Ты учишь меня быть

В соседнем восьмом классе травили мальчика Сережу. Он был тихим, носил очки с толстыми линзами, очень хорошо учился, особенно по математике и физике. И еще он заикался, когда волновался, и этого было достаточно. Его дразнили очкариком, ботаном, заикой. Прятали его вещи, подкладывали кнопки на стул, толкали на переменах. Учителя либо не замечали, либо делали вид, что не замечают, мальчишки же – что с них взять. Я не участвовал в этой травле. Мне было противно и жалко Сережу, но я не защищал его, ни разу. Я боялся, что внимание агрессивной стаи переключится на меня, и я стану следующей мишенью. Я отводил глаза, когда его обзывали, делал вид, что не вижу, когда у него вырывали портфель. Иногда, в моменты особого напряжения, когда агрессоры смотрели в мою сторону, я даже присоединялся к сдержанному смеху, чтобы быть «своим», чтобы показать, что я не за него. Чтобы отвести от себя этот возможный удар. Эта история, которой почти сорок лет, жила во мне тихим, черным, невысказанным стыдом. Я никогда никому о ней не рассказывал. Ни жене, ни друзьям, ни тем более не сыну. Я закопал ее глубоко, как хоронят что-то постыдное, но, видимо, вселенная устроена так, что неотработанные уроки, невыплаканные слезы, неискупленная вина имеют свойство возвращаться. И они вернулись ко мне через моего сына, через ситуацию, в которую он попал.

В школьные годы Матвей пришел домой как-то очень мрачным, замкнутым. Спросил, он отмалчивался, говорил, все нормально. Но по его виду было ясно, не нормально. Через пару дней Арина, поговорив с другой мамой, узнала, в их классе началась травля новенького. Мальчик приехал из небольшого городка, говорил с легким деревенским акцентом, одевался скромно, не по последней моде. Группа крутых парней, лидеров неформальной иерархии класса, выбрала его идеальной мишенью.

– И что ты хочешь сделать? – спросил я у Матвея вечером, сердце сжимаясь от старого, знакомого, забытого страха вмешаться.

– Пока что пытаюсь понять, как ему помочь, но чтобы не сделать хуже, – ответил он спокойно.

Он был прав, потому что прямое противостояние, вызов на дуэль, это может сработать в кино. В жизни это чаще всего только усугубляет положение жертвы. Потому что после этого она получает ярлык ябеды, того, за кого заступаются, и месть становится более изощренной и скрытой. Нужна была стратегия, и нужно менять социальную динамику в классе.

– А не боишься, что на тебя переключатся? – спросил я.

– Боюсь, – честно признался он. – Кто не боится в такой ситуации – дурак. Но больше я боюсь потом, через годы, смотреть себе в глаза. Помнишь, ты как-то сказал, что самое страшное в жизни – это встретить взгляд человека, которому ты мог помочь, но не помог? Того, кто в тебя верил, а ты отвернулся. Так вот, я не хочу встречать такой взгляд в зеркале каждое утро. Потому что этот парень ни в чем не виноват, он просто другой, и за это его унижают.

Его слова были верные, и эти чувства были мне знакомы. Потому что я встречал такие взгляды, я встречал взгляд Сережи, когда он в очередной раз ловил мой отведенный взгляд. Взгляд, в котором было понимание, что я тоже его предал. И эти взгляды потом жгли меня десятилетиями, тихо, изнутри.

Вместе изучив книги и статьи по этой проблеме, мы разработали план и сделали выводы. Первое, изоляция не работает. Матвей не пошел с кулаками на зачинщиков, а начал с простого: стал каждый день здороваться с новеньким, произнося его имя, звали его Артем. Спрашивать, как дела, как он устроился, не нужна ли помощь с учебой. Садиться с ним за одну парту на некоторых уроках. Поначалу это было в одиночку. Второе, сила в количестве. Через несколько дней к ним присоединились еще двое ребят из другой компании, не самые крутые, обычные. Они просто своим поведением, своим вниманием к Артему демонстрировали, что этот парень не изгой, с ним можно дружить. Он в нашей стае, под нашей, пусть и неявной, защитой. Третье – работа с системой. Здесь подключился и я, не дожидаясь эскалации, поговорил с классным руководителем. Не с жалобой, что кто-то обижает Артема, а с анализом ситуации:

– У Вас в классе формируется токсичная динамика, которая вредит всем, не только жертве. Агрессоры деградируют, учатся решать вопросы силой и унижением. Наблюдатели привыкают к жестокости как к норме. Климат в классе портится, страдает учебный процесс. Нужно менять атмосферу, пока не поздно.

