- -
- 100%
- +
Да, на перроне было очень много людей, как пассажиров, так и провожающих. Если в обычный день один-два человека провожают уезжающего или совсем никто не провожает, то сегодня на одного провожаемого приходилось по три-пять провожающих. К Эдгару подошёл брат Радик. В его руке была красная жестяная банка импортного пива. Хотя он и знал, что братишка не балуется спиртным, он попросил взять её с собой.
— Возьми, — сказал он. — Самому пить необязательно, потом предложишь парням, надо будет как-то заводить знакомства, подружиться, если держаться вместе, будет легче. И постарайся не закурить там.
— Спасибо, брат, — ответил Эдгар. — Обещаю достойно там себя вести, курить не буду. Твои слова про армию помню. Не подведу, брат!
Они обнялись, брат крепко прижал его и пожелал удачи. Эдгар помнил, как брат, вернувшись со службы ещё прошлой весной, рассказывал ему об армии, как из ДШБ (десантно-штурмовой бригады) по какому-то залёту был переведён в ДСБ (дорожно-строительный батальон) и до дембеля прослужил в инженерных войсках, прокладывая дороги в Северо-Западной части России. Помнил рассказы про групповые драки между солдатами и сломанные руки. Про то, как за понимание азиатских языков его прозвали Саидом, хотя у него чисто славянская внешность со светло-русыми волосами. Он и сестрёнка Гузель были похожи на маму: абсолютно европейская внешность со светлыми волосами. Эдгар был похож на отца: тёмные волнистые волосы, крепкое коренастое телосложение, лицо с лёгким намёком на кавказский тип с большими карими глазами.
— Держись там, никому не поддавайся и обязательно пиши маме письма, — напутствовал брат.
Тут поступила команда «покупателя»*, капитана в жёлтом афганском бушлате, на погрузку в вагон. Это был мой «покупатель».
* «Покупатель» — лицо, сопровождающее молодых призывников с призывного пункта до места назначения.
Все поспешили грузиться. Капитан подошёл к Эдгару и спросил:
— Ни с кем не делился о том, какой выбор сделал?
— Нет, — ответил Эдгар.
— Молодец! Пошли в вагон.
И вот теперь новые дороги, уже железные, несли Эдгара в другую часть пока ещё целой и огромной родины — на Дальний Восток. Эдгар занял место на верхней полке, так было удобнее — никто не толкался, не просил подняться с сиденья, чтобы попасть в рундук или подвинуться, чтобы сесть за откидной столик перекусить. Захотел спать — спишь, почитать — читай. Невысокий рост Эдгара позволял ему даже кое-как присесть на полке, а тем более свободно лежать на ней и бесконечно наблюдать за кардинально меняющимся ландшафтом и пейзажами через окно вагона. Он смотрел в окно и вспоминал своё детство, юность и короткое студенческое время.
Он вспоминал, как в детстве на мечах, которыми сражались между собой пацанами, наносили «выжигателем» заветные буквы «ДРА» (Демократическая Республика Афганистан»), откуда в песчаной форме возвращались с разными значками и медалями на груди старшие ребята из его посёлка. Хотя, какие ребята, они воспринимались взрослыми мужчинами.
Вспоминал, как мама слёзно уговаривала вернуться в Казанский Университет обратно на факультет, который был готов принять обратно своего студента и, возможно, получить отсрочку от призыва. Как-то мама узнала, что Эдгар, учась в универе, записался на секцию тхэквондо, связанную с «мордобойством», то была категорически против. Однако сейчас она просила вернуться в ВУЗ хотя бы ради спорта.
Но Эдгар был принципиален в своей позиции: из семидесяти пяти ребят в группе, со слов однокурсников, переводчиками станут лишь девять, остальные станут учителями или, в крайнем случае, дикторами на радио. Шансов у него перед местными было мало, и он решил вернуться в Тюмень и перевестись на юридический факультет. Но время перемен сделало своё дело: без связей перевестись не получилось. Поступал заново на общих основаниях, но и тут не повезло. По итогу сказали, что знания хорошие, увлечение языками приветствуется, но надо немного подтянуться и на следующий год они с радостью будут готовы видеть его на вступительных экзаменах, так как в этом году у него не хватает одного балла.
