Виктор-Мартен-Мансур

Глава 7. Харчевня

Пепе пришёл на рассвете, как обещал, и это было важнее всех четырёх моих пфеннигов, вместе взятых.

Я ждал его у стены, в той сырой сизой мгле, что стоит над Вареном перед восходом, когда город ещё не проснулся, а уже смердит: тянет с реки холодной гнилью, тянет из-за угла помойной ямой, тянет со стороны кожевен той едкой мочевой вонью, от которой сводит нёбо. Земля под ногой была стылая, схваченная за ночь ледяной коркой; изо рта шёл пар. Я стоял, вытянув больную ногу, грел о неё, считай, одну здоровую, и почти уже уговорил себя, что мальчишка не придёт. Что забрал вчерашнюю выручку да и был таков, как поступил бы на его месте всякий, у кого нет за душой ничего, кроме голода и уличной сметки. Уговаривать себя на худшее — старая моя привычка: кто ждёт от людей подлости, того подлость не застаёт врасплох.

А он пришёл. Вынырнул из мглы, чумазый, стриженый, шмыгая красным на холоду носом, и встал передо мной как ни в чём не бывало, будто мы уговорились не о деле, а о том, что солнце нынче встанет. И я ощутил внутри то тихое, скупое тепло, которого стыдился и которое давил в себе обеими жизнями. Человек, который держит слово, когда мог не держать, когда никто не спросил бы с него и никто не узнал бы, — редчайший товар в любом из миров, дороже золота, потому что золото подделывают, а это нет. Я знал ему цену. Я всю прежнюю жизнь искал таких в свой отдел и почти не находил, а тут его вынесла мне под ноги варенская помойка, босого и голодного. Я не сказал ему ничего. Похвала портит работника вернее брани. Я только мотнул головой — пошли, мол, — и мы пошли на рынок.

Мы взяли за утро ещё восемь пфеннигов.

Работали на паре мужиков, что пригнали с ночи телегу и сбывали последний осенний товар — вялую морковь, битую репу, вилки капусты с почерневшими краями, всё то, что не ушло по теплу и теперь горело у них на руках, потому что до весны не долежит, а везти обратно — только лошадь мучить. Один был рыжий, суетливый, из тех, что орут цену и злятся; другой — тяжёлый, молчаливый, с лицом обиженного вола. Я сидел в тени у стены, читал их, читал толпу, читал баб, что проходили мимо с корзинами, и шептал Пепе на ухо, кого хватать за рукав и что кричать. А он бежал и делал. Не капусту гнилую продавал — продавал хозяйке, что кормит семью, спасение от зимней бескормицы, последнюю дешёвую капусту перед тем, как цена подскочит; и хозяйки брали, и мужики только рты разевали, глядя, как их лежалый товар уходит бойчее свежего.

И это было хорошо, и это никуда не годилось разом.

Хорошо — потому что модель работала как часы, без сбоя, как хорошо смазанный, послушный руке механизм: я — голова в тени, он — руки и ноги на свету, и медь текла к нам с чужого отчаяния тонкой, но верной струйкой. Никуда не годилось — потому что так, по медяку, по полушке с чужой беды, я и за сто дней не набрал бы Клаасу его четырёх талеров, а у меня было всего семнадцать пфеннигов, зашитых в тряпицу на груди, и я перебирал их по ночам, как скупец, и знал каждую щербину на каждой монете. Уличный навар кормит, но не богатит. Он тратит твои ноги, а ноги — единственное, что у меня было в остатке, да и те одна здоровая. Мне нужно было не бегать по всему торгу за случайным убытком, высматривая, где сегодня прогорит очередной дурак, а сесть на одном месте. На таком, куда убыток и покупатель приходят сами, каждый божий день, без моих ног, которых у меня, считай, и не было.

Такое место в городе было. Одно. И я на него уже неделю смотрел, как голодный пёс смотрит на мясную лавку через щель в заборе.

Харчевня Барбары стояла у самых рыночных ворот — там, где всякий, кто входит в город с тракта, голодный, продрогший, обвётренный дорогой, с пустым брюхом и полным кошелём, проходит в двух шагах от её двери. Лучшее место во всём Варене, золотое место, единственное в своём роде: мимо него рекой тёк живой, платящий, голодный народ — возчики, гуртовщики, паломники, мелкие торговцы с окрестных сёл, вся та людская река, что вливалась в город с рассвета и до вечерней стражи. И это место умирало.

Тёмная низкая дверь, будто вход в погреб или в могилу. Облезлая вывеска, с которой давно осыпалась краска, так что и не разобрать, что там намалёвано — не то каравай, не то колесо. Внутри — чадный полумрак, кислый дух вчерашнего дыма, три пустых стола с исцарапанными столешницами да очаг, что тлел без толку, грея пустоту. А сама Барбара — крупная, тяжёлая баба с угрюмым, обвисшим лицом и красными руками прачки — гоняла грязной тряпкой ленивых осенних мух и раз в час, не чаще, продавала кому-нибудь миску серой, жидкой похлёбки, в которой сиротливо плавала пара разварившихся крупин.

