Чистые сердцем

Он выглянул из экипажа и крикнул вознице:

– На Большую улицу, к дому Сибирякова! Знаешь?

– Как не знать, барин! – бодро отозвался кучер, и тарантас, вздымая легкое облачко пыли, покатил по мостовой, оставляя позади шумный рынок и увлекая четверых друзей в гущу деловой жизни сибирской столицы.

Тарантас свернул с главной улицы и вскоре остановился перед внушительным двухэтажным особняком из темно-красного кирпича. Здание украшали белые каменные резные наличники и массивная дубовая дверь с кованой ручкой в виде медвежьей головы. Вывеска с лаконичной надписью «Торговый дом Сибирякова» выглядела на века – прочно и без излишней вычурности, что сразу говорило о деловом стиле хозяина.

Едва экипаж замер, к нему уже спешил приказчик в опрятном сюртуке. Местные слуги, знавшие в лицо возницу от Пашновых, действовали быстро и слаженно.

– От Василия Петровича? – почтительно раскрыл дверцу приказчик. – Милости просим, вас уже ждут.

Сибиряков и впрямь был в отличных деловых отношениях с Пашновым-старшим. Многим купцам работать с барином было одно удовольствие: он платил аккуратно, торговался жёстко, но честно, всегда находя компромисс, выгодный обеим сторонам. А уж о том, чтобы забыть о дне рождения или другом празднике делового партнёра, и речи не шло – Василий Петрович неизменно отсылал в подарок окорока собственного копчения, за которые его имение славилось на всю губернию, и круги выдержанного сыра из молока своих коров.

Приказчик провёл гостей через просторный, выложенный мрамором холл и распахнул дверь в приёмную.

Он предложил гостям чай с пряниками, и отказываться было не только невежливо, но и несвоевременно – с дороги все изрядно проголодались. В ожидании хозяина их проводили в уютную гостевую.

– Придётся немного подождать, – почтительно пояснил приказчик. – Хозяин скоро должен подъехать и обязательно вас примет.

Они с удовольствием устроились в глубоких кожаных креслах. Ароматный чай, заваренный на местных травах, оказался необыкновенным. С первым же глотком будто растворяешься в бескрайнем сибирском просторе: в нос бьёт свежесть горного воздуха, а во рту остаётся терпкое послевкусие таёжных трав и сладковатая нота полевых цветов.

Пока Алексей с отцом Матвеем наслаждались чаем, Гриня с Прохором быстро нашли общий язык со служивым, отвечавшим за охрану грузов Сибирякова. Они с жаром обсуждали новинки оружия: только что принятые на вооружение трёхлинейные винтовки Мосина и новейшие револьверы системы Нагана, которые постепенно приходили на смену устаревшим моделям.

В разгар их оживлённой беседы дверь приоткрылась, и появился приказчик:

– Алексей Васильевич, хозяин будет вас принимать. Прошу.

Алексей кивнул отцу Матвею, приглашая его следовать за собой. Он встал, поправил складки своей дорожной безрукавки и уверенно направился к кабинету Сибирякова.

– Батюшка, – тихо сказал он отцу Матвею на ходу, – прошу вас, запоминайте весь разговор в точности. Но в беседу не вступайте. После будет важно обсудить каждое слово.

Отец Матвей молча кивнул, всем своим видом показывая, что понимает важность момента.

Алексей мысленно повторял отцовские наставления. Как известно, деловая беседа с купцом всегда проходила в три этапа: сначала покупатель озвучивал свои нужды, затем купец называл свою цену, а покупатель – свою. После этого стороны расходились для обсуждения, готовы ли они принять такие условия.

Переступив порог кабинета, Алексей увидел за массивным письменным столом Сибирякова – человека лет пятидесяти, с окладистой бородой и цепким, оценивающим взглядом.

Первым поздоровался Алексей, сделав почтительный поклон:

– Здравствуйте, Пётр Семёнович! Отец передаёт вам свой поклон и наилучшие пожелания.

В ответ Сибиряков, не вставая из-за стола, кивнул с лёгкой снисходительной улыбкой:

– Здравствуй, Алексей, рад видеть тебя таким возмужавшим. – В его голосе явственно слышалось, что он по-прежнему обращается с ним как с мальчишкой. – Отцу тоже передавай привет. Как его здоровье?

