Пока трава снова зеленеет

Спрашивая дорогу из инвалидного кресла

Инвалидным креслом я пользуюсь уже тридцать три года и за это время сменил почти дюжину колясок — даже самому трудно поверить. Осенью 1980 года у меня впервые обнаружилась почечная недостаточность. Я спросил доктора Бай: «Сколько мне ещё отбывать этот срок?» Она ответила: «Постарайтесь продержаться ещё десять лет». Мы оба говорили шутливо, но понимали, что это не шутка. На этом разговор оборвался: она поспешно перевела тему, и тем самым всё подтвердила. Впрочем, десять лет — уже немало.

Тогда никто не мог предсказать, насколько доступным станет диализ. Да и сам Пекин в те годы словно заканчивался у Третьего транспортного кольца.

В то время известный режиссёр Тянь Чжуанчжуан работал над дипломным фильмом. Вместе с группой молодых коллег и лысоватым преподавателем Линь Хунтуном он выбрал для экранизации мой рассказ «Наш уголок». Однажды, когда я лежал в больнице, они вкатили в палату совершенно новую рычажную коляску и предложили обменять её на мою старую: для съёмок, говорили они, старая будет выглядеть правдоподобнее. Такая коляска напоминала трёхколёсный мотоцикл, только приводилась в движение руками. Получив новую вместо старой, я невольно подумал, что теперь и вправду смогу прожить ещё десять лет. Увы, при выписке обмен совершили обратно: съёмочные бюджеты тогда были не чета нынешним.

И всё же та старая коляска была для меня самой дорогой. Её подарили двадцать одноклассников и друзей. По сути, это был подарок двадцати матерей: их дети всё ещё работали в деревне — откуда у них могли взяться деньги? Много лет эта коляска возила меня на работу в уличную мастерскую, в парк Дитан, где я читал, в Управление по делам образованной молодёжи; на ней я колесил по улицам и переулкам, выбирался на окраины смотреть закаты и звёзды над открытыми полями… Она катилась сквозь непроглядную ночь, рассвет и любовь — и всё дальше несла меня вперёд.

На Праздник весны 1979 года Лю Цин помог мне, невзирая на северный ветер, добраться на велосипеде до редакции журнала «Весенний дождь», где проходила встреча писателей. Там мои произведения впервые получили признание. Редакция помещалась в старом доме; узкая крутая деревянная лестница скрипела под ногами. Молодые писатели, дружно выкрикивая команды, подняли меня вместе с велосипедом на второй этаж. Жилище и правда было скромным: истёртые деревянные полы, отсыревшие стены, несколько старомодных люстр, ещё хранивших след былого аристократического изящества… Кто-то сидел, кто-то стоял; вместе ели пельмени, читали рукописи, горячо спорили и высказывались без утайки. Это было по-настоящему страстное время.

Такую коляску нельзя было просто списать из жалости, и в конце концов я отдал её человеку, которому приходилось ещё тяжелее, чем мне. К тому времени я уже получил первые гонорары и купил электрический трёхколёсный велосипед — на нём было удобнее ездить далеко.

Электрический трёхколёсник и правда был хорош для дальних поездок — и столь же хорошо умел бросать меня посреди дороги. Оба раза это случилось по пути к Су Вэю: однажды порвалась цепь, в другой раз спустило колесо. Мобильных телефонов тогда не было. Сначала я долго сидел в растерянности, а потом наклонялся и поочерёдно вращал колёса руками: когда уставала левая рука, принималась правая. Назад меня выручали друзья — в один раз Чэнь Цзяньгун, в другой Чжэн Ваньлун. Они шли рядом и толкали трёхколёсник, так что домой я добирался лишь к полуночи.