Я предложил конкретные идеи, классный час с школьным психологом именно о механизмах травли, о последствиях для всех участников. Распределение по проектным группам так, чтобы Артем и главные агрессоры оказались в одной команде с нейтральной, рабочей, неличной целью, например, подготовить доклад.

Четвертое в нашем плане был разговор с агрессором. Самое удивительное – Матвей поговорил с главным зачинщиком сам, а не кто-то из взрослых, в том числе и не я. Не при всех, не на повышенных тонах. Подошел после школы, на нейтральной территории. Спросил просто:

– Зачем тебе это, что это тебе дает? Ты же не дурак, понимаешь, что это низко, подло. Значит, есть какая-то причина, может, что случилось, дома что-то случилось?

Тот парень, по имени Дима, сначала нагрубил, попытался задеть и Матвея. Но Матвей не вышел из себя, стоял и слушал. А потом сказал Диме:

– Я не осуждаю, просто пытаюсь понять. Потому что обычно те, кому хорошо, не занимаются тем, чтобы делать плохо другим, им просто некогда, у них своих дел полно.

Дима сник, оказалось, у него дома серьезные проблемы, отец-алкоголик, унижал его с детства, а мать была беспомощна. И он, чувствуя себя униженным дома, пытался восстановить самооценку, почувствовать силу, унижая других. Классическая схема передачи травмы.

Матвей не оправдал его поведение, но показал, что видит за агрессором человека:

– Есть другие способы почувствовать себя сильным, – сказал он. – Например, помочь тому, кто слабее, защитить. Это дает настоящую силу, уважение, а сила, что ты демонстрируешь, лишь иллюзия. И все это понимают, ты просто делаешь из себя шута, которого все в глубине души презирают.

Травля сошла на нет не сразу, через пару месяцев. Не потому, что взрослые пригрозили наказанием, а потому, что социальная динамика в классе изменилась. Артем влился в коллектив, нашел друзей, его перестали воспринимать как жертву. Дима, хоть и не стал правильным, но перестал быть центром агрессии, его энергия пошла в другое русло, он записался в секцию бокса, где мог легально выплескивать агрессию и добивался там успеха. Матвей не чувствовал себя героем, как из фильма. Для него это была просто правильная, человеческая реакция на несправедливость.

– Как ты набрался решимости? – спросил я его, когда все утихло.

– Дело не в смелости, пап, а в жалости к тому парню, которого травили. Если бы я промолчал, я бы согласился с тем, что в этом мире можно просто унижать слабых, и я бы стал частью этого. Поэтому я решил помочь.

Я рассказал Матвею свою историю, про Сережу. Про свой стыд, про страх, который оказался сильнее совести, сильнее человечности.

– Знаешь, а ведь твой Сережа вырос. Нашел свое место в жизни, возможно, стал хорошим инженером или ученым. И, возможно, он простил, потому что люди, прошедшие через такое, часто становятся сильными, с тонкой, чуткой душой. И, наверное, теперь тебе нужно простить себя.

– Простить?

– Да пап, простить.

Конечно же он был прав, я должен был простить, но не для того, чтобы забыть, а для того, чтобы помнить и делать иначе. Я не могу изменить прошлое, не могу вернуться и заступиться за того мальчика. Но могу изменить то, как действую сейчас. Не молчать, когда вижу несправедливость, поддержать того, кого обижают. И этим искупить свое бездействие перед своей совестью.

Матвей показал мне, что уважение – это не только про отношение к другим в мирное, спокойное время. Это и про то, как ты ведешь себя в ситуации морального выбора, когда страшно, когда рискуешь, когда проще отвести взгляд. Это про готовность быть не как все, не удобным, не молчаливым. Про готовность заплатить цену насмешек, отвержения, даже опасности, за то, чтобы остаться человеком в любых обстоятельствах. Из истории с травлей я вынес несколько практических уроков, которые оказались применимы не только в школе, но и во взрослой жизни, в офисе, в обществе, в любой группе.