– Благодарю, Пётр Семёнович, отец в полном здравии, – учтиво ответил Алексей.

В этот момент взгляд Сибирякова перешёл на отца Матвея, и его лицо озарилось искренней радостью:

– Ооо, батюшка! Рад вас видеть! Не могу не доложить – та мазь, что вы тогда посоветовали втирать в спину, мне невероятно помогла! Хожу теперь без прежней боли, прямо молодым себя чувствую!

Отец Матвей склонил голову, его лицо сохраняло спокойное достоинство:

– Не стоит благодарности, Пётр Семёнович. Делиться знаниями, чтобы облегчить страдания ближнего – ответственность каждого христианина.

– Да-да, ну что же, приступим, присаживайтесь, – предложил Сибиряков, жестом указывая на кресла.

Партнёры устроились в глубоких кожаных креслах, и Алексей чётко начал перечислять необходимые материалы из своей сметы. По мере того как звучал каждый пункт, Сибиряков начинал рыться в своих записных книгах, бормоча что-то под нос и разводя руками.

– Железо скобяное... – говорил Алексей.

– Ох, с железом сейчас напряжёнка, – тут же отзывался купец, листая страницы. – С Урала поставки задерживают, на складе остатки... больше пяти пудов предложить не могу.

– Стекло оконное...

– Со стеклом и вовсе беда! – Сибиряков сокрушённо качал головой. – После землетрясения все стекольные заводы работают на восстановление города. Цены взлетели, да и качество нынче не то...

– Соль...

– Соль-то есть, но партия мелкая попалась, не первого сорта. Придётся делать скидку на качество, потому и цена ниже не может быть...

Почти по каждому товару купец находил причину либо ограничить количество, либо оправдать завышенную цену, искусственно создавая ощущение дефицита и сложностей с поставками. Он явно рассчитывал, что молодой и неопытный Алексей растеряется и примет его условия.

Алексей сразу понял этот тонкий психологический ход купца. В его памяти всплыли яркие картины: они ведь только что проезжали мимо рынка, где он ясно видел у одного из поставщиков аккуратные пирамиды из мешков с солью первого сорта – крупной, чистой, идеальной для засолки. Значит, соль была, а Сибиряков просто пытался выдать залежавшийся товар. Такая соль второго сорта, слежавшаяся в камень, годилась разве что для посыпки обледеневших дворов или для выделки кож, но никак не для засолки продуктов – в бочках она растворится неравномерно, часть припасов протухнет, а это верные убытки для хозяйства.

И по каждому материалу в голове Алексея тут же находилась своя зацепка:

Стекло оконное – Сибиряков жаловался на землетрясение и дороговизну. Но Алексей вспомнил, как мимо них на улице спокойно проехала подвода с ящиками, на которых было ясно написано «Стеклянный завод Акулова» – значит, поставки шли.

Железо скобяное – купец говорил о проблемах с Уралом. Но ведь всего пару недель назад отец получал письмо от компаньона, где тот писал о новых выгодных партиях металла как раз из тех краёв.

Мануфактура – Сибиряков вздыхал о подорожании хлопка. Однако Алексей заметил на том же рынке горы тканей по вполне разумным ценам.

Каждое «оправдание» купца наталкивалось на живое, только что увиденное доказательство обратного. Сибиряков явно проверял его на прочность, рассчитывая на юношескую неопытность. Но Алексей, воспитанный отцом и самой жизнью в имении, видел эту игру как на ладони. Он не поддался на провокацию, лишь внимательно слушал, и в его глазах читалась не растерянность, а спокойная, аналитическая ясность.

Алексей понял, что прямо обвинить давнего партнёра отца в нечестности – значит разрушить все отношения. Хотя ему куда ближе была прямая простота обычного люда, здесь требовался иной подход.

Он сделал паузу и мягко, почти задушевно спросил:

– Пётр Семёнович, скажите, а сколько лет вы уже работаете с моим отцом?

Вопрос прозвучал неожиданно. Сибиряков на мгновение смутился, но тут же подобранно ответил:

– Да уж лет пятнадцать, если не больше... – в его голосе зазвучали ностальгические нотки.

– И за все эти годы, – продолжил Алексей с лёгкой улыбкой, – случалось ли, чтобы отец задерживал платёж или пытался сбить цену больше разумного?