Цепь или шину ещё можно было починить сравнительно легко, а вот неисправности электромеханики оказывались куда сложнее. К счастью, у меня было трое мастеров по коляскам: сначала Тигго, затем Лао Э и Сюй Цзе. Когда Тигго уехал за границу, заботу о технике взяли на себя двое других. И теперь, если ломается электрическая коляска, на которой я езжу сегодня — о её чудесных возможностях расскажу позже, — к делу подключаются все трое: Тигго разыскивает детали за рубежом, а Лао Э и Сюй Цзе ремонтируют её здесь. Они безупречно работают сообща, связываясь через спутники и подводные кабели.

Когда у меня только отнялись ноги, я тайком решил до конца жизни сидеть дома с книгами и никуда не выходить. Но однажды родные уговорили меня выбраться во двор. Я увидел ярко-синее небо, ивы, почувствовал лёгкий ветер — и моя решимость сразу поколебалась. Одноклассники и друзья часто навещали меня и рассказывали о большом мире; от их рассказов у меня теплело на душе. Я подумал: пожалуй, не так уж стыдно снова появиться в этом давно забытом мире в инвалидной коляске. Так у меня возникла первая коляска. Её спроектировал сосед, которого мы звали братом Чжу. Отец взял чертёж и объехал весь город в поисках мастера. Лишь через много дней одна жестяная мастерская согласилась взяться за заказ. В ход пошли два велосипедных колеса, два поворотных ролика и выброшенные железные оконные рамы. Мать сшила сиденье и спинку. Позже по бокам установили опоры и положили на них доску — получился письменный и обеденный стол, а при случае даже подобие барной стойки. Дело было не только в экономии. Сейчас трудно поверить, но тогда приличную инвалидную коляску почти невозможно было купить; если она изредка появлялась в магазине медтехники, то стоила баснословно и была чудовищно громоздкой.

Об этой коляске я писал и в эссе «Поход в кино»: «Всю ночь валил густой снег. Мы заранее узнали, что в кинотеатр не пускают с рычажными колясками, и тогда мать…» Она повезла меня в нашей самодельной коляске… Снежинки всё ещё кружились в воздухе, словно рой мотыльков у тусклых фонарей. Снег на дороге слежался и заледенел; матери было тяжело толкать коляску, но она была счастлива… Она знала, что я собираюсь писать, знала о моей переписке с режиссёром Чанчуньской киностудии и потому считала эту поездку в кино очень важной, почти особенной. Что именно делало её особенной? Пока мы вдвоём пробирались по радостной заснеженной дороге, ни она, ни я не могли бы ответить; нас лишь смутно согревала надежда.

Сколько надежд пожилой супружеской пары было вложено в эту самодельную коляску! Но следующую — настоящую — мать уже не увидела.

Её подарил мне журнал «Гадкий утёнок». Это была настоящая, изящно сделанная коляска из нержавеющей стали — складная, разборная, с золотым иероглифом «福» («счастье», «благословение») на каждом подлокотнике.

Было и ещё кое-что, что мне так хотелось показать матери, но она до этого не дожила: в 1983 году мой роман получил национальную премию.

Награда словно придала мне смелости, и тем летом меня пригласили в Циндао на писательскую конференцию, организованную журналом «Гадкий утёнок». После паралича я вспомнил о «бесстыдной отваге», которой учил меня Ли Чжэ. Смысл был прост: если хочешь чего-то добиться, не слишком дорожи лицом; даже не зная ответа, не бойся обратиться к знатокам и учиться у них. Когда Ли Чжэ говорил это, мы ещё жили на севере Шэньси и нам было по восемнадцать-девятнадцать лет. Из-за Культурной революции мы окончили лишь среднюю школу, но именно эта «бесстыдная отвага» помогла босоногому врачу Сунь Ли Чжэ быстро овладеть медициной: он провёл множество операций в пещерных жилищах северной Шэньси и заслужил уважение ведущих хирургов страны. Я тоже установил для себя правило: как бы неловко мне ни было, нужно как можно больше общаться с писателями. К счастью, кроме ног, всё остальное у меня работало исправно, и я, зажмурившись, отправился со всеми в Циндао.