Она сидела на золотой жиле и медленно, обстоятельно шла ко дну. И делала при этом ровно то же, что весь этот город, вся эта тёмная торговая улица: выставила товар и ждала. Сидела над горшком и ждала, что голодный сам догадается зайти, как ждали её мать и мать её матери, как ждали тут все, из поколения в поколение, покорно и тупо. А голодный народ тёк мимо её двери и не заходил — не потому, что невкусно, а потому, что ничто не звало его зайти. Дверь была темна, вывеска мертва, запах заперт внутри. Человек с дороги, усталый, продрогший, сам не знавший толком, чего хочет, проходил мимо чёрного провала двери и шёл дальше, к площади, где было светло и людно, и там оставлял свою медь.

Вот сюда я и собирался сесть.

Тихо, в угол, к очагу — туда, куда не достанет ни чужой любопытный глаз с улицы, ни больная моя нога не помешает, ни лишний человек не заглянет. Оттуда, из тёплой тени, из-за спины угрюмой вдовы, поднять это мёртвое дело, влить в него ту кровь, которой оно не знало, и снять с него свою долю — оставаясь для всех просто увечным приблудой, что пригрелся при вдовьей кухне за миску похлёбки. Не хозяином. Не ловкачом с деньгами, за которым приходят ночью. Тенью при чужом очаге.

Оставалось уговорить Барбару. А это, я чуял, был орех потвёрже Пепе. Мальчишку гнал ко мне голод и жгучее любопытство; эту бабу не гнало ко мне ничто, кроме её собственной, годами копившейся, окаменевшей беды, а на чужой беде, если знать к ней ход, стоит половина всех сделок на свете.

* * *

Я подсел к ней под вечер, когда пустота харчевни была особенно наглядной и особенно горькой: за окном валил с рынка домой сытый, отторговавшийся народ, а у неё в чаду сидел один я над своей рыбой да тлел без дела очаг.

Начал я не с уговоров. С уговоров начинают дураки, которым нечего предложить, кроме собственного напора. Я начал с того, с чего надо начинать всегда, если хочешь, чтобы тебя услышали, — с её боли.

— Плохо идёт, хозяйка, — сказал я негромко, не глядя на неё, глядя в огонь. — Место золотое, а столы пустые. Тебя это гложет каждый вечер, как ляжешь.

— Тебе-то что, приблуда, — буркнула она, не оборачиваясь, шаркая тряпкой по столу. — Ешь свою рыбу да помалкивай. Пустили тебя в тепло — и сиди тихо.

— Мне то, что я знаю, отчего у тебя пусто, — сказал я. — И знаю, как сделать полно.

Тряпка остановилась. Барбара медленно обернулась, уперла тяжёлые красные руки в бока и оглядела меня всего, сверху донизу, — битого, хромого, в чужом рванье, с чёрным от голода лицом — тем плотным, презрительным бабьим взглядом, каким мерят навозную кучу под ногами: обойти или переступить.

— Ты. Знаешь, — повторила она, и в голосе её была не злость даже, а усталое, тяжёлое удивление, что дрянь такая ещё и рот раскрывает. — Мне мать в этой харчевне сорок лет стояла. И я двадцать стою, руки по локоть в котле сгноила. А ты, оборванец, невесть откуда взявшийся, знаешь.

— Знаю, — сказал я спокойно.

Спокойствие битого человека, который не отводит глаз и не суетится, сбивает с толку сильнее любого крика. Она ждала, что я стушуюсь, огрызнусь или заискивающе залебезю, как лебезит перед хозяйкой всякий приблуда, — а я сидел ровно и смотрел на неё снизу вверх без страха и без наглости, как смотрят на равную по делу.

— Хочешь, — продолжал я, — скажу даром. А ты слушай и гони меня в шею, если совру хоть в слове. Мимо твоей двери за день проходит сотня голодных с тракта. Может, и две. Ни один не заходит. Почему? Не оттого, что у тебя невкусно, — у тебя пахнет добрым варевом, я нюхал, у тебя рука на похлёбку не хуже иных. А оттого, что запах твой остаётся тут, при тебе, в дыму, взаперти. На улицу, к голодному, к тому, у кого урчит в брюхе, он не выходит. Оттого, что дверь у тебя как лаз в погреб — тёмная, низкая, в неё войти боязно, будто на тот свет спускаешься. Оттого, что усталый путник, который сам не знает, чего хочет, — есть ли, спать ли, — проходит мимо, и никто не сунулся ему в лицо, не сказал прямо: вот тут, стой, тут горячее, тут ты отогреешься и брюхо набьёшь. Ты ждёшь, когда голодный сам догадается зайти. А он не догадается. Голодному нельзя давать догадываться — ему надо сунуть миску под самый нос, чтоб он учуял, чтоб слюна пошла, и он сел, ещё не поняв, как сел.

Барбара молчала. Тряпка висела в опущенной руке и капала на пол.

Я говорил ей то, что она смутно, без слов, чуяла все эти двадцать лет, стоя над стынущим горшком, — но не умела назвать, не умела ухватить, и оттого злилась на весь свет и на свою судьбу. А нет ничего сильнее, чтобы взять человека, чем назвать ему вслух его собственную, невысказанную, годами ноющую догадку. Тогда он смотрит на тебя не как на чужого, а как на того, кто влез к нему в самое нутро и вытащил на свет то, что там сидело.

