Чистые сердцем

Глава 3. Сибирь 1905 год.

Первый солнечный луч, бледный и холодный, пробился в окно кабинета и упал на голову Алексея, дремавшего за отцовским столом. Он вздрогнул и поднял голову. Перед ним, аккуратно переписанная начисто, лежала смета. В воздухе витали запахи ночи – остывшего воска лампы, чернил и усталости.

Он потянулся, слыша, как хрустят позвонки, и с удовлетворением посмотрел на свою работу. Смета получилась небольшой, но вымученной. Всю ночь ему пришлось перебирать кипу заявок от бригадиров, которые, по старой привычке, старались выпросить втридорога – гвоздей вдвое больше, сукна на десять аршин сверх меры. «Всегда проси в два раза больше, барин потом урежет, но всё равно даст больше, чем надо», – с улыбкой вспомнил Алексей слова отца, учившего его видеть за цифрами эту простую мужицкую хитрость. Он безжалостно вычеркивал лишнее, оставляя лишь необходимое.

Но сложнее всего было добавить то, о чем в заявках не писали, о чём забывали до самой беды. Тут приходилось соображать самому, вспоминая прошлые зимы. Он гордился парой пунктов, которые добавил по собственной догадке.

СМЕТА

НА ЗАКУПКУ МАТЕРИАЛОВ

ДЛЯ ИМЕНИЯ ПАШНОВЫХ.

АВГУСТ 1905 г.

г. ИРКУТСК

Железо скобяное (гвозди, скобы, петли, подковы)

Обоснование: для ремонта инвентаря, телег, упряжи, подковки лошадей перед зимним сезоном.

Стекло оконное, ящик

Обоснование: для остекления рам в жилых и хозяйственных постройках перед наступлением морозов.

Соль поваренная, крупная, 10 мешков

Обоснование: для засола мяса, рыбы и заготовки овощей на зиму.

Мануфактура: сукно плотное, холст, парусина

Обоснование: для пошива и починки рабочей одежды, починки тентов и мешков.

Чугунные запасные части (втулки, шестерни) для молотилки

Обоснование: имеющаяся молотилка стара, зимой при обмолоте зерна возможна поломка. Без запасных частей ремонт затянется, что приведет к потерям.

Колёсная мазь, бочонок

Обоснование: для ухода за тележными осями в зимний период. Без неё колёса будут скрипеть и быстрее изнашиваться на морозе.

Верёвка пеньковая, толстая, бухта

Обоснование: универсальный материал. Может потребоваться для крепления грузов, ремонта сбруи, экстренных нужд в хозяйстве. Часто забывают заказать, а зимой незаменима.

Последние два пункта – колёсная мазь и верёвка – были его личной находкой. Он вспомнил, как прошлой зимой из-за треснувшей оси и скрипа колёс чуть не опоздали с вывозом сена, а верёвка всегда была в дефиците, когда её срочно требовалось найти.

Алексей аккуратно сложил лист. Задача была выполнена. Теперь – к отцу, а потом в дорогу. В Иркутск.

Довольный проделанной работой и предвкушая одобрение отца, Алексей быстро умылся ледяной водой, которая окончательно прогнала сон. Он отдал распоряжения слуге:

– Разбуди Гриньку и Прохора. Передай, чтобы выглядели. Мы в Иркутск едем, в конторах смотреть на нас будут.

Он знал, что отец Матвей уже на ногах. Как и всегда в это утреннее время, опальный священник неспешно прогуливался по двору, его губы беззвучно шептали слова молитвы. Для него это был особый ритуал – встречать восход в движении, когда мир ещё чист и пуст, а душа особенно открыта для разговора с Богом.

На подворье уже кипела работа. К крыльцу подавали дорожный тарантас – транспорт для дальних поездок у дворянства и зажиточных сибиряков. Это был прочный, четырёхколёсный экипаж на рессорах, с крытым кожаным верхом, защищавшим от дождя и пыли. Внутри – просторно, можно было полулежать на мягкой подушке. Тарантас запрягали парой выносливых, крепких лошадей – для долгого пути по сибирским трактам лучшего не придумаешь.

Гриня, всегда шустрый, не прошло и десяти минут после подъема, как он умылся, оделся и уже бегал вокруг экипажа, как юркий инспектор. Он с серьёзным видом проверял, туго ли набита смазкой ступица колёс, крепко ли прикручены оглобли, не протёрта ли кожа верха.