– Что вы, Алексей Васильевич, ваш батюшка всегда был образцом честности! – купец даже рукой взмахнул, словно отгоняя саму мысль о таком.

– А часто ли он отправлял вам свои окорока и сыры просто так, без всякого повода? – Алексей смотрел прямо и открыто.

Сибиряков замялся, почувствовав ловушку:

– Ну... как же... регулярно... – пробормотал он, понимая, что эти подарки были жестом доброй воли, а не частью сделки.

– И скажите, Пётр Семёнович, – голос Алексея стал чуть тише, но не потерял твёрдости, – разве такие отношения, построенные на годах уважения и взаимной выгоды, стоят того, чтобы рисковать ими из-за одной сделки?

Четвёртый вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Сибиряков откашлялся, его уверенность пошатнулась. Юноша оказался куда опаснее, чем он предполагал – не грубой силой, а тонким пониманием человеческой природы.

Алексей чувствовал, что задал достаточно неудобных вопросов. Пора было сменить тактику. Он мягко улыбнулся, и его взгляд наполнился искренним восхищением.

– Пётр Семёнович, вы знаете, я с детства помню, как отец постоянно хвалил ваш подход к делу. – голос Алексея звучал тепло и непринуждённо. – Как он восхищался тем, насколько аккуратно упакованы ваши материалы, как всё всегда доходило в идеальной сохранности. А помните, в прошлом году вы вернули сдачу – не просто монеты, а в аккуратном конверте, с точным расчётом до копейки? Отец тогда сказал: «Вот это настоящий купец, ему можно доверять с закрытыми глазами».

Алексей видел, как напряжение в плечах Сибирякова начало постепенно спадать. Купец даже слегка выпрямился, и в его глазах загорелся огонёк профессиональной гордости.

– Василий Петрович всегда был ко мне щедр на доброе слово, – с достоинством ответил Сибиряков, но уже без прежней снисходительности.

– Именно поэтому я и пришёл к вам в первую очередь, – продолжал Алексей, ловко связывая комплимент с делом.

– Отец учил меня: если хочешь быть уверен в качестве и точности – иди к Сибирякову. И пусть сейчас на рынке есть предложения и подешевле, – он сделал небольшой акцент на последнем слове, – но надёжность и честное партнёрство дороже сиюминутной выгоды.

Этот ход был тонким и точным: Алексей дал понять, что осведомлён о рыночной ситуации, но сознательно выбирает Сибирякова благодаря его репутации. Теперь купец оказывался в положении, где ему нужно было оправдать это доверие – уже не как мальчишке, а как сознательному продолжателю дела отца.

Алексей сделал небольшую паузу, давая Сибирякову в полной мере прочувствовать вес своих слов, а затем мягко, но уверенно спросил:

– Пётр Семёнович, ваше слово? Какие материалы и сколько за них?

Купец медленно кивнул, его взгляд стал собранным и деловым. Он понял, что игра в «трудности» и «дефицит» не пройдёт. Перед ним сидел не наивный юноша, а расчётливый партнёр, ценящий честность.

– Так и быть, Алексей Васильевич, – начал он, открывая перед собой чистый лист бумаги. – Для вас – по условиям вашего отца. – В его голосе вновь появились твёрдые, уверенные нотки, но теперь уже без намёка на снисхождение.

Он начал диктовать, а приказчик, стоявший рядом, торопливо записывал:

– Железо скобяное – десять пудов, по цене... – он назвал цифру, которая была хоть и выше рыночной, но уже разумной.

– Стекло оконное – два ящика, лучшего качества, с завода Акулова. Соль – восемь мешков, первого сорта, крупная, для засолки. – Он многозначительно посмотрел на Алексея, давая понять, что понял его намёк. – Мануфактура...

Сибиряков перечислял товары, количество и цены, которые теперь звучали обоснованно и честно. Он даже добавил:

– А колёсную мазь и верёвку пеньковую, что у вас в смете значатся, отдам по себестоимости. Увидел я, что вы с толком подошли к делу.

Алексей слушал внимательно, сверяясь со своей сметой. Он добился главного – его перестали воспринимать как мальчика и начали видеть в нём равного.