Но у следующего года были совсем другие планы на этого молодого человека…
А внизу под ним была постоянная движуха. Парни, постоянно находившиеся подшофе, шутили, громко смеялись и были в движении. Вспоминали, как жили на гражданке, кто чем занимался и что слышал об армии. И так день за днём.
Самая длинная железная дорога на планете, проходящая через пять федеральных округов и восемь часовых поясов, через сибирские леса и деревни, степи и мимо юрт алтайцев с мирно пасущимися низкорослыми лошадьми, мимо Байкала, на станциях которого сновали люди с огромными копчёными рыбинами из самого глубокого озера на планете, которое поражает своей красотой, тайнами и уникальностью, уносила его на Дальний Восток, к Тихому океану. Там его ждали свои тайны.
Несмотря на то, что состав поезда был особый — литерный с минимумом остановок, ехать надо было долго — пять суток. Но они уже преодолели большую часть пути. Еды, взятой с собой ещё из дома, практически не осталось. Деньги уже спущены на станциях по ходу движения состава. Проснувшись от дневной дремоты уже под вечер, на очередной станции Эдгар решил, как он обычно это делал, пойти в тамбур и размяться со жгутами. Поезд был на короткой остановке, и ребята из его плацкарты убежали на станцию. Неспешной походкой он уже прошёл помещение проводника, как тут ему навстречу бежал его товарищ по купе Пашка-дохлый (уж больно худой он был, нос торчком, глаза навыкате). Волосы его были взъерошены, куртка расстёгнута, а в руках две бутылки водки.
— Ты чего, ты откуда такой? — спросил его Эдгар, прижимаясь к окну у котла с горячей водой. Парнишка улыбнулся, поправил свою шапочку- «петушок» на голове и прошмыгнул дальше вдоль вагона.
С улицы доносился шум разговоров, криков и смеха. Эдгар решил отложить пока тренировку и посмотреть, что же там происходит. Спустившись с лестницы вагона, он увидел следующую картину: приятели по его купе ухохатывались над толстопузым мужиком в телогрейке, который, держась за нос, бегал в разные стороны вдоль вагона и выкрикивал бранные слова, при этом грозился поймать и надрать кому-то задницу. Эдгар оглянулся на окна своего вагона и понял, что «этот кто-то» именно там с двумя бутылками.
— Что вы тут творите? — тихо спросил он одного из смеющихся пацанов с накинутой на плечи курткой.
— Да Дохлый номер учудил. Подошёл к этому мужику, торговавшему водярой, типа хочет купить у него водки; тот стал доставать пузыри, а наш хлоп ему ладонью по носу, выхватил два пузыря из рук и бежать. А у этого слёзы из глаз, не видит ничего, двух бутылок нет, и Пашки тоже! — весело рассказал суть происходящего парнишка.
— Хм… — выдавил из себя Эдгар. С одной стороны, его попутчик таким образом добывал себе «ништяки», с другой — он «бомбанул» мужика, который, возможно, припёрся на этот вокзал, где хотел продать эту водку, чтобы хоть как-то подзаработать денег и принести домой своей семье. Ведь ни для кого не было секретом, что почти везде денег на производстве не платили, а выдавали товаром. И бедняги несли то, чем их рассчитали на фабриках и заводах, на железнодорожные станции, чтобы продать за реальные деньги и просто купить еды. Целыми рядами на станциях выстраивались местные с наборами посуды, кофемолок, детских игрушек, одежды и домашних пирожков, отварной картошки и малосольных огурцов. Бабушки продавали различные разносолы и стряпню, приготовленную дома, вязаные носки и рукавицы.
Двоюродный брат Эдгара со стороны отца был прокурором, и сам он до Казанского университета мечтал стать юристом и поступить на юридический факультет местного универа. Поэтому он понимал, что действия Пашки явно тянули на статью 145 Уголовного кодекса под названием «Грабёж», т. е. открытое хищение чужого имущества, а если пришить хлопок по носу (применение насилия), так и на вторую часть этой статьи. Рисковый этот Пашка или глупый — время покажет.