– Всё в порядке, Алексей Васильевич! – отрапортовал он, увидев друга. – До Иркутска доедем как по маслу!

Тем временем Прохор, с сосредоточенным видом настоящего стратега, укладывал в специальный ящик провиант: чёрный хлеб, сало, копчёную рыбу, лук и бочонок с квасом. Он действовал методично и основательно, понимая, что в дороге мелочей не бывает.

Всё было почти готово к отправлению. Оставалось лишь позавтракать, получить одобрение и последние наставления от Василия Петровича.

Стол в столовой был накрыт на пять персон. Василий Петрович, желая сэкономить время, распорядился отдать последние наказы сразу после завтрака. Поели быстро, без лишних разговоров. Когда трапеза подошла к концу, барин отпил последний глоток чая и обвёл всех собравшихся тяжёлым, обстоятельным взглядом.

– Ну, слушайте, – начал он, и в комнате повисла тишина. – Дорога до Иркутска не близкая, а сейчас и вовсе тревожная. По слухам, после всех этих волнений на железных дорогах, по большакам шатается всякий сброд – дезертиры, бродяги. Будьте зорки. Он повернулся к Грине.

– Ты, Григорий, глазастый и лёгкий на подъём. Твоя задача – не тараканов в постоялых дворах считать, а по сторонам смотреть. Заметишь что подозрительное – сразу отцу Матвею или Алексею. Понял?

– Так точно, Василий Петрович! – Гриня выпрямился, на его обычно насмешливом лице читалась полная серьёзность.

Взгляд барина перешёл на Прохора.

– Прохор. Сила твоя – не для драк, а для защиты. Если что, чтобы ни одна сумка с нашим добром не пропала. И чтоб все доехали в целости. Ты – наша крепость.

– Будьте спокойны, барин, – глухим басом отозвался богатырь. – Всё будет в сохранности.

Наконец, Василий Петрович посмотрел на отца Матвея.

– Батюшка, на вас главный расчёт. Вы человек бывалый, грамотный. В конторах поможете Алексею советами, от мошенников убережёте. И чтобы эти два, – он кивнул на Гриньку и Прохора, – без глупостей. Вы за них в ответе.

Отец Матвей молча и с достоинством кивнул, принимая ответственность.

– Всем, кроме Алексея, выйти и проверить, всё ли готово к отъезду! – скомандовал Василий Петрович.

Когда дверь за тремя спутниками закрылась, барин протянул руку.

– Покажи-ка, что у тебя получилось.

Алексей подал свой, аккуратно переписанный лист. Василий Петрович, не говоря ни слова, достал из кармана собственный, испещрённый пометками. Он положил их рядом и начал сверять, водя толстым пальцем по строчкам. Его лицо оставалось непроницаемым. Он видел, что сын безжалостно урезал раздутые заявки бригадиров. А потом его палец замер на последних пунктах – «Колёсная мазь» и «Верёвка пеньковая». Он нахмурился, заглянул в свой лист. Этого в его расчётах не было. Он мысленно представил себе прошлую зиму, сломанную ось телеги и метель за окном, и понял, что сын добавил то, о чём он сам, с его многолетним опытом, забыл.

Внутри у него что-то дрогнуло – гордость, смешанная с удивлением. Но лицо его не дрогнуло. Рано хвалить. Похвала расслабляет.

– Хорошо, – коротко бросил он, откладывая оба листа в сторону. Теперь его взгляд стал тяжёлым и пристальным. – Слушай меня, Алексей. Ты едешь не мальчишкой, а моим представителем. Деньги я не дам – опасно. – Он вынул из стола плотный лист с гербовой печатью и чёткими штемпелями. – Это вексель. Его принимают в конторах иркутских купцов, он обеспечен моим именем.– он протянул ещё одну бумагу, – Вот доверенность. В ней сказано, что ты, Алексей Васильевич Пашнов, действуешь от моего имени и вправе заключать сделки. Покажешь эти бумаги – с тобой будут разговаривать как со мной. Не подведи. Не дай себя обмануть. И помни – за каждой копейкой тут стоит труд наших людей. Понял?

– Понял, батя, – твёрдо ответил Алексей, сжимая в руках бесценные документы. В этот момент он почувствовал всю тяжесть возложенной на него ответственности.