Алексей внимательно выслушал предложение купца и мягко улыбнулся:

– Пётр Семёнович, это уже на что-то похоже. Однако... – он взял со стола карандаш и аккуратно сделал пометки напротив пунктов. – Соли нужно будет десять мешков, меньше не могу. Год урожайный, да и скотина в этом году множилась и множилась. Учитывая вашу готовность к сотрудничеству, не хотелось бы два мешка искать ещё где-нибудь.

Он перевёл взгляд на следующий пункт:

– Стекло оконное... Мне нужен один ящик, два – перебор. Но коли уж два даёте, то заберу только со скидкой в пятнадцать процентов. За колёсную мазь и верёвку – благодарен, спасибо. И к нашей общей дружбе, – добавил Алексей с лёгким поклоном, – свяжите нас с лучшим изготовителем чугунных запасных частей, да чтобы от вашего слова скидку хорошую сделал.

Пётр Семёнович откинулся на спинку кресла и рассмеялся – уже не деловым смехом, а искренним и громким:

– Ох, Васька, сына, блин, воспитал! – воскликнул он, забыв о формальностях. – Так всех купцов в Сибири голыми оставишь! – Он произнёс это с доброй ухмылкой, без тени обиды. – Что ж, вызову приказчика и обсужу с ним все детали. Вам же выделю комнату, чтобы вы всё записали и обсудили.

Когда дверь кабинета Сибирякова закрылась за ними, и они остались одни в уютной, отведённой для них комнате, отец Матвей с нескрываемым одобрением посмотрел на Алексея.

– Искусно, Алексей, очень искусно, – тихо произнёс он, устраиваясь в кресле. – Сначала – тонкий намёк на его же попытку обмана, затем – лесть, подкреплённая фактами, и в конце – жёсткие, но разумные условия. Ты вёл себя не как юноша, а как прирождённый хозяин.

Алексей, наливая себе стакан воды, вздохнул с лёгким облегчением. Напряжение первых переговоров начинало понемногу спадать.

– Спасибо, батюшка. Признаться, сердце колотилось, будто в бою. Главное – он перестал видеть во мне мальчишку. А теперь давайте обсудим, на чём можно настоять, а в чём – уступить. Соль, я считаю, мы должны получить все десять мешков, это принципиально. А вот со скидкой на стекло... Может, стоит согласиться на десять процентов, но с условием, что он бесплатно добавит замазку для рам? Как вы думаете?

Отец Матвей кивнул, его умные глаза уже анализировали возможные варианты. За стенами комнаты слышались размеренные шаги приказчика, возвращавшегося с проектом договора. Самое сложное было позади, но тончайшая дипломатическая битва за каждую копейку и каждую позицию в смете только начиналась.

Прошло не более получаса, когда приказчик вновь появился на пороге:

– Пётр Семёнович просит вас к себе для окончательных переговоров.

Они снова вошли в кабинет. Сибиряков сидел за своим столом, на котором аккуратно лежали два экземпляра предварительного договора. Его лицо выражало деловую собранность, но в глазах теплилось уважение.

– Ну что ж, присаживайтесь, – кивнул он. – Обсудил я с приказчиком ваши условия. По соли – десять мешков первого сорта, будь по-вашему. По стеклу – скидку в десять процентов дам, и замазку в придачу, как вы и предполагали, Алексей Васильевич. – Он многозначительно посмотрел на юношу, давая понять, что оценил его расчётливость. – По чугунным частям – дам вам сопроводительное письмо к заводу Тереховых, они лучшие в городе. От моего имени вам сделают хорошую цену.

Сибиряков откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе.

– Такие условия устраивают? Или есть ещё поправки? – В его голосе звучала готовность к разумному компромиссу, но было ясно – основные уступки уже сделаны.

Алексей сделал паузу, собрался с мыслями и начал говорить ровным, убедительным тоном:

– Пётр Семёнович, за вашу доброту и готовность идти навстречу не могу не предложить вам взаимовыгодное решение. Я заметил, что ваши грузовые повозки простаивают, а кучера получают зарплату ежедневную, хотя работы для них нет. Деньги по небольшим суммам, но уплывают из вашего кармана.

Он сделал паузу, давая купцу осознать этот факт, прежде чем продолжить:

– Предлагаю организовать доставку нашего товара до имения вашими силами совершенно бесплатно. Взамен мы отправим вам тридцать бочек отборных солёных огурцов, двадцать мешков картофеля и десять бочонков мочёной брусники. Урожай в этом году выдался богатейший, и мы физически не успеваем всё реализовать из-за нехватки грузовых повозок. Вам, я уверен, не составит труда найти покупателей на эти продукты в Иркутске, тем более что для вас это будет весьма выгодно.

Алексей видел, как в глазах Сибирякова вспыхивает коммерческий интерес, и продолжил, усиливая позицию:

– Кроме того, вы дадите обязательство на поиск в предстоящую зиму необходимого нам материала и доставку его единожды, если такая необходимость вообще возникнет. Зима – дело непредсказуемое, и возможно, нам ничего и не потребуется. Обязательство будет действительно только на эту зиму.

– Также мы готовы забрать у вас ту самую соль второго сорта, что залежалась на складе – скоро начнётся охотничий сезон, и она нам потребуется для выделки шкур. Заберём по наименьшей цене. И ещё – раз уж скоро сезон дождей, а порох плохо переносит влагу... мы готовы взять один бочонок по себестоимости – для заправки охотничьих патронов.

Завершая своё предложение, Алексей добавил:

– В качестве жеста доброй воли, мы обязуемся продать вам выделанные шкуры по цене всего на 15% выше нашей себестоимости, в то время как рыночная цена на них на 40% выше. Это даст вам прекрасную возможность заработать на перепродаже.

Пётр Семёнович слушал, и на его лице появлялось то удивление, то восхищение, то лёгкая улыбка. Когда Алексей закончил, купец медленно покачал головой:

– Ну и голова у тебя, Алексей Васильевич... Такой сложный расчёт, и всё в пользу обеих сторон. – Он протянул руку для рукопожатия. – Считайте, что договорились. Приказчик оформит все условия.

Пётр Семёнович, всё ещё находясь под впечатлением от заключённой сделки, гостеприимно улыбнулся:

– Пожалуйста, сходите в столовую, здесь неподалёку. «У Старого Тихона» – там очень вкусно готовят. Запишите всё на мой счёт, покушайте своей компанией.

Алексей и отец Матвей тепло пожали руку купцу.

– Благодарим за радушный приём и щедрость, Пётр Семёнович, – с достоинством сказал Алексей.

– Храни вас Господь! – добавил отец Матвей.

Выйдя на улицу и присоединившись к Грине и Прохору, Алексей облегчённо выдохнул. Первое серьёзное испытание было пройдено. И пройдено с честью.

– Ну что, – обернулся он к друзьям, – Пётр Семёнович угощает обедом.

Четвёрка направилась к известной городской столовой, оставив за спинами стены торгового дома, где только что был заключён не просто выгодный договор, а состоялось настоящее взросление молодого хозяина.

Глава 5. Санкт-Петербург. 1905 год.

Григорий возвращался домой по вечерним улицам Петербурга, и в душе его боролись противоречивые чувства. С одной стороны, он был горд собой. Ему удалось произвести столь сильное впечатление на самого епископа Сергия – одного из самых могущественных и влиятельных людей в духовном мире России. В ушах ещё звучали слова владыки: «Мы обязательно поговорим о вашем прошении... Обещаю, подключу все возможные рычаги...». Казалось, цель близка. Сила, данная ему – или найденная в нём – работала.

Но с другой стороны, его терзала совесть. Тонкая, едва слышная нить, всё ещё связывавшая его с тем Григорием, что искренне искал Бога. «Если бы не память епископа, не его интерес ко мне как к личности... решил бы он помочь? Или это всё та же тёмная сила, что ведёт меня, подчиняя своей воле даже таких людей?» Мысль о том, что его дар может быть не от Бога, а от противной силы, причиняла ему почти физическую боль.

Он уже подходил к двери своей квартиры на Гороховой, погружённый в эти мрачные размышления, как вдруг заметил, что его кто-то ожидает.

Тень отделилась от стены. Это был мужчина лет тридцати, в поношенной рабочей блузе и картузе, надвинутом на самые брови. Лицо его было бледным и уставшим, но в глазах горел непримиримый, лихорадочный огонёк. В его напряжённой позе, в сжатых кулаках чувствовалась не просто нужда, а нечто большее – фанатичная решимость.