Помня прежний опыт, я настоял, чтобы коляску погрузили в багажный вагон: после выхода из поезда она всё равно была бы нужна, а во всём Китае тогда, вероятно, не насчитывалось и сотни такси. Всю дорогу меня сопровождал брат Шушэн. Однако на этот раз всё оказалось совсем иначе. В прошлую поездку, в Бэйдайхэ, Гань Тешэн прямо от поезда довёз меня до гостиницы на велосипеде. Теперь же багажный вагон был наглухо забит товарами. Шушэну, у которого и без того было слабое сердце, приходилось то и дело принимать быстродействующее сердечное средство; он всю дорогу обливался потом и пытался поддерживать разговор.

На обратном пути я уже не решился ехать в багажном вагоне: сдал коляску и вместе со всеми сел в вагон с жёсткими сиденьями. Вход находился в голове состава, а наши места — почти в хвосте. Высокий, крепкий Лю Шуган нёс меня на спине. Сначала я слышал, как он спокойно меня подбадривает, затем — только его тяжёлое, словно мехи, дыхание. Когда мы наконец добрались до мест, от былой внушительности Лю Шугана осталось лишь мертвенно-бледное лицо.

Интересно, существует ли ещё журнал «Гадкий утёнок»? Коляской с иероглифом «福» я обязан его первому руководителю Ху Шиину. Увидев, как трудно поднимать и спускать мою рычажную коляску, он вполголоса спросил: «Нет ли чего-нибудь полегче? Может, подарим ему такую?» Лю Шушэн, дремавший на кровати, тут же проснулся и вмешался: «Предоставьте это мне, вам останется только возместить расходы». Ху Шиин замялся: он не представлял, во что обойдётся покупка. Те Лян тогда ещё работал на заводе медицинского оборудования и рассказал, что там как раз испытывают партию колясок, выпущенных совместным китайско-иностранным предприятием: качество хорошее, но цена высокая. Шушэн повторил: «Оставьте всё мне, просто покупайте». Коляску приобрели за 495 юаней — в 1983 году! Говорят, увидев счёт, руководитель Ху долго цокал языком.

Мои поездки по Китаю начались с коляски «Фу» — с иероглифом «福». Но на самом деле страну мне показывали люди, которые толкали, несли и поднимали меня. Сначала друзья из Пекинского союза писателей отвезли меня на север Шэньси, где я вновь увидел давно оставленную бухту Цинпин. Позже Хун Фэн пригласил меня в Чанчунь на вручение премии. В молодости отец много лет провёл в лесных районах Северо-Восточного Китая и потому узнавал почти все названия мест по дороге. Ма Юань всё собирался свозить меня в Тибет, но я спросил: «А крематорий прямо у трапа самолёта там есть?» Он так испугался, что в итоге повёз меня в Шэньян. В 1988 году Ван Аньи и Яо Юмин катали меня по улице Хуайхай. Они не знали, что просьба «выбрать сестре шерстяной свитер» была лишь предлогом: в ту пору я снова влюбился — и с тех пор с любимой не расставался. Шао Гун, Цзянгун, Хэ Ливэй и ещё целая компания даже подняли меня на борт торпедного катера Южно-Китайского флота. Мы лишь ненадолго вышли в прибрежные воды, но я уже почувствовал силу океана: волны, на вид мягкие, когда тебя швыряет из стороны в сторону, вдруг становятся твёрдыми, как камень. С братом Чжэн И я побывал и на горе Утай. У «Пещеры Матери Будды» машина потеряла управление и едва не сорвалась с обрыва — её остановил огромный валун. Все закричали: «Вот это машина…» А я подумал: «Наверное, среди нас есть счастливый полководец. Да это же я! Разве вы не видите иероглиф счастья на моей коляске?» В 1996 году Май Пин пригласила меня на конференцию в Стокгольм — это была моя первая поездка за границу. Когда самолёт пошёл на посадку, мне пришла в голову удивительно учёная мысль: «Так зарубежные страны и вправду существуют!» На следующий год Ли Чжэ провёз меня едва ли не через половину Америки. Почки уже отказывали, и увидеть всё — бескрайние пустыни, каньоны, водопады, игорные города — было нелегко. Ли Чжэ, когда-то изучавший медицину, усмехнулся, понюхал мою мочу и сказал: «Ничего страшного: запах сильный — значит, токсины выходят». На самом деле он всё понимал. Он торопился пригласить меня, потому что боялся: когда начнётся диализ, я уже не смогу поехать. Его жизненная философия всегда сводилась к вопросу: в чём смысл жизни — просто в том, чтобы оставаться живым?