Урок первый: агрессор редко бывает абсолютно сильным и уверенным в себе. Чаще всего это тоже травмированный человек, ребенок или взрослый, который пытается восстановить чувство контроля, значимости, власти, унижая других. Если ты видишь в нем монстра, непобедимого злодея, ты боишься, а страх парализует. Если же ты видишь в нем испуганного, раненого, неадекватно компенсирующего свою боль человека, ты перестаешь бояться. Ты начинаешь анализировать, а анализ дает возможности для действия, для маневра. Понимаешь его слабые места для того, чтобы найти способ изменить ситуацию.

Урок второй: молчаливое большинство – ключ к системе травли. Травля существует и процветает не потому, что есть один агрессор, а потому, что есть аудитория, которая его либо активно поддерживает, либо пассивно терпит. Агрессор питается реакцией, страхом жертвы и вниманием зрителей. Измени отношение аудитории, и агрессор лишится почвы, кислорода. Иногда достаточно одного голоса, сказанного вовремя и уверенно, что это не смешно, прекрати, оставь его в покое. Не обязательно геройствовать, бросаться в драку. Иногда достаточно просто не присоединяться, не смеяться, не делать вид, что ничего не происходит. Твое молчаливое несогласие, твой уход – уже шаг к помощи человеку.

Урок третий, помощь должна быть умной и безопасной для жертвы и для тебя. Броситься с кулаками на обидчика, вступить в прямую конфронтацию часто значит сделать только хуже для жертвы, потому что после этого она получает ярлык ябеды, слабого, за кого дерутся, и месть становится более изощренной и скрытой. Нужно думать о долгосрочных последствиях. Иногда лучшая, самая эффективная помощь – тихая, постоянная, ненавязчивая поддержка, которая показывает жертве, что он не один и не изгой. И показывает агрессору, что у этого человека есть защита, есть связи, с ним не так просто. Часто этого достаточно, чтобы агрессор потерял интерес.

Урок четвертый, уважение начинается с отказа участвовать в унижении, даже в пассивной форме. Когда на работе, в курилке, за обедом начинают зло подшучивать над кем-то, обсуждать, сплетничать, ты не обязан бросаться на амбразуру с криком «Прекратите». Но ты можешь просто не смеяться. Можешь сказать: «Я не в курсе, мне не смешно» и сменить тему. Можешь сказать: «Мне это неинтересно» и уйти. Или просто промолчать, но не поддерживающим, а нейтральным молчанием. Твое неучастие уже позиция, и ее считывают. И те, кто травит, и тот, кого травят. Ты показываешь, что ты не часть этой игры.

Я начал медленно, осторожно применять эти уроки в своей жизни. Не сразу, а с малого. Когда в курилке начинали зло обсуждать коллегу, который выслуживается, я просто заканчивал курить и уходил, говоря: «Мне пора». Когда начальник в сердцах, после неудачного совещания, унизительно отозвался о подчиненном: «Ну что с этого балбеса взять, он вообще ничего не соображает», я не поддержал, а сказал:

– Знаете, мне кажется, он просто не до конца понял задачу. Давайте я с ним поговорю, разъясню.

Когда друзья на встрече начали язвительно обсуждать общего знакомого, у которого были проблемы в бизнесе, я сказал:

– Ребята, он и так в сложной ситуации, может, лучше поддержать, чем обсуждать?

Сначала на меня смотрели с удивлением, с раздражением:

– Что ты такой правильный?

Потом привыкли и, что удивительно, атмосфера вокруг меня стала меняться. Люди перестали приносить ко мне сплетни, зная, что реакции не будет. Начальник стал сдерживаться в резких выражениях в моем присутствии. Друзья, собираясь, стали меньше перемывать кости другим. Я не боролся со системой, не пытался ее сломать. Я просто отказался быть ее винтиком, и этого, оказалось, достаточно, чтобы что-то в системе начало сдвигаться. Потому что система держится на молчаливом согласии большинства. И как только это согласие исчезает, система дает трещину. Уважение как иммунитет. Если в организме, в сообществе есть здоровая, сильная культура уважения к себе и другим, вирусы жестокости, унижения, травли не приживаются. Или приживаются с трудом, в ослабленной форме. Им просто нечего атаковать, негде размножаться. Поэтому самое важное – не бороться с каждым вирусом в отдельности, а выращивать, укреплять этот иммунитет в себе. А потом – в своем ближайшем кругу.