С такими мыслями он поднялся в вагон, намотал к металлическим перегородкам двери свои жгуты и сделал небольшую разминку, отработал удары руками и общие упражнения, растяжку. За четверо суток валяния в плацкарте тело слушалось всё меньше, тамбур был прокурен, места мало, но оставлять короткие тренировки, больше похожие на разминку, Эдгар не хотел. Он помнил слова тренера по боксу Сергея Ивановича:
— Тренируйтесь всегда и везде, используйте все подручные средства, не курите и не бухайте.
Когда он вернулся в своё купе, увидел смеющихся парней, початую бутылку, из закуски на столе была только банка тушёнки, опустошённая наполовину. Точнее, там остался один жир. От предложенной уже формально рюмки он в очередной раз отказался и поднялся к себе наверх. А парни внизу продолжили прощаться с гражданкой; оставались сутки беззаботной жизни.
Когда лежишь в поезде и смотришь на соседний состав, сначала непонятно — твой тронулся или соседний, с головой иногда так же…
Так начинался новый этап МОЕЙ жизни. За тридевять земель, за тысячи километров от родного дома, с совершенно незнакомыми мне людьми и полной неопределённостью. Да, Эдгар — это я!
Глава 3. Прибытие
Быть может, волею судьбы,
а может, по ошибке рока,
судьба забросила меня
на сопки Дальнего Востока…
1991 г.
И вот он, Дальний Восток! Огромный железнодорожный вокзал зелёного цвета с белой аркой и такими же колоннами, конечная станция Транссибирской магистрали. Внешне он чем-то напомнил большую русскую печь, из горнила которой то и дело появляются «свежеиспечённые» пирожки-пассажиры.
Вокруг стоят коптящие, но комфортные «Икарусы» — рейсовые, заказные, маршрутные, жёлтые «Волги» -такси и бомбилы на частных автомобилях. Там же на вокзале, недалеко от других автобусов, одиноко стоял тёмно-оранжевый автобус ПАЗик с чёрно-белыми военными номерами.
На подобном автобусе с вездеходными колёсами в детстве нас возили к бабушке в деревню. В плохую погоду на обычных автобусах там было не проехать.
Капитан посчитал нас как цыплят, и 13 сибиряков гуськом пошли за ним в сторону автобуса. Этот автобус, похожий на оранжевый колобок с мощными колёсами и тёмными дополнительными стёклами на скатах крыши, ждал нас без водителя, раздвижные двери были открыты.
Парней мучила жажда, похмелье давало знать о себе, а купить выпить было уже негде и не на что.
— Блин, ну хоть пятьдесят грамм бы похмелиться, — жалобно протянул Пашка-дохлый.
— Да где ты сейчас возьмёшь, да и денег уже нет совсем, — донеслось из толпы.
— Что, совсем плохо? — спросил я парней.
— Тебе-то везёт, не бухал совсем; и башка не трещит, и сушняк не давит.
— Ну пусть тогда и вам повезёт, — с этими словами я достал из своего рюкзака красную баночку живительного пива и передал пацанам.
— Дружище, ты же спаситель наш, — начали восклицать болезные, выхватывая баночку и поочерёдно глотая пиво. Даже тёплое оно залетало на ура.
Капитан дал команду занять места в автобусе, а после встал в дверях в ожидании водителя. Мы разбрелись по салону, я сел на второй ряд сиденья, как в школе садился на втором ряду парт. Солдат-водитель не заставил себя долго ждать. Ловко запрыгнул в кабину со стороны водительской двери. На нём была чистая выглаженная форма, аккуратно отглаженная зимняя шапка с кокардой*.
* Кокарда — металлический значок в лобной части шапки или фуражки.
Вдруг я заметил какое-то нервное движение в задних рядах. Один из наших, Виталя из Нижневартовска, стал выкрикивать:
— Куда вы меня притащили, я не буду тут служить! Да вы чё, на приколе что ли, к вованам* я не поеду?! — его возмущению не было предела.
* Вованы — внутренние войска, от аббревиатуры ВВ.