О ком я вспоминаю, глядя на коляску с иероглифом «福» — «счастье», «благословение»? Все эти люди уже состарились, некоторых нет в живых. Дни, когда они возили, носили и подхватывали меня на руки по всей стране, остались в памяти. Коляска стала неизгладимым свидетельством нашей неизменной привязанности. Я уже говорил: в моей жизни, по сути, есть две главные темы — инвалидность и любовь.

Мне уже почти шестьдесят, и крутить рычаги коляски я больше не могу. После диализа трудно управляться даже с обычным креслом. Увидев мою нужду, Бог словно послал мне электрическую коляску, временно выставленную в магазине медтехники на Ванфуцзине. Жена заметила её во время покупок. Цена — 35 000 юаней. Она снова и снова торговалась с продавцом: 29 000? 27 000? 26 000? «Ни юанем меньше, госпожа». «Ладно, ладно, — усмехнулась про себя госпожа Сими, — даже если вы не уступите ни гроша, всё равно куплю!» Машина и правда забавная: собаки бегают вокруг и лают, дети спрашивают взрослых, как она может двигаться сама. Говорят, собака по развитию сравнима с ребёнком четырёх-пяти лет, но даже ей трудно признать эту коляску транспортом. А мне она действительно подарила свободу: дома я могу ездить куда захочу, на улице — мчаться во весь дух, будто танцевать или играть в мяч; дайте только пандус — и я поднимусь в гору. Впрочем, танцевать мне всё-таки не суждено. В мяч я тоже играю уже неважно, да и соперников нет: умеющие играть раздражаются из-за меня, неумеющие — раздражают меня. Зато спустя более тридцати лет я наконец поднялся на гору — на Холм Долголетия у озера Куньмин.

Кто бы мог подумать, что я ещё раз окажусь в горах!

Кто бы поверил, что я поднимусь на гору сам!

С вершины я смотрел на дорогу и огромный шумный город и вспоминал слова Ван Гога, обращённые к Тео: «Я странник на земле, и здесь на меня возложено многое». «В сущности, мы странствуем по земле и лишь учимся понимать жизнь». «Мы приходим издалека и уходим вдаль… Мы паломники и странники на земле».

Глядя, как вдали поднимаются и опускаются облака, я вспомнил строки: «Эй, Хими, Хими, / я боялся, что попал не туда, / но кто бы мог подумать, что встречу тебя!» Если добавить в конце слова Ван Гога, получится почти законченное стихотворение.

С горы я смотрел в сторону Храма Земли и думал о парке, где «повсюду, куда вели следы моих колёс, оставались и следы матери»; о «туманных рассветах и ясных солнечных днях…»; о том, как я «останавливался у старого кипариса, на траве, возле осыпавшейся стены — днём, когда всё звенело от насекомых, и вечером, когда птицы возвращались в гнёзда…». Я вспоминал и свой прежний вопрос: «Разве путь, который я прокладывал пером на газетных и журнальных страницах, не был тем путём, о котором мечтала мать?.. Но каким именно был путь, на который она надеялась?»