– Ты Распутин? – хрипло спросил незнакомец, окидывая Григория оценивающим, изучающим взглядом. В его тоне не было ни почтения, ни страха, лишь холодный расчёт.

Григорий остановился, чувствуя, как внутри всё сжимается. Этот человек был не из его мира. Он был из другого Петербурга – мира дымных заводов, политических кружков и подполья. Мира, который всё громче заявлял о себе в этот тревожный 1905 год. И теперь этот мир пришёл к нему на порог.

Человек нервно оглянулся через плечо, вглядываясь в вечерние сумерки, словно ожидая увидеть в них незримых преследователей. Его пальцы теребили грубую ткань блузы.

– Меня зовут... Степан, – отрывисто представился он, и Григорий тут же понял, что имя это – вымышленное. – Пришёл к тебе по нужде, Распутин. Слышал... слышал о твоих способностях.

Он снова бросил быстрый, скользящий взгляд вдоль пустынной улицы.

– Но на пороге говорить не готов. Слишком уж много ушей у этих стен. Может, зайдём внутрь?

В его просьбе звучала не просьба, а скорее требование, приправленное крупицей надежды. Григорий почувствовал знакомое щемящее чувство – смесь любопытства и опасности. Этот Степан был не простым просителем, ищущим утешения или исцеления. От него веяло чем-то иным – тайной, конспирацией, тем самым подпольным огнём, что полыхал сейчас в недрах империи.

Помедлив лишь мгновение, Григорий кивнул, доставая ключ.

– Заходи, – коротко бросил он, отпирая дверь. – Только смотри... – он обернулся и посмотрел Степану прямо в глаза, – говори прямо и по делу.

Он пропустил незнакомца вперёд, снова ощущая, как его собственная жизнь всё глубже запутывается в паутине сил, которых он до конца не понимает. Теперь под его кровлю входил не только дух тьмы, но и призрак грядущей революции.

Дверь закрылась, и в тесной прихожей повисло напряжённое молчание. Григорий, не предлагая гостю пройти дальше, обернулся к нему. Его глаза, обычно гипнотические и пронзительные, теперь горели холодным, неприкрытым гневом.

– Не люблю я вашего брата, – настойчиво и резко сказал он, – хоть сам из народа. Ваши цели – глупость, подстёгнутая, хоть и правильными мыслями. Да, дворянский род борзеет с каждым годом, веселится, гуляет и пыжится, словно павы на птичьем дворе, когда обычный народ… – голос Григория дрогнул, в нём послышалась подлинная, старая боль, – когда народ наш, кормилец и поилец, влачит свою долю в поту и слезах, не видя за горизонтом своих полей ни просвета, ни надежды, а лишь новую пашню да новый оброк.

Степан стоял, поражённый. Он готовился ко многому – к подозрениям, к вопросам, к попыткам выведать информацию. Но он не ожидал такого яростного, искреннего порыва, такой горькой правды, высказанной ему в лицо.

Распутин же, разгорячённый, продолжал. Его слова сыпались как удары бича:

– Но для моей «вербовки» отправлять такого, как ты – это что? Попытка унизить? Ты даже не подумал прийти сюда как проситель, с открытым сердцем и своей болью. Нет, ты пришёл как лазутчик, с тайной да с лукавством в глазах. Скажи мне, – Григорий шагнул вперёд, и его высокая фигура вдруг показалась Степану огромной и подавляющей, – ты уж не первый ли в списке худших агентов у этих… революционеров, как вы себя там величаете?

– Проходи быстрее, Степан, не стой как завороженный, – прогремел Распутин, жестом указывая вглубь комнаты. Голос его стал ещё суровее, в нём зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений. – Выслушаю я тебя. Но да будь со мной повежливее, – он пристально, почти физически ощутимо посмотрел на гостя, – не то спрячу крест за пазуху и хребет тебе поломаю.

Угроза прозвучала не как пустая бравада, а как простое, почти бытовое заявление. В этих словах была «сибирская крепость», грубая, неотёсанная сила, перед которой меркли все революционные лозунги. Степан, всё ещё опешивший от предыдущей вспышки, молча прошёл в комнату, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Его миссия начиналась не так, как он планировал.