Глава 4. Уважение. Когда твои собственные границы оказываются размыты, и ребенок начинает выставлять их за тебя, уча слушаться простых правил.

Понятие уважение в моем лексиконе всегда было синонимом страха и иерархии. Уважай начальство означало: бойся, не перечь, подчиняйся. Уважай старших – молчи и слушай, даже если они несут чушь. Уважать младших, равных, а уж тем более детей, мне и в голову не приходило. Я никогда не уважал границы, ни свои, ни чужие. Я мог работать по ночам, сжигая себя, а это тоже неуважение к своему здоровью и времени, которое я мог провести со своей семьей. Я мог сорвать сроки сдачи проекта у коллег своим разгильдяйством, а это прямое неуважение к их труду. Я мог вломиться к сыну в комнату без стука, потому что я отец, мне же можно. Мог взять его планшет, телефон и пролистать переписку с другом или подругой, просто из интереса, чтобы знать, с кем он общается. Для меня не существовало понятия личного пространства, личных тайн, права на тишину или на собственное мнение. У себя в голове я был центром вселенной, вокруг которого все должно было крутиться.

Матвей начал учить меня уважению с малого. Сначала это было просто раздражающе. Он начал стучать. В дверь ванной, когда я принимал душ, а ему нужно было срочно в туалет, в дверь моей спальни, если даже она была прикрыта, а не закрыта. Он стоял за дверью и ждал, молча, терпеливо, пока я, наконец, не выкрикивал раздраженно: «Да заходи уже». И однажды я не выдержал. Я был в дурном настроении, и этот тихий, настойчивый стук в дверь спальни вывел меня из себя.

– Матвей, – рявкнул я, распахивая дверь. – Да что ты стоишь и стучишь, мы же дома, я не посторонний человек, какие могут быть секреты в семье, просто заходи и все. Он не смутился, не испугался, а посмотрел на меня своими спокойными глазами и сказал просто: – Ты же сам попросил, чтобы я всегда стучал, прежде чем войти, чтобы не нарушать твои границы, вот я и стучу. Это же твое правило, а правила нужно соблюдать.

Обычное детское послушание, точное соблюдение моих же собственных законов, но слишком уж дословно и без гибкости, и в этом послушании я получил хороший урок и задумался. Уважение к границам другого человека начинается с простого правила. Стучись, спроси разрешения и жди ответа. Получалось, что он не просто выполнял мою же просьбу, а демонстрировал мне мой же закон. И этот закон оказался сильнее моей сиюминутной дурной привычки нарушать его личное пространство. Я осознал, насколько он прав сейчас. Теперь я стучу в дверь его комнаты, я стучу и жду, пока он не скажет: «Войди» или «Подожди минутку, пап». И я жду, даже если мне кажется, что он там уже час сидит за компьютером и я должен немедленно это пресечь. Я стою у двери, и внутри меня бушует старый порядок, кричащий: «Ты отец, у тебя есть право вломиться и проверить, это твой дом». Но я глотаю этот порыв, потому что я понял, что если я сейчас не буду уважать его пять минут личного времени, его право на отсрочку, то как я потом научу его уважать границы других людей? Как я научу его уважать самого себя, свою волю, свое право говорить нет? И он, своим поведением, показывает мне, что такое уважение на практике. Он серьезно выслушивает мои, порой сумбурные и глупые, идеи о ремонте, о смене работы, о планах на отпуск. Не перебивает, не кривится, а задает уточняющие вопросы. Спрашивает мое мнение по своим, детским, но для него важным вопросам, какую краску выбрать для модели корабля, как лучше построить шалаш на улице. И, глядя на него, на эту внимательную, уважительную серьезность, я учусь. Учусь не орать, чтобы меня уважали из страха, и учусь просто быть тем человеком, которого не стыдно уважать. Человеком, который стучится, который ждет, который слушает.

Глава 5. Эмпатия. Когда твою детскую, невыразимую боль чувствуют другие, и простое присутствие оказывается сильнее любых слов.