И вдруг мне пришли слова: «Спрашивать дорогу из инвалидного кресла». Да, чем я занимался все эти пятьдесят семь лет? Спрашивал дорогу из инвалидного кресла — только и делал, что спрашивал дорогу! Но речь не просто о человеке по имени Ши Тешэн, который ездит по этой планете в коляске и задаёт вопросы. И не только о том, как я пытался понять самого Ши Тешэна в этом незнакомом мире. Скорее, речь о бесконечном пути, на который указывает выражение «колесо Дхармы непрестанно вращается»: о бесконечной скорби и сострадании, бесконечной пустыне и пробуждении; о том, как отвечать на вечное вращение колеса бытия бесконечными вопросами и молитвой. Ницше сказал: «Люби свою судьбу». Любовь к судьбе — высшая форма любви. Любить судьбу — значит любить Бога, создавшего бесчисленное множество судеб. Но сумеете ли вы не возненавидеть Его, если вам достанется несчастная доля? Любить судьбу — значит любить все живые существа. Но разве вам стало бы легче, выпади та же беда другому? Слова Ван Гога о познании жизни ясно говорят: этот незнакомый мир — всего лишь пейзаж или встреча на пути души, а впереди нас ждут новые, бесконечные вопросы.

Моя мечта

Вероятно, человек особенно жаждет того, чего ему недостаёт. Я не могу двигать ногами, но страстно люблю спорт. Смотрю не только футбол, баскетбол и другие игры с мячом, но и лёгкую атлетику, плавание, бокс, коньки, лыжи, велогонки и автоспорт — словом, болею почти за всё. Разумеется, наблюдать приходится по телевизору: к трибунам стадионов ведут высокие ступени, которых мне не преодолеть. Если в программе намечается важное соревнование, я с самого утра живу как в праздник; одна мысль о предстоящей трансляции делает прекрасной каждую минуту дня. Иногда я даже тревожусь, когда множество крупных стартов приходится на один-два дня — как на недавно завершившейся Олимпиаде, — потому что тогда все прочие важные дела остаются без внимания.

На втором месте у меня футбол, на третьем — литература, а на первом — лёгкая атлетика. Я помню мировые рекорды, имена их обладателей и сроки, в течение которых они держались. Например, мужской рекорд в прыжках в длину принадлежит Бимону и остаётся непобитым уже двадцать лет. В этом есть доля несправедливости: Бимон прыгнул на 8,90 метра в высокогорном Мехико, а Льюис показал на равнине 8,72 метра — по реальной ценности этот результат, пожалуй, выше, хотя мировым рекордом не считается. Так уж вышло, что цифры остаются у меня в памяти. Но очарование лёгкой атлетики не в рекордах — человеку всё равно не одолеть Бога. Оно в том, как в беге и прыжке раскрываются человеческая сила, воля и грация. Для меня это прекраснее танца: рядом с естественностью движения спортсмена любой танец может показаться нарочитым, даже манерным. Возможно, я просто мало видел хороших танцев. Но когда бегут Льюис или Мозес, кажется, будто они несутся от самых истоков человечества навстречу его бесконечному будущему; их тела, стремительные, как ветер и вода, — самый естественный танец и самая свободная песня.

Больше всех я люблю и почитаю Льюиса. Рост 1,88 метра, широкие плечи, длинные ноги — чёрный гепард. Он легко выбегает из десяти секунд и одним прыжком преодолевает восемь метров. Даже на важнейших соревнованиях его движения остаются плавными, ловкими и ритмичными; тут не приходится, как после выступления иной эстрадной звезды, гадать, хорошо ли она спела. К чему я веду? Пусть читатель смеётся, но я нередко тайно молюсь Небу: если загробная жизнь существует, мне ничего не нужно — только тело, как у Льюиса. Правда, я представляю, что в следующем мире люди в среднем станут выше, поэтому мой рост должен быть не меньше 1,9 метра; и стометровку там будут бегать быстрее, так что 9,9 секунды окажется недостаточно. Писатели часто мечтают. К счастью, мои мечты не обескураживают меня. Я придумал этот способ, чтобы утешать и подбадривать себя: реальный Ши Тешэн выглядит слишком уныло. Моё восхищение Льюисом росло с каждым днём. Я считал его самым счастливым человеком на свете и думал: будь хоть какая-то возможность стать им, я заплатил бы любую цену. Если в следующей жизни мне достанется такое здоровое тело, нынешние мучения от инвалидности окажутся вполне достойной платой.

В тот полдень, когда Джонсон победил Льюиса на Олимпийских играх, я был потрясён. Сердце болело всю ночь, я почти не спал. Перед глазами снова и снова возникала одна сцена: все приветствуют Джонсона, колышутся флаги и цветы, толпа репортёров уводит победителя со стадиона, а Льюис остаётся один. Его растерянный, почти детский взгляд пронзил меня. Несколько дней я ходил подавленный и всё думал, как тяжело ему, должно быть. Я не хотел видеть повтор забега, не хотел слышать разговоров о нём и даже ревновал Джонсона к Льюису. Я убеждал себя, что Льюис всё равно лучший, — разумеется, безуспешно. Кажется, я был опустошён сильнее самого Льюиса. Странно, не правда ли? Со стороны это могло выглядеть безумием. Я долго искал причину. Разбился прекрасный кумир? Но тогда, немного посетовав, я мог бы восхититься Джонсоном: его мастерство не уступало мастерству Льюиса. Слишком сильна моя ностальгия, слишком консервативна душа? Но я прекрасно понимаю: появление нового победителя — повод для радости. Мне жаль, что Льюис плохо выступил? Нет, 9,92 секунды были его личным рекордом. Так в чём же дело? Наконец я понял: я увидел несчастье того, кого считал «самым счастливым человеком». Растерянность Льюиса разрушила само моё представление о таком счастье. Бог никому не присваивает звание самого счастливого: перед желанием каждого Он оставляет вечную дистанцию и каждому справедливо назначает предел. Если человек не находит способа превзойти собственные ограничения… Если понять природу счастья, то неспособность Ши Тешэна бегать и неспособность Льюиса бежать ещё быстрее равнозначны: обе становятся источником разочарования и боли. Не понимай Льюис этого, в тот полдень он, пожалуй, был бы самым несчастным человеком на земле.

На следующий день после финала стометровки Льюис прыгнул в длину на 8,72 метра. Он был великолепен. Похоже, он всё понимал: олимпийский огонь горит не ради победы одного человека над другим, а ради возможности явить богам неукротимый дух человечества. Предопределённые пределы могут существовать вечно, но столь же вечен дух, бросающий им вызов. Я не берусь утверждать, что Льюис думал именно так, но хочу в это верить. Такого Льюиса я глубоко уважаю и люблю.

Значит, мою мечту нужно пересмотреть. По крайней мере, я уже не готов обменять всё, чему научился, на тренированное тело, рост выше 1,9 метра и результат 9,79 или даже 9,69 секунды. Причина проста: не хочется в каком-нибудь полудне следующей жизни оказаться самым несчастным человеком. Даже 9,59 секунды всё равно обозначат предел. Я мечтаю и о сильном теле, и о душе, понимающей смысл жизни. Первое можно получить как дар Божий, второе обретается через бесчисленные испытания. Как же устроить мечту так, чтобы в ней было и то и другое? Не спрашивайте: «А если придётся выбирать?» Не надо. В жизни человеку необходима прекрасная мечта.

Позже выяснилось, что результат Джонсона — 9,79 секунды — был достигнут с помощью допинга. Что тут скажешь? В газете я прочёл слова жителей его родного города на Ямайке: «Мы с радостью примем Джонсона, когда бы он ни вернулся. Какую бы ошибку он ни совершил, он всё равно сын Ямайки». Эти слова глубоко меня тронули. Разве души, получившие рану, не заслуживают ещё большего сострадания и любви, чем израненные тела?

