Протокол Эльдорадо

Глава первая

В которой контрафакта нет, а контрафактом живут

В две тысячи сто двадцать первом году, при Галактической Сертификации и Едином Протоколе Безопасности, контрафактного топлива в обитаемой Вселенной, как сообщала корпоративная сеть, не осталось ни капли. Каждый бак теперь знал, что в нём налито, и каждая струя плазмы при горении честно докладывала бортовому ИскИну свой состав, происхождение и номер лицензии, а тот докладывал дальше — на серверы Корпорации, где всё это сверялось с реестром за одну сороковую секунды.

Это была официальная версия.

Топливом, между тем, продолжали разбавлять, бодяжить, подкрашивать и выдавать одно за другое — как мухлюют с вином, молоком и оливковым маслом с тех самых пор, как ими торгуют. Человечество вынесло заправки на орбиты газовых гигантов, научилось переливать изотопы через половину Галактики и выправлять бумаги каждому отдельному грамму — а отучить себя от тихой радости долить в марочное грошового так и не сумело. Вопрос оставался один: сумеет ли дешёвое сойти за дорогое.

На станции Сильвестр-7 за то, чтобы сходило, отвечал человек по имени Вася — и, в сущности, больше никто.

Сама станция официально звалась орбитальным топливно-транзитным комплексом, а по-людски — Развязкой: когда-то, при первых хозяевах, через неё шли грузовые маршруты на дальних подступах к Нептуну, с того и повелось. С тех пор к ней наросло всё, что облепляет место, где останавливаются усталые люди с деньгами: топливный терминал размером с небольшую луну, ремонтный док, три гостиницы убывающей честности, игорный зал, кабак и второй кабак — для тех, кому в первом уже не наливают в долг. А поверх всего этого хозяйства вилось облако мелкого люда, который ничего не строил и ничем не владел, а просто жил при станции, как сидит на крупной рыбе мелкая, но совершенно необходимая ей прилипала.

Вася был лучшей прилипалой Развязки.

Враньё было у Васи не ремеслом даже, а чем-то вроде дыхания — невольным и постоянным. Он привирал не одной Корпорации да заезжим капитанам, которых надувать сам бог велел, но и своим, и приятелям, и вовсе без корысти, для одной красоты, потому что голая правда казалась ему чем-то почти неприличным. На Развязке его за это не корили, а просто держали ухо востро: Васю любили, Васе наливали, но кошелька при нём не забывали, и даже Лазарь, души в нём не чаявший, в долг ему не давал — не из жадности, а чтоб не вводить человека в искушение.

По бумагам он значился вольным стрелком — это такая профессия, которой нет, но без которой не обойтись. К терминалу он приписан не был, дока не держал, изотопов не качал и ни в одном реестре не упоминался, кроме штрафного. Зато стоило капитану заявиться с дешёвым палёным топливом в баке и надеждой проскочить сертифицированную трассу, где на въезде досмотр нюхает выхлоп и при первом подозрении глушит двигатели «ради сохранения гарантии», — и капитан шёл искать Васю. Вася находился.

Вся его профессия помещалась в нагрудном кармане — пузырёк мутноватой жидкости с напёрсток, заткнутый разбухшей деревянной пробкой. Три капли в бак, и грошовая плазма принималась светить так благородно, так породисто, с такими фирменными метками, что досмотр умилялся и пропускал борт, как родного. Что именно он капает в чужие баки, не знал никто — включая, по чести говоря, самого Васю: рецепт достался ему от предшественника заодно с долгами и репутацией, а вникать в химию Вася полагал делом лишним, как полагает лишней анатомию курицы человек, торгующий яйцами.

Вором он себя не считал — и не притворялся, а искренне не считал. Жулики, по его твёрдому убеждению, сидели наверху: это они выдумали брать с живого человека деньги за невидимую метку в дыму, это они объявили честное палёное топливо «несертифицированным» и заставили полгалактики переплачивать за ту же самую энергию — за казённую наклейку. А Вася — Вася просто пристроился. Нашёл в чужом заборе щель, сел в неё и сидел тихо, никому не мешая и беря по-божески. По его внутреннему уложению это было не воровство, а здравомыслие, и дурак тот, кто до щели не додумался, а додумавшись — постеснялся в неё сесть.

Делянка была его. Выслуженная. Честно взятая — тем, что он первым сообразил её занять.

Дурные вести на Развязке разносил Лазарь — не по злому умыслу, а по роду занятий: кабатчик первым узнаёт всё и первым же смекает, как на этом заработать. Заведение его, без вывески и без названия, помещалось в бывшем складском отсеке и держалось на одной синей лампе над входом: кому надо, тот знал, что синяя лампа — это Лазарь. Внутри пахло пережжённым синтетическим жиром и грошовым куревом, под низким сводом висел сизый слой дыма, ровный, как порода в разрезе, а сам хозяин — тощий, желтолицый, с руками в застарелых ожогах, памяти о двадцати годах у корабельного камбуза, откуда его в конце концов списали за длинный язык, — протирал стакан тряпкой, которая пачкала надёжнее, чем мыла. Чист он был давно — возили по нему просто для порядка, пока единственный живой глаз Лазаря обмерял вошедшего.