Оказалось, что это была его реакция на позолоченные буквы ВВ на тёмно-красных погонах водителя. Видимо, майор в кабинете перед отправкой не спрашивал желания Виталия по поводу войск. Наш капитан попросил его успокоиться, двери автобуса были уже закрыты. Лицо Виталия сильно покраснело, он готов был выскочить из окна; к нему подошёл капитан, тихо сказал ему что-то веское, чем тут же успокоил. После чего наш капитан подал рукой жест водителю, автобус рывком тронулся с места и мы, поглядывая друг на друга, обречённо двинулись в неизвестность.
Каждый из нас, отодвигая тёмные однотонные шторы, любовался видами города. Дорога шла то вверх, то вниз. По обе стороны дороги виднелись высокие старинные дома, улицы были широченными, посреди улиц узкими полосками вились трамвайные пути, к которым я успел привыкнуть ещё в Казани во время учёбы. Но я никак не мог принять того, что внезапно из-за домов как бы сверху появлялись ещё другие многоэтажные дома. Оказалось, что это были дома, построенные на соседних сопках — возвышенностях с пологими склонами. А дорога шла то вверх, то вниз — как в мультике. Весь город был в этих сопках. О них даже в песне пелось:
Уходит вдаль широкая дорога,
Окутал сопки утренний туман.
И снова бухта Золотого рога
Нас провожает в Тихий океан.
Из Советской песни «Тихоокеанская лирическая» Музыка: К. Листов. Слова: Н. Флеров.
Нашим взглядам представали уникальные сочетания природы, архитектуры и истории, открывались захватывающие виды на город. Дыхание океана чувствовалось на расстоянии, а старинные улицы соседствовали с современными.
Конечно, слегка это напомнило тот город Казань, в котором я проучился год, но в целом тут всё было по-другому.
Как раз накануне, как нам стало известно позже, 20 сентября 1991 года, президент Ельцин подписал указ об открытии Владивостока для соотечественников и иностранцев. Город перестал быть закрытой секретной базой военно-морского флота. А ранее Владивосток был закрыт для посещения с 1958 г. До 1988 г. граждане СССР могли попасть в город только по специальному разрешению. Но мы об этом ничего не знали, мы просто любовались красотой новых мест.
От Владивостока до города Большой Камень на берегу Уссурийского залива Японского моря по трассе чуть более 100 километров и около трёх часов пути на нашем «колобке ПАЗике». Именно там, в Большом Камне, нам предстоит пройти курс молодого бойца, так называемый КМБ. Аббревиатура очень похожа на ДМБ (демобилизация), но расстояние по времени между ними целых два года. А пока перед нами чудеснейшие виды. Особенно проезжая по береговой линии видна гладь моря, окружённая по сторонам бухты сопками, а вдоль берега стройными рядами выстроились военные корабли.
Я даже не предполагал, что недалеко отсюда, в Шкотово-17, уже полгода служит в пограничных частях морского флота мой лучший друг детства — Риня, Ринат Латыпов. Друг, с которым мы вместе учились в одном классе, ходили на секцию бокса к Сергею Ивановичу. Жили мы на одной улице в соседних домах, а расстояние до спортзала было больше километра. Но, несмотря на капризы погоды и дальнее расстояние, мы собирали волю в кулак, форму в спортивные сумки и шли на секцию, а иногда и по два раза в день — рано утром до уроков и вечером.
Это был настоящий друг, который в шестом классе зимой снял с себя пальто, передал его мне, а сам, завернувшись в свой мохеровый шарф, шёл со мной рядом. Потому что в школьной раздевалке мы долго не могли найти моё новое пальто, купленное мне несколько дней назад. С капюшоном, дополнительными карманами на груди, тёмно-жёлтого цвета. В школьном гардеробе висело похожее, но явно не моё: старое, порванное на спине. А домой надо было идти, и мы пошли. На улице в тот день был сильный ветер, да потом ещё и снег пошёл. Школа и спортзал были почти рядом, поэтому путь домой был приличным — чуть больше километра. Сначала шарфом был укутан он, потом мы поменялись. Так, обмениваясь пальто и шарфом, и дошли до дома. Видимо, наша дружба грела нас, потому что никто не заболел.
