Протокол Эльдорадо
- -
- 100%
- +
Книга первая. Последняя капля
Глава первая
В которой контрафакта нет, а контрафактом живут
В две тысячи сто двадцать первом году, при Галактической Сертификации и Едином Протоколе Безопасности, контрафактного топлива в обитаемой Вселенной, как сообщала корпоративная сеть, не осталось ни капли. Каждый бак теперь знал, что в нём налито, и каждая струя плазмы при горении честно докладывала бортовому ИскИну свой состав, происхождение и номер лицензии, а тот докладывал дальше — на серверы Корпорации, где всё это сверялось с реестром за одну сороковую секунды.
Это была официальная версия.
Топливом, между тем, продолжали разбавлять, бодяжить, подкрашивать и выдавать одно за другое — как разбавляют вино, молоко и оливковое масло с тех самых пор, как ими торгуют. Человечество вынесло заправки на орбиты газовых гигантов, научилось переливать изотопы через половину Галактики и выправлять бумаги каждому отдельному грамму — а отучить себя от тихой радости долить в дорогое дешёвого так и не сумело. Вопрос оставался один: сумеет ли дешёвое сойти за дорогое.
На станции Сильвестр-7 за то, чтобы сходило, отвечал человек по имени Вася — и, в сущности, больше никто.
Сама станция официально звалась орбитальным топливно-транзитным комплексом, а по-людски — Развязкой, потому что когда-то, при первых хозяевах, и была просто развязкой грузовых маршрутов на дальнем плече к Нептуну. С тех пор к ней приросло всё, что прирастает к месту, где останавливаются усталые люди с деньгами: топливный терминал размером с небольшую луну, ремонтный док, три гостиницы убывающей честности, игорный зал, кабак и второй кабак — для тех, кому в первом уже не наливают в долг. А поверх всего этого хозяйства вилось облако мелких личностей, которые ничего не строили и ничем не владели, а просто жили на станции, как живёт на крупной рыбе мелкая, но совершенно необходимая ей рыба-прилипала.
Вася был лучшей прилипалой Развязки.
Враньё было у Васи не ремеслом даже, а чем-то вроде дыхания — невольным и постоянным. Он привирал не одной Корпорации да заезжим капитанам, которых надувать сам бог велел, но и своим, и приятелям, и вовсе без корысти, для одной красоты, потому что голая правда казалась ему чем-то почти неприличным. На Развязке его за это не корили, а просто держали ухо востро: Васю любили, Васе наливали, но кошелька при нём не забывали, и даже Лазарь, души в нём не чаявший, в долг ему не давал — не из жадности, а чтоб не вводить человека в искушение.
По бумагам он значился вольным наладчиком — это такая профессия, которой нет, но без которой не обойтись. К терминалу он приписан не был, дока не держал, изотопов не качал и ни в одном реестре не упоминался, кроме штрафного. Зато стоило капитану заявиться с дешёвым палёным топливом в баке и надеждой проскочить сертифицированную трассу, где на въезде досмотр нюхает выхлоп и при первом подозрении глушит двигатели «ради сохранения гарантии», — и капитан шёл искать Васю. Вася находился.
Вся его профессия помещалась в нагрудном кармане — пузырёк мутноватой жидкости с напёрсток, заткнутый разбухшей деревянной пробкой. Три капли в бак, и грошовая плазма принималась светить так благородно, так породисто, с такими ровными фирменными метками, что досмотр умилялся и пропускал борт, как родного. Что именно он капает в чужие баки, не знал никто — включая, по чести говоря, самого Васю: рецепт достался ему от предшественника заодно с долгами и репутацией, а вникать в химию Вася полагал делом лишним, как полагает лишним вникать в анатомию курицы человек, торгующий яйцами.
И вот что важно понять про Васю прежде всего остального: вором он себя не считал — и не притворялся, а искренне не считал. Воры, по его твёрдому убеждению, сидели наверху: это они выдумали брать с живого человека деньги за невидимую метку в дыму, это они объявили честное палёное топливо «несертифицированным» и заставили полгалактики переплачивать за ту же самую энергию с фирменной наклейкой. А Вася — Вася просто пристроился. Нашёл в чужом заборе щель, сел в неё и сидел тихо, никому особо не мешая и беря по-божески. По его внутреннему уложению это было не воровство, а здравомыслие, и дурак тот, кто до щели не додумался, а додумавшись — постеснялся в неё сесть.
Делянка была его. Выслуженная. Честно занятая — тем, что он первым сообразил её занять.
Дурные вести на Развязке разносил Лазарь — не по злому умыслу, а по роду занятий: кабатчик первым узнаёт всё и первым же соображает, как на узнанном заработать. Заведение его, без вывески и без названия, помещалось в бывшем складском отсеке и держалось на одной синей лампе над входом: кому надо, тот знал, что синяя лампа — это Лазарь. Внутри пахло пережжённым синтетическим жиром и грошовым куревом, под низким сводом висел сизый слой дыма, ровный, как порода в разрезе, а сам хозяин — тощий, желтолицый, с руками в застарелых ожогах, памяти о двадцати годах у корабельного камбуза, откуда его в конце концов списали за длинный язык, — протирал стакан тряпкой, которая пачкала надёжнее, чем мыла. Стакан был чист давно. Тряпка возила по нему просто для порядка, пока единственный живой глаз Лазаря обмерял вошедшего.
Вася вошёл сытый и довольный, с фишками капитана Жмыха, ещё тёплыми в кармане, и сел на своё место — у стойки, спиной к стене, лицом к двери, как садятся люди, которым важно видеть, кто входит.
— Тебе как обычно или сегодня по случаю? — спросил Лазарь, не поднимая глаз от стакана. И, не дожидаясь, чем Вася разживётся, выложил то, ради чего поманил его взглядом ещё от порога: — Комиссия к нам идёт, Вася. С самого верха. Узел переписывать набело — по всем бумагам, с выравниванием цен. На той неделе стыкуются.
Вася поставил кружку на стойку очень бережно — так ставят полное, боясь расплескать, хотя кружка была ещё пуста. Лицо его не сделало ничего; годы ремесла не велят лицу делать что-либо при чужих. А под рёбрами в это время сытый, обжитой, понятный мир качнулся и пополз вниз, как ползёт груз с накренившейся палубы — медленно, потом сразу.
Потому что комиссия с бумагами означала порядок, а порядок означал, что трубу, у которой Вася кормился двенадцать лет, вычистят, перемерят, оклеят ярлыками и подпустят к ней одних обладателей ярлыка. Человеку из щели в прямой, прозрачной, безупречно сертифицированной трубе места не полагалось вовсе. Запрет Васю кормил — Вася на запретах и жил. Убивало его другое.
Убивал его порядок.
Глава вторая
В которой Развязка ждёт начальство
Неделя до стыковки прошла на Развязке так, как проходит всякое ожидание начальства: все деятельно готовились, то есть нервничали и портили настроение друг другу.
Хозяин топливного терминала, Поликарп Поликарпович — человек таких объёмов, что в дверной проём входил по частям, и с голосом, под который удобно объявлять мобилизацию, — заперся в пультовой и сочинял речь вслух, на весь ярус. Сквозь переборку прорывались обрывки — про независимость, про то, что Развязка поила и грела этот рукав Галактики, когда никакой Корпорации и в проекте не было, и что он, Поликарп, скорее заварит все вентили разом, чем ляжет под корпоративную наклейку. Речь набирала мощь и величие. Мешало ей одно: всякий, кто хоть раз видел, как Поликарп торгуется за поставку прокладок, понимал, что хозяин уже прикинул, почём пойдёт его доля, и сочиняет не манифест, а рекламный проспект — чтобы продаться подороже и под овацию.
Хозяин ремонтного дока, сухой и быстрый армянин, известный на станции как Тертый, речей не сочинял — он считал. Доку сертификация сулила лицензионные поставки, калибровочные таблицы и поток клиентов, которых сейчас распугивал серый Васин статус станции, и Тертый, не дожидаясь, успел дважды наведаться к причалу с фирменным значком и трижды пересчитать, во сколько обойдётся отказ. Хозяин гостиницы радовался ровно наполовину и оттого ходил скособоченным. И только Лазарь не радовался вовсе — а потому единственный на всей станции сохранял свежую голову.
Вася же всю неделю ходил и слушал.
Это он умел, как никто: ходить и слушать, оставаясь невидимым, по праву прилипалы. К пятнице он знал положение дел лучше самой комиссии, которая ещё только тащилась к станции на казённой тяге, и знание это его не печалило и не пугало, а раззадоривало, потому что за всеми воплями про независимость и ужасами про выравнивание цен Вася разглядел одну простую и сладкую вещь — большие деньги. От них у него, как у старого пойнтера над стойкой, повело верхнюю губу.
Складывалось у него так. Корпорация едет давить станцию и заводить сюда свою фирменную метку. А метка — это что? Метка — это присадка, та же невидимая добавка, что заставляет плазму светить как надо. Выходит, Корпорация двенадцать лет торгует ровно тем же, чем торгует Вася, — только оптом и с лицензией. А раз ремесло одно и разнятся лишь объёмы, то к большому промыслу не грех пристроить малый: показать большому человеку из комиссии, что вот, дескать, имеется на станции скромный умелец, делающий ту же магию даром, без серверов, без реестров, в кармане, в детском пузырьке, — и большой человек, если не дурак, сыщет умельцу тёплый угол в новой, расчерченной по линейке жизни.
С этим открытием Вася и пришёл к Лазарю — не таясь, потому что от собственной хитрости его распирало, а распёртому таиться невмочь.
— Я к нему сам пойду, — объявил он, усаживаясь. — По-хорошему. Своему человеку всегда можно занести, а этот, нутром чую, свой.
Лазарь долил ему, посмотрел поверх стакана и отозвался не сразу.
— В позапрошлую навигацию заходил сюда один. Тоже свой, тоже нутром чуял. Понёс наверх большому человеку контрабандный маршрут — выгодно подсказать, доля малая. Большой человек маршрут взял, спасибо сказал, а подсказчика сдал патрулю в тот же час: чтобы не оставалось свидетеля, который тоже нутром чует.
— Так то дурак, — не смутился Вася. — А я двенадцать лет на этой трубе и ни разу не попался. Меня съесть — это, Лазарь, талант надо.
— Талант к тебе и едет, между прочим, — отозвался кабатчик и отвернулся к следующему стакану.
Останавливать Васю в азарте было то же, что заворачивать вентиль Поликарпа голыми руками, и Лазарь руки поберёг.
Глава третья
В которой прибывает господин Куница
Эмиссар Корпорации прибыл точно по расписанию, и это было первое, что Васе в нём не понравилось.
На Развязке по расписанию не прибывал никто и ничто. Грузовозы опаздывали на сутки и оправдывались магнитными бурями; пассажирские борта приходили раньше срока и стояли, потому что их не ждали; сама комиссия, по последним слухам из второго кабака, должна была застрять у Сатурна ещё на неделю. Точность здесь считалась не добродетелью, а дурным знаком — так, минута в минуту, приходят лишь те, за кем стоит система, не прощающая опозданий ни себе, ни другим. Когда белый корабль эмиссара мягко вошёл в горловину и завис над причалом, не качнувшись и не чихнув, на палубе сделалось тихо: даже грузчики, даже мальчишка-посыльный, даже торговка пирожками — все смотрели вверх, и в этом молчании было больше почтения, чем во всех будущих Поликарповых речах.
Корабль был отвратительно чист. Ни пятна копоти на дюзах, ни шрама на обшивке, ни одной из тех вмятин, которыми честный космос метит всякого, кто в нём поработал. Рядом с ободранными бортами Развязки, со «Звездой Поволжья», подпёртой домкратом, и сухогрузом, до сих пор пахнущим рыбой, он смотрелся как доктор в стерильном халате, забредший по ошибке в палату, где давно махнули рукой и на гигиену, и на больных.
Под стать кораблю сошёл и хозяин. Ступив на палубу Развязки, он первым делом достал из рукава тонкую салфетку и протёр ладонь — ту, которой коснулся поручня трапа, — протёр тщательно, без брезгливой гримасы, буднично, как протирают руки люди, делающие это по сто раз на дню и уже не замечающие. Воздух станции — ту смесь перегретого металла, чужого пота и синтетической гари, которой Развязка дышала и гордилась, — он обонял с коротким вежливым неудовольствием, словно ему подали несвежее, а скандалить не позволяло воспитание. Из корабля за ним вынесли и поставили у ног дорожный фильтр-кубик, тихо засипевший, очищая вокруг гостя пятачок приличного воздуха.
Из корабля вышел один человек — и этим одним всё и ограничилось.
Вася ждал свиту, охрану, хоть кого-то, — а гость прибыл сам-друг с чемоданчиком и фильтром, и это Васю не успокоило, а насторожило пуще прежнего: с охраной приходят те, кому есть чего бояться, а в одиночку сходит тот, за кем и так стоит столько, что бояться смешно. Эмиссар оглядел станцию не торопясь. И тут Вася, торчавший в толпе встречающих с лицом честнейшего из бездельников, успокоился разом, потому что эмиссара узнал — не лицо, лицо он видел впервые, а породу.
Звали его господин Куница, и господин Куница был жулик.
Не Васиного полёта — выше, чище, дороже, в комбинезоне с фирменным кантом, с нейровизором последней модели и значком сертифицированного аудитора первого класса на отвороте; но порода проступала сквозь весь этот лоск так же ясно, как у Васи сквозь его трудовую серость. Выдал её один взгляд, которым Куница обвёл Развязку. Принципиальный ревизор оглядывает объект, отыскивая, к чему придраться. Куница оглядел станцию так, как оглядывает накрытый чужой стол человек, прикидывающий, что отсюда удобнее унести и насколько сытно ему за это будет, — и Вася, годами читавший такие взгляды у заливной горловины, прочёл этот с одного раза.
Куница приехал не идею насаждать. Куница приехал сделать на сертификации карьеру, а по дороге к карьере — кое-что и для себя.
От этого открытия Васю обдало почти родственным теплом. Со своим всегда сговоришься; со своим общий язык — язык доли, отката и понятого без слов интереса; идейному пришлось бы что-то доказывать, а это морока. Вася уже примеривался, с какого боку подкатиться, когда гость, скользнув по толпе равнодушным взглядом, на четверть секунды задержал его на неприметной фигуре в кепке на затылке — и тут же отвёл, как отводят от пустого места.
Но Вася эту четверть секунды поймал. И похолодел: точно таким взглядом он сам только что обмерял Куницу — и точно так же отвёл, решив, что добыча в руках.
Через всю палубу два жулика разного калибра разглядели друг друга и в одну секунду понадеялись друг друга съесть.
Первые два дня Куница станцию не трогал — присматривался. Он обходил владения с нейровизором в одной руке и салфеткой в другой, мерил всё подряд: толщину переборок на терминале, срок поверки насосов в доке, чистоту в гостиничных коридорах, — мерил молча, аккуратно, занося цифры в беззвучные столбцы и не прикасаясь к местному ничем, кроме затянутых в перчатку пальцев. От этого молчаливого, брезгливого обмера станции делалось тревожнее, чем от любого крика. Поликарп, не утерпев, выкатил свою речь про независимость на день раньше срока, выкатил с порога, едва Куница ступил на терминал, — и речь, рассчитанная на бурю и овацию, ушла в пустоту: гость выслушал, кивнул, занёс что-то в нейровизор и спросил дату последней замены теплоносителя. Поликарп сдулся, как проколотый шар, и до субботы речей больше не сочинял. Тертый, напротив, вертелся вокруг гостя ужом, носил ему калибровочные таблицы и намекал на готовность к сотрудничеству самому широкому. Гостинщик навёл в вестибюле лоск, какого тот не видал с открытия. Вся станция, словом, или пыжилась, или лебезила, и только один человек на Развязке к дорогому гостю не подошёл ни разу.
Вася знал цену набиванию. Прилипала, которая сама лезет к крупной рыбе, кончает на крючке у первой же чайки; уважающая себя прилипала ждёт, пока рыба сама не почувствует, что без прилипалы ей свербит. И потому Вася к Кунице не совался, а вместо того пустил по станции — осторожно, через верных людей — слушок наоборот, не во вред себе, а в пользу: что есть, дескать, на Развязке один скромный человек, без которого тут отродясь ни один борт в трассу не уходил, и что человек этот всё может, да только гордый, сам не придёт. Слушок этот, поплутав сутки по причалам и кабакам, лёг ровно туда, куда Вася его и направлял, — в дорожный нейровизор господина Куницы, привыкшего слушать станции внимательнее, чем те думали. И на третий день клюнуло.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.