***

Они тронулись в путь. Погода была, как часто бывает в Сибири в августе, прекрасной. Несмотря на раннее утро, солнце уже припекало, хотя в воздухе еще веяло ночной прохладой. Над головой расстилалось голубое небо без единого облачка, словно холст художника.

Тарантас покачивался на рессорах, мерно поскрипывая. Расстояние до Иркутска было не близким – около 60 вёрст. Даже на хороших лошадях и при лёгком грузе путь занимал не менее четырёх часов быстрой езды. Поэтому выехали с рассветом, чтобы успеть к полудню.

Гриня, помня наказ барина, устроился рядом с кучером на облучке и внимательно смотрел по сторонам, пропуская мимо глаз мелькавшие поля, перелески и редкие встречные телеги. Внутри экипажа, на мягких подушках, расположились Алексей, отец Матвей и Прохор, изредка перебрасываясь короткими фразами.

Дорога тянулась неспешно. Прохор, которому в закрытом пространстве тарантаса было душно и тесно, сильнее всех страдал от тряски. Чтобы отвлечься, он робко обратился к отцу Матвею:

– Батюшка, а вы откуда сами будете? Как вышло, что вы оказались у нас?

Отец Матвей, который до этого молча созерцал проплывавшие за окном пейзажи, обернулся. Его глаза, обычно строгие, смягчились.

– А жизнь моя, Прохор, как сибирская река – и быстрая, и извилистая, – начал он, и голос его зазвучал глубоко и размеренно. – Родился я тут, в Сибири. Воспитывала меня в основном бабка. Мать с отцом пропадали на работе – он в шахтах горбатился, она у местного дворянина и в поле, и со скотом управлялась. А бабка моя... знающей слыла. Люди к ней шли, когда болело что-то или душу скорбь мучила. Травы она знала, шептать умела. От неё я многое перенял – и про растения, и про людей.

Все в тарантасе затихли, слушая. Алексей с новым интересом смотрел на своего наставника.

– А потом призвали меня на службу, – продолжил отец Матвей. – На русско-турецкую войну попал, видел я там и кровь, и смерть... Под Плевной ранило меня осколком в ногу. Отправили в госпиталь в Кишинёв. Там я и повстречал её... Прачку из местных. Глаза у неё, как незабудки... – он на мгновение замолк, и в его взгляде мелькает старая боль. – Счастье наше недолгим вышло. Меня признали годным к дальнейшей службе и обратно в полк отправили. – Он тяжело вздохнул. – А в полку том священник новый появился, отец Гермоген. Человек крутого нрава, но справедливый. Помощника у него не было, вот меня, пока на лёгких работах был, к нему и приставили. И пришёлся я ему по душе. Говорил он мне: «Зря, Матвей, ты свою душу на войне губишь, ей другое предназначение дадено». Он-то меня и направил, ходатайствовал, чтобы я в Консисторию пошёл, учиться.

Отец Матвей горько усмехнулся.

– Учился я хорошо, всё схватывал. Но на последнем году выгнали меня. Опалили. За вольнодумство, – он посмотрел на Алексея. – Не мог я молчать, когда видел, что иные священнослужители больше о своём кармане пекутся, чем о душах паствы. Высказал всё как на духу, да не тем людям. Слово моё сочли крамолой.

– А потом вы с батей встретились? – не удержался Алексей.

– А потом, – кивнул отец Матвей. – Твой отец, Алексей, человек дела. Узнал мою историю и говорит: «Сидишь без дела, знаний – море, а толку нет. Поедешь ко мне, сына учить будешь». И взял меня, опального, под своё крыло. За что я ему и служу верой и правдой.

В тарантасе воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком колёс. Каждый из троих слушателей по-своему переосмысливал услышанное, понимая, что перед ними не просто священник, а человек с удивительной и трудной судьбой.

Рассказ отца Матвея заворожил всех, но Прохора больше всего поразила история о его бабке-знахарке. Его доброе лицо просветлело от живейшего любопытства. С детства, проводя время на кухне у матери, он обожал слушать, как поварихи шепчутся о чудесах – о том, как один колдун наслал порчу, а другая бабка смогла её снять, как знахари заговаривали кровь и находили пропажи.

– Батюшка, – не удержался он, – а ваша бабушка... что именно она умела? И всё это... правда что ли? Бывает такое на свете?

Отец Матвей внимательно посмотрел на богатыря, и в его глазах мелькнуло нечто древнее, знающее.