— И что? — сказала она наконец, хмуро, но уже совсем другим голосом, тише. — Колдовать надо мной будешь? Наговор какой знаешь?

— Работать буду, — сказал я. — Твоими котлами. Твоей едой. Твоим именем. Себя не покажу — я тут никто, увечный при кухне, кто на меня посмотрит. Дай мне три вечера. Всего три. Не наполню тебе столы — уйду, и ты ничего не потеряешь: три вечера у тебя и так пустые, они у тебя все пустые. А наполню — уговоримся о доле. О малой. Ты посчитай, хозяйка, не торопись: полный стол при малой доле выгоднее пустого без всякой доли. Всё, что сверх нынешнего, — то и прибыток, а нынче у тебя ноль.

И она считала.

Долго, тяжело, шевеля бледными губами и глядя в огонь, — как считают все, кому нечего терять и кто оттого боится потерять последнее вдвое сильнее сытых. Я не мешал ей. В такие минуты слово лишнее только вредит: пусть человек сам придёт к тому, к чему ты его подвёл, — тогда он поверит, что решил сам.

— Три вечера, — сказала она наконец и ткнула в мою сторону толстым красным пальцем. — И если ты, приблуда, меня осрамишь перед людьми, ежели народ надо мной смеяться станет, — я тебя вот этой самой рукой из ворот вышвырну, хромого, и в грязь мордой. Понял?

— По рукам, — сказал я.

Руки мы, впрочем, не жали: она брезговала касаться моей рвани, а я не настаивал. Сделка была заключена там, где заключаются все настоящие сделки, — не в рукопожатии, а у неё в голове, где полный, гудящий стол уже сам собой пересчитывался в звонкую монету, и монета эта звенела ей слаще всяких моих слов.

* * *

А Барбара, вернувшись к своему котлу и делая вид, что скребёт присохшее дно, думала о том, чего не сказала бы вслух и под ножом.

Двадцать лет она стояла тут, как вкопанная, как стояла мать, — и двадцать лет смотрела, как оседает, ветшает, умирает дело, доставшееся ей от матери, а матери от бабки. Она не была дура. Она видела, что дом хиреет, что медь в переднике к вечеру всё легче, что молодые ходят есть на площадь, к бойким да к горластым, а к ней заворачивают одни бродяги за самой дешёвой похлёбкой. Она видела — и не знала, что делать, и оттого злилась и грубела год от года, и кляла судьбу, и город, и покойного пропойцу-мужа, и всех сытых кругом. А делать не знала. Мать не делала — и она не делала. Стой да жди.

А этот битый оборванец с чёрным лицом и барским, ровным голосом сел давеча к её очагу и в три слова назвал ей то самое, что грызло её двадцать лет и чему она не знала имени. Запах взаперти. Дверь как погреб. Ждёшь, когда сам догадается. Она слушала — и внутри что-то ныло и обрывалось, будто чужой человек влез грязной рукой ей под рёбра и потрогал больное. Кто ты такой, думала она, глядя в котёл. Откуда ты такой взялся, увечный, что видишь моё горе яснее меня самой. Ежели ты враль и морочишь — прогоню и забуду. А ежели нет… И тут у неё под ложечкой холодело от жадной, стыдной, давно забытой надежды, какую она душила в себе годами, чтоб не так больно было. Мать бы поглядела, думала она. Мать бы поглядела, что дочь надумала пустить к делу приблуду с помойки. Да только мать в могиле, а дом-то живой, дом-то есть просит. Три вечера, сказала она себе. Три вечера — не жаль. И принялась скрести дно котла так, будто от этого скрежета зависела вся её жизнь.

* * *

Начал я не с еды. Еда у неё была, худо-бедно, а была — начал я с того, чего не было вовсе: с нужды в этой еде. Нужду надо было создать, вытащить её из воздуха, из вечернего холода, из пустых брюх, что текли мимо ворот, и подвести к самой двери.

Первым делом — запах.

Я велел вынести жаровню с горячими углями к самой двери, на улицу, на самый людской ток. Барбара, ворча и крестясь, будто я толкал её на грех, бросила на угли по моему слову пригоршню нутряного сала, обрезки, что шли обычно псам, луковую шелуху, мозговую кость, — всё, что дёшево, всё, что даром, и всё, что, тлея и шкворча на углях, пахнет на всю округу мясом, жиром и сытостью. Через четверть часа над воротами Варена, над сотнями продрогших, голодных, бредущих с тракта людей поплыл густой, жирный, дурманящий дух горячей еды. Он стелился по стылому воздуху, он лез в ноздри, он хватал прохожего за самое нутро вернее всякого зазывалы, вернее самой ловкой бабы. Невидимая рука, что берёт человека за шиворот и разворачивает к двери прежде, чем он успеет подумать. Реклама, которой этот город не знал и знать не мог, потому что в нём не было и слова такого. Я продавал голод прежде, чем еду, — а голод тут был у всякого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.