Когда мне был двадцать один год

В неврологическом отделении больницы «Дружба» было двенадцать палат. Если не считать палат № 1 и 2, я успел побывать во всех остальных десяти. Гордиться тут, конечно, нечем. По моему опыту, даже самые заносчивые люди, очутившись на больничной койке, быстро становятся смиренными. Палаты 1 и 2 были реанимационными — оттуда до небес один шаг. Бог решил, что мне ещё рано там задерживаться.

Девятнадцать лет назад отец впервые помог мне войти в эту больницу. Тогда я ещё мог ходить, но каждый шаг давался с трудом и причинял мучительную боль. В тот день я решил: либо выздоровею, либо умру — в таком состоянии отсюда больше не выйду.

Стоял полдень. Кроме приглушённого храпа больных, в палате слышались лишь лёгкие шаги медсестёр. Всё вокруг было белым, в солнечных лучах стоял запах лекарств. Как верующий, входящий в храм, я ощутил прилив надежды. Женщина-врач проводила меня в палату № 10, наклонилась и тихо спросила на ухо: «Вы обедали?» Я ответил вопросом: «Как вы думаете, мою болезнь ещё можно вылечить?» Она улыбнулась. Я не помню её слов, но помню, как после них немного разгладилось тревожное лицо отца. Когда врач лёгкой походкой вышла из палаты, у меня навсегда осталось предубеждение: женщины особенно созданы для врачебного дела, а белый халат — самая изящная их одежда.

Это было на следующий день после моего двадцать первого дня рождения. Я ничего не понимал ни в медицине, ни в судьбе и не представлял, насколько тяжёлым бывает поражение спинного мозга. Устроившись поудобнее, я крепко уснул. Думал: десять дней, месяц, ну пусть даже три месяца — и вернусь к прежней жизни. Так же считали одноклассники, с которыми меня когда-то отправили в деревню: навещая меня, они приносили целые стопки книг.

В палате № 10 стояло шесть коек; моя была шестой. На пятой лежал крестьянин, с нетерпением ожидавший выписки. «Одна койка стоит 1,15 юаня в день — сам посчитай», — говорил он. «Разве эта смертельная болезнь стоит таких денег?» — отзывался больной с третьей койки. «Ну вот, уже сдался! “Умру, умру” — какой же ты пессимист». Старик с четвёртой койки возражал: «Нет-нет, председатель Мао говорил: раз уж пришёл — оставайся и используй время с пользой». Крестьянин улыбнулся мне, но сказал остальным: «У вас-то у всех лечение за государственный счёт». Он знал, что я по-прежнему числился среди бедных и низших середняков. Больной на первой койке молчал: как только к нему вернётся речь, его можно будет выписывать. На второй лежал важный человек, одним видом внушавший окружающим почтение. Он благополучно забыл все существительные — даже собственное имя. В его речи всё превращалось в «это» и «то», поэтому, рассказывая о самых громких событиях, он не мог объяснить, кто именно их совершил. Старик с четвёртой койки шутил: «Очень удобно — никого не обидишь».

Я промолчал. Короткое чувство облегчения тут же исчезло. За койку — больше юаня в день — платили из зарплаты родителей; лекарства и питание, ещё несколько юаней ежедневно, — тоже. Из-за моего лечения семья уже погрязла в долгах. Я сразу подумал о словах крестьянина: когда же выпишут меня? Пришлось разжать стиснутый кулак и напомнить себе: это больница, не дом. Здесь никто не станет терпеть моих вспышек; если я что-нибудь разобью, расплачиваться опять придётся родителям. К счастью, рядом лежали книги. Немного успокоившись, я углубился в чтение. Хорошо, пусть три месяца! Я наивно согласился на этот срок.