Я был эмоционально глухим, к себе, к сыну, к супруге и к другим. Мое внутреннее убеждение, доставшееся в наследство от собственного отца, было, казалось бы, верным: мужчины не плачут, не ноют, решают свои проблемы сами и не ревут как девчонки. Чувства были слабостью, досадным промахом в мужском характере. Сочувствие, сопереживание, эмпатия – все это казалось мне уделом сентиментальных женщин и слабаков. Я подавлял в себе все, что не укладывалось в схему: спокойствие, злость или удовлетворение. Грусть, тоска, растерянность, страх, нежность – все это запиралось в самый дальний чулан души и притворялось мертвым. Матвей воскресил во мне эмпатию. Сделал он это тихо, почти незаметно, одним своим существованием. Сначала он плакал по ночам, по маме. Он думал, что я сплю, а я лежал с открытыми глазами и слушал эти приглушенные, давящиеся всхлипы за тонкой стеной. И внутри меня все сжималось от беспомощности. Я не знал, что делать, а мой внутренний голос шептал, что это ненадолго, перерастет, надо быть строже, нельзя поощрять слезы, он же мальчик, будущий мужчина. Но где-то глубоко в себе я понимал, что все, что я думаю, неправильно по отношению к нему. Я боялся подойти, боялся сказать не то, боялся показать свою собственную, такую же детскую боль и растерянность. Я предпочел делать вид, что ничего не слышу. Но однажды ночью, после особенно горьких рыданий, я не выдержал. Я не нашел слов, не придумал мудрого совета, просто встал босиком в темноте и прошел в его комнату. Сел на край его кровати, положил свою большую, неуклюжую руку ему на взмокшую от слез голову и сидел, молча, просто сидел и тихо дышал. Он сначала вздрогнул, замолчал, потом его маленькая рука нащупала мою и уцепилась за палец, как когда-то в младенчестве. Он обхватил мою руку обеими руками, прижал к щеке. И постепенно его дыхание выровнялось, рыдания стихли. Он уснул, все еще держась за меня.

Утром за завтраком он был спокоен. Помолчав, он сказал, не глядя на меня, размешивая кашу: «Спасибо, пап». «За что?» – искренне не понял я. «Что ты вчера пришел. Просто посидел, мне стало от этого как-то легче, даже не снились кошмары этой ночью». Я понял, что вот она – эмпатия в чистом виде. Не решение проблемы, проблема никуда не делась, мама снова долго не возвращалась из командировки. Не правильные слова, которые я мог бы произнести, потому что я не сказал ни одного. Не советы, просто присутствие, просто молчаливая готовность разделить боль, почувствовать ее как свою собственную. Просто признание этого факта, что да, тебе больно, и это нормальные человеческие чувства, но я здесь, я с тобой. Эта ночь перевернула во мне многое, потому что я наконец все понял: я был в клетке, и эта клетка начинала разрушаться. Теперь, когда у меня наступает тяжелый, выматывающий день, я не хлопаю дверьми, не срываюсь в присутствии Матвея, не запираюсь в тихом, ядовитом бешенстве. Я нахожу в себе силы сказать,

– Матвей, сегодня был трудный день. Я очень устал и немного раздражен. Это не к тебе относится, мне нужно полчаса просто посидеть в тишине или пойти прогуляться, чтобы прийти в себя, хорошо?

И он кивает, понимающе. Потому что я научился у него говорить о своих чувствах, а не прятать их за злобой и раздражением. Научился, глядя в его глаза, пытаться объяснить казалось бы сначала необъяснимое. Например, что мне обидно, как будто меня обманули и я в это поверил. Я разочарован, потому что цель была так близко, а ее словно отодвинули. Я боюсь и не знаю, справлюсь ли. Он слушал эти мои корявые, неуклюжие попытки озвучить внутренние эмоции. И не смеялся над ними, а принимал. Он развернул во мне целый эмоциональный словарь, о существовании которого я не подозревал, можно сказать, что он дал мне разрешение. Разрешение бояться, грустить, чувствовать усталость и бессилие. Он как-то сказал, после того как я, сорвавшись, все же разрыдался от злости на себя,

– Пап, плакать – это нормально, ты же мне сам говорил.