Уже ближе к вечеру наш автобус добрался до города Большой Камень, названного в честь огромного скалистого камня в бухте у берега, и стал медленно приближаться к серым двухэтажным строениям, огороженным высоким забором. При приближении я увидел намотанную спиралью колючую проволоку вдоль верха забора, вышки по углам ограждения и солдат с автоматами, стоящими внутри этих вышек. Вдоль забора через определённое расстояние стояли высокие столбы, на которых были установлены мощные прожектора, освещавшие внутреннюю территорию. По кинофильмам я имел представление о том, как выглядят зоны, и в голове мелькнула мысль: «Виталя знал о внутренних войсках больше, чем мы. Неужели я выбрал службу, от которой шарахаются парни, и теперь обречён два года сторожить заключённых?» Я заметил, что такие мысли посетили не только меня. Лица парней в автобусе помрачнели.
Мы остановились напротив ворот, к водителю подбежал постовой, что-то спросил, а после этого побежал открывать ворота. Наш «колобок» закатился внутрь и остановился у двухэтажного здания. Поступила команда: «С вещами на выход». Как выяснится позже, не совсем уставная команда для бойцов, скорее даже команда совсем не для бойцов. Снега на улице не было, но мороз стоял жуткий
Мы спешились и дружным хаотичным строем двинулись к двухэтажному кирпичному зданию. Когда мы поднялись по каменной лестнице на второй этаж, перед нами предстала следующая картина: огромное мрачное помещение, похожее на какой-то цех, с большими окнами, на которых изнутри по краям намёрз лёд. Посреди помещения по центру было два ряда бетонных колонн, поддерживающих высокий потолок. С двух сторон у стен стояли двухъярусные частично застеленные кровати. На каждой из кроватей лежал свёрнутый матрац. Ни подушек, ни простыней не было. При кроватях стояли серые тумбочки и табуретки. Деревянный пол был накрыт тёмно-коричневым линолеумом. В местах соединения между собой линолеум стянут ровной полосой тонкого нержавеющего металла шириной в пять-семь сантиметров. Внутри здания было немного теплее, чем снаружи. Возникло ощущение, что солнечные лучи обходили стороной это пространство для будущего проживания солдат. Оно было насквозь промёрзшим. Это была наша казарма.
Глава 4. Встреча
Подъём-отбой, подъём-отбой,
Удар обо что-то головой,
Летит сапог, летит ремень,
Ещё летать нам целый день.
Нас встретили солдаты в форменной одежде с погонами сержантов. Важной походкой они проходили мимо и разглядывали нас с головы до пят. Мне несложно было определять их звания, потому что ещё в школе наш военрук Валерий Николаевич строго спрашивал по своему предмету НВП — начальной военной подготовке. Несмотря на то что в выпускном классе школы нам уже разрешали ходить не школьной форме, а в свободной одежде, то по строгому требованию военрука на НВП мальчики строго приходили в костюмах, девочкам скидки тоже не было — светлая блузка и тёмная юбка были обязательны. Некоторые девчонки, Альфия например, собирали охолощённый автомат Калашникова даже быстрее некоторых пацанов. По-моему, она собирала его за 21 секунду при нормативе: «отлично» — 25 секунд; «хорошо» — 27 секунд; «удовлетворительно» — 32 секунды. Поэтому даже девчонки нашего класса разбирались в погонах.
Мы были первой партией прибывших призывников-новобранцев в количестве тринадцати морально придавленных душ, сержантов было как раз на каждого из нас по два.
Подошёл сержант, представился, что он Сидоров, велел разбирать кровати и располагаться на ночлег. Мы раскидали свой скарб, мне досталась кровать на верхнем ярусе, прямо над сержантом алтайской внешности.
Время было позднее, и поведут ли нас в столовую в этот вечер, мы не знали, но очень хотелось есть. И тут прозвучала команда:
— Новобранцы, выходи строиться! Строимся по ранжиру, то есть по росту, в начале строя высокие, а в конце мелкие.
Это был тот же сержант Сидоров. Крепкий парень среднего роста, