воска. Сердце Сципиона, обычно не знавшее страха, на мгновение дрогнуло. Он узнал печать: лев, держащий задними лапами извивающуюся змею. Герб Сифакса, царя западной Нумидии, обладателя самой грозной конницы. Того самого Сифакса, который когда-то клялся в дружбе Риму и даже принимал у себя самого Сципиона, тот Сифакс, который теперь был зятем Гасдрубала Гискона и верным псом Карфагена. Публий сломал печать. Воск раскрошился с хрустом. Развернув пергамент, он увидел изысканный греческий почерк. Письмо было составлено безупречно, с риторическими оборотами, достойными греческих учёных.

«Сифакс, царь Массасилов и Масесилиев, властитель западных земель от великого моря до песков, тому, кто именует себя Публием Корнелием Сципионом, консулом римлян. До слуха Нашего, всегда внимающего голосу рассудка и шёпоту судьбы, дошли неясные пока, но тревожащие слухи. Будто бы ты, в плену юношеской горячки и ослеплённый мишурным блеском испанских успехов, замыслил величайшее из безрассудств –повести свои корабли к берегам Африки, что есть Наша земля и земля Нашего верного союзника и друга, Великого Карфагена. Пишем Мы тебе не как враг, ибо врагам не пишут писем, врагам показывают остриё копья. Пишем, как властитель, сведущий в делах войны и мира, и как муж, не желающий лишнего кровопролития под Нашим солнцем. Вспомни, сын Рима, участь предшественника твоего, Марка Атилия Регула. Его гордыня была столь же высока, его армия столь же сильна. И где он сейчас? Его кости, обглоданные шакалами, белеют в Наших песках, а имя его стало синонимом глупости. Африка –не Италия. Её солнце выжигает чужеземные надежды дотла. Её пески скрывают без следа целые армии. Её народы верны своим древним царям и богам, а не пришлым знамёнам. Наши всадники, дети степей, многочисленны, как песок в песчаной буре. Их копья острее, их кони быстрее ветра. Наша дружба с Карфагеном скреплена теперь узами крови –кровью первой брачной ночи Нашей любимой супруги, дочери Гискона. Она нерушима. Высадка твоя, если ты посмеешь её совершить, будет не подвигом, что воспоют поэты, но самоубийством, о котором будут шептаться в страхе. Ты погубишь не только себя, но и тысячи тех, кто по глупости или по долгу последует за тобой в бездну. Посему предлагаем Мы тебе, пока не поздно и пока Наше терпение не иссякло, оставить свои безумные замыслы. Останься на Сицилии, чьим разумным правителем, как слышали Мы, ты успел стать. Или же вернись в свой Рим. Пусть море останется нерушимой границей и стеной между миром твоим и Нашим. Если же ты, ослеплённый гордыней, отвергнешь этот Наш дружественный совет и ступишь на африканский берег, знай и помни: ты обретёшь в Нас самого непримиримого и беспощадного врага. И на сей раз Мы позаботимся о том, чтобы ни один римлянин не ушёл живым, дабы даже тени ваши не оскверняли Нашу землю».

Далее следовали сложные нумидийские и карфагенские датировки, полный титул Сифакса. Сципион дочитал и опустил пергамент на стол. Сифакс не обращался к Риму. Он обращался к нему лично, подчёркивая его горячку и блеск прошлых побед. Он предлагал унизительную капитуляцию под видом дружественного совета, играл на страхах любого римского командира –на судьбе Регула, на ужасе забытой смерти в чужих песках. Он демонстрировал полное единство с Карфагеном, разбивая любые надежды на раскол союза. И делал это с таким высокомерием, что кровь стыла в жилах. Но самое опасное было не в словах, а в самом существовании такого письма. Если весть о нём просочится, и солдаты узнают, что могущественный царь, чья конница может стереть их в порошок, окончательно принял сторону Карфагена, и, если сенат в Риме получит копию, всё может рухнуть. Пока слухи о союзе Сифакса и Карфагена доходили, но оставались неподтверждёнными официально. Армия, чей дух держался на хрупком балансе надежды и ярости, могла дрогнуть, а политические враги Сципиона получили бы новое оружие. Лелий, срочно вызванный Публием, тоже прочёл письмо.

–Это катастрофа, Публий. Значит, Сифакс теперь официально угроза: он полностью подчинился Карфагену и заявляет всем об этом.

–Я вижу это, сомнений больше нет, но никто не должен о нём узнать. Ни трибуны, ни центурионы, ни легионеры, и не сенат. Ты понял меня, Гай? Этого письма не было.

–А как же Аристоним? Возникнут вопросы, зачем он здесь. И это официальное письмо о позиции царя, мы должны уведомить сенат.

–Аристоним остаётся здесь как почётный гость. В самом комфортабельном и самом охраняемом покое дворца. На всё время подготовки и высадки. Он получит щедрую компенсацию, а это… –Сципион взял пергамент, подошёл к небольшой бронзовой жаровне, где тлели угли для разогрева воска для печатей. Не колеблясь, поднёс уголок документа к огню. Пергамент сморщился, почернел, вспыхнул жёлтым пламенем. Огонь побежал по изысканным строчкам, пожирая угрозы, высокомерие, весь этот яд. Сципион держал горящий свиток, пока пламя не опалило ему пальцы, затем бросил остатки в жаровню. Через мгновение от послания царя Сифакса осталась лишь кучка пепла.

–Этого письма не было, –повторил он, сдувая серый порошок с ладони. –Сифакс теперь верный пёс Карфагена. Мы будем исходить из этого. И наша задача –найти способ сломать этому псу хребет и заменить его на более сговорчивого и благодарного пса. Наравас принёс нам для этого нужный ключ. Сифакс только что подтвердил, в какую скважину этот ключ нужно вставить. Он показал свою главную слабость: самоуверенность. Он так уверен в своей силе и в нашем страхе, что даже не считает нужным скрывать свою позицию. Он думает, что его угроза парализует нас. И он ошибается. Она лишь показывает, как сильно он боится нашего появления. Боится за Карфаген и за свой трон. Потому что там, в степях, бродит живое напоминание о том, что его власть –узурпация. Мы воюем не только с Карфагеном, Гай. Мы воюем теперь и за нумидийское наследство. И у нас есть свой претендент. Изгнанный, окровавленный, но с царской кровью и с мечтой о мести в сердце. Это наша настоящая игра, и мы должны выиграть её.