А я с ужасом понял, что никогда ему такого не говорил, это он сам до этого дошел, своим детским умом. И это он разрешил мне, разрешил быть живым, чувствительным, уязвимым. Не роботом, ни старомодным пониманием мужчины, который не имеет права показывать эмоции, а человеком, который может плакать и при этом оставаться сильным. Потому что сила, оказывается, не в том, чтобы не чувствовать, а в том, чтобы чувствовать, но не сломаться.

Следующий урок начался, казалось бы, с ерунды, с комплиментов. С умения видеть хорошее в других и говорить об этом вслух. Для меня это было сложнее, чем выучить иностранный язык. Потому что иностранный язык – это система правил, которую можно освоить. А вот говорить людям приятное было как ходить по канату без страховки, слишком личное. Мы стояли в песочнице возле дома – я, Матвей и ещё несколько детей с родителями. Было воскресенье, солнечный день, листья жёлтые, воздух прозрачный. Матвей пытался построить замок с башнями и подземными ходами, но песок был сухой, куличики рассыпались, не успев принять форму. Он хмурился, упрямо лепил снова и снова, но получалось всё хуже. Мальчик лет пяти рядом строил нечто похожее, но у него получалось лучше – он догадался намочить песок из своей детской бутылочки с водой, которую ему дала мама. Его замок уже имел очертания, стены держались, башни стояли.

– Смотри, пап, как у него хорошо, – сказал Матвей с чистым, неподдельным восхищением. – Смотри, какие ровные стены.

– Молодец, – кивнул я мальчику, сказав это скорее себе под нос, чем ему.

Матвей посмотрел на меня ожидающе.

– И что? – спросил я, не понимая, чего он ждёт.

– А почему ты не сказал ему?

– Я сказал молодец.

– Но ты сказал тихо. Ему же не слышно, он не знает, что ты похвалил.

Я покраснел, и дело было не только в том, что сын указал на мою оплошность. Дело было в том, что для меня сделать комплимент незнакомому человеку, да ещё и ребёнку, да ещё и громко, так чтобы он услышал, было всё равно что раздеться при всех на этой детской площадке.

– Неудобно, – пробормотал я, отводя глаза. – Незнакомый мальчик, мама его рядом, как-то не хочется

– Почему? – не понимал Матвей. – Он же правда молодец. У него получается, почему нельзя сказать, если видишь, что у человека что-то получается?

Я не знал, что ответить. Потому что в его логике не было места взрослым условностям, этим невидимым правилам не выделяться, не лезть, не привлекать внимание. В его мире было просто: видишь хорошее – говори, нравится – скажи, восхищаешься – поделись и всё. Он подождал ещё секунду, видя, что я не собираюсь ничего делать, вздохнул разочарованным вздохом, который я иногда ловил и у себя, и подошёл к мальчику. Подошёл близко, чтобы тот его услышал, и сказал громко, чётко, без тени смущения:

– У тебя классный замок получается, я тоже хочу такой, но у меня песок сухой, рассыпается.

Мальчик поднял голову, улыбнулся простой, открытой детской улыбкой.

– Надо песок мокрый делать. Держи, полей, – сказал он и протянул свою бутылочку.

Матвей взял, полил свой песок. Через пять минут они строили уже вместе, смеялись, придумывали, где будет тронный зал, где темница для дракона, где потайной ход к реке. Они стали командой, и всё, что для этого потребовалось, – несколько простых слов, сказанных вслух. Я стоял в стороне, прислонившись к качелям, и чувствовал себя идиотом. Взрослый мужчина, который проводит совещания, выступает на конференциях, ведёт переговоры, не мог сделать простой комплимент ребёнку на детской площадке. Потому что боялся, но вот чего – не знаю до сих пор. Показаться глупым, навязчивым, слишком эмоциональным, быть непонятым, получить в ответ не улыбку, а недоумённый взгляд. Но ведь мальчик улыбнулся и дал свою бутылочку. И они стали друзьями на час, на это солнечное воскресное утро. Всё так просто оказалось, а для меня непреодолимо сложно. Дорогой домой, когда мы шли, держась за руки, Матвей сказал:

– Пап, а давай играть в игру.

– В какую? – насторожился я, потому что его игры часто были не просто развлечением.

– В игру хорошие слова. Будем говорить людям хорошие слова. Всем, кого встречаем.