– Умела она многое, Прохор, – тихо ответил он. – Травы знала такие, что могли рану заживить или боль унять, от которой врачи отступались. Шептать умела – не заклинаниями дьявольскими, а старинными словами, от которых на душе светлее становилось и хворь отступала. Людей на ноги ставила, кого «сглазили» или «очумили». И да, сынок, всё это – правда.

Он помолчал, глядя в окно на мелькавшие вершины кедров.

– Остались ещё места в мире, хоть их и мало, где не истреблена эта старая сила. Не книжная, не церковная, а природная, идущая от самой земли. И одно из этих мест, дорогие мои, – это земля, на которой мы живём. Сибирь. И уйти эта сила отсюда – никогда не уйдёт.

Его голос приобрёл пророческую, почти суровую убеждённость.

– Не идёт она супротив Бога нашего, и зла эта сила сама по себе никому не делает. Зло – лишь от людей, из-за грехов их смертных, на которые Господь и указывает нам. Нет, не уйдёт она отсюда. Храниться будет здесь. Хоть через сто, хоть через пятьсот, да хоть через тысячу лет. В тайге неприступной, в горах высоких, да в озёрах глубоких – сохранится.

В тарантасе воцарилась глубокая тишина. Даже Гриня на облучке перестал высматривать опасности и прислушивался, затаив дыхание. Слова отца Матвея, произнесённые с такой непоколебимой верой, казалось, висели в воздухе, наполняя его тайной и древней силой самой Сибири.

Прохор, совершенно восхищённый услышанным и забыв обо всём на свете, воскликнул:

– Дык, может, и Лёшке сила эта поможет? Сны-то его окаянные, чтобы не мучили больше!

Воздух в тарантасе стал густым и тяжёлым. Алексей резко выпрямился, и по его лицу пробежала тень досады. Он посмотрел на Прохора с немым укором – это была их общая с друзьями тайна, но не для посторонних ушей. Гриня с облучка тут же обернулся, встревоженный.

– Ты чего проболтался? – шикнул он на Прохора.

Но богатырь, опомнившись, лишь растерянно развёл руками:

– Да я... я ж не со зла... Переживаю я за него!

Алексей вздохнул. Злость его угасла – он знал, что Прохор не способен на предательство, а его простодушное беспокойство было искренним. И всё же его смущало, что тайна раскрыта. Однако взгляд отца Матвея странным образом успокоил его. В глазах священника не было ни удивления, ни осуждения – лишь глубокая, понимающая ясность.

– Всякому даётся по силе его, – тихо произнёс отец Матвей, глядя на Алексея так, будто видел сквозь него. – И по чистоте его. Одни силы требуют платы, другие... просто есть. Как родник в лесу. Главное – подойти к нему с правильной стороны.

– Не терзайся напрасно, Алексей, – тихо продолжил отец Матвей, и в его голосе звучала не просто снисходительность, а глубокая, умудрённая опытом ясность.

– Или полагаешь, что наставник твой слеп и глух к тому, что в душе ученика творится? Поведай всё по порядку. В делах таких разбираюсь куда лучше вашей троицы, а до Иркутска ещё добрый час пути – успеешь обстоятельно всё изложить.

Алексей помедлил, глядя в спокойные, всепонимающие глаза священника, и наконец кивнул.

– Видите ли, батюшка, сны эти... да и не сны они толком... – начал он, с трудом подбирая слова. – Как будто бытие иное, наяву. Начались они... – он сделал паузу, впервые признаваясь в этом вслух, – после того как матушка моя умерла.

Гриня и Прохор переглянулись – эту часть они слышали впервые.

– И многое через них мне являлось, – продолжил Алексей. – То пожар в амбаре за неделю приснится, то падёж скота... А ещё... – он запнулся, – бывает, когда силы совсем на исходе – на отцовских наказаниях, как дрова рубил или землю пахал до седьмого пота... Вдруг в один миг прилив такой, будто и не работал вовсе. Будто сама земля силу даёт.

– Точно! – не удержался Прохор, хлопнув себя по колену. – Теперь всё сходится! Бывало, упражняемся, а я думаю – всё, барин, потух. Ан нет, вцепится – и не совладать мне, хоть я и сильнее! Сам не раз дивился.

– И я приметил, – тут же включился Гриня, – в движении он тогда меняется. Взгляд будто сквозь тебя смотрит... Я-то думал, это он просто злится...

Алексей смущённо покачал головой:

– Да ладно вам – ересь это всё. Стечение обстоятельств, не более.

Отец Матвей ничего не ответил. Он сидел, откинувшись на подушки, и во взгляде его читалась не разгадка, а новое, куда более глубокое вопрошание. Мудрые глаза священника были полны бездонного, загадочного знания, будто в рассказе Алексея он увидел не ответы, а начало куда более важной тайны.

Их мысли и слова прервал возница, обернувшись к седокам:

– Подъезжаем. Сейчас внимательны будьте – проходимцев много, да слюнтяев. На экипажи кидаются, да молвят на ящиках, нет бы работать шли.

Возница брезгливо махнул рукой в сторону толпы у въезда в город. Действительно, по обочинам дороги стояли группы людей – кто-то с котомками, кто-то просто в изношенной одежде. Некоторые с надеждой смотрели на подъезжающий экипаж, другие что-то горячо обсуждали, жестикулируя. В воздухе витало напряжение – не то тревоги, не то ожидания.

Гриня сразу насторожился, его быстрые глаза забегали, оценивая обстановку. Прохор инстинктивно выпрямился, готовый в любой момент встать на защиту. Даже Алексей забыл о только что обсуждаемых тайнах – перед ним был реальный, полный неопределённости Иркутск.

Глава 4. Сибирь 1905 год.

Иркутск встретил их не просто городским шумом, а настоящей симфонией красок, запахов и звуков. Вся троица, высунувшись из окон тарантаса, смотрела вокруг в немом восхищении.

– Мать честная... – прошептал Прохор, и в его голосе звучал благоговейный ужас перед величием города.

Даже Гриня на время забыл о своей сторожевой роли, его глаза бегали по фасадам, пытаясь охватить необъятное.

Город, несмотря на всю тревожную обстановку в Империи, был прекрасен. Прямые, мощёные улицы расходились от набережной Ангары. Возносились в небо золочёные купола Спасской церкви и величественного Богоявленского собора, сверкавшие на августовском солнце. Чуть поодаль виднелись строгие классические линии Белого дома – резиденции генерал-губернатора, символа имперской власти в Сибири. Повсюду стояли каменные и деревянные особняки купцов-миллионщиков, чьи резные наличники и кованые балконы были настоящими произведениями искусства.

Они проезжали мимо Гостиного двора – огромного, кипящего жизнью торгового центра. Оттуда доносился густой гул голосов, смешанный с ароматами дорогих духов, кожи, чая и пряностей. Здесь, под чугунными аркадами, можно было встретить и важных русских купцов в длинных кафтанах, и хитроумных китайских торговцев с тюками шёлка и фарфора, и бурят в национальных халатах, предлагавших мягкие, как дым, меха соболя и горностая.

Но эта картина процветания имела и свои трещины. Буквально. На некоторых зданиях, особенно старых, виднелись свежезамазанные трещины и заложенные новым кирпичом провалы – немые свидетельства недавнего, июльского землетрясения, потрясшего город. Иркутск пережил его, как герой, выстоявший в бою, – с достоинством, но с неизбежными шрамами.

И повсюду, как тени, сновали те самые «слюнтяи», о которых говорил возница. Кучки людей в поношенной одежде, с горящими недобрым огнём глазами, стояли на углах, что-то выкрикивая, споря, бросая злые взгляды на кареты зажиточных граждан. Они были живым напоминанием о том, что под красивым фасадом имперского благополучия в городе, как и по всей России, зреет глухое недовольство.

Алексей, очарованный красотой Иркутска, смотрел на него с противоречивыми чувствами. Величественные храмы и дворцы говорили о порядке и силе, а эти зияющие трещины на стенах и в человеческих душах – о хрупкости всего этого мира.

Отец Матвей, понимая, что командование операцией все же возглавляет Алексей, спросил его:

– Ну что, сейчас в контору поедем? – Он сделал небольшую паузу, давая Алексею возможность проявить инициативу. – В «Торговый дом Сибирякова», что ли? У них и железо добротное, и ткани с парусиной всегда в наличии.

Алексей, собравшись с мыслями под взглядами спутников, уверенно кивнул:

– Именно так. Сначала едем туда. Если уж закупаться, то у тех, кто себя зарекомендовал. К тому же, – он понизил голос, – с крупной конторой и вексель отеческий будет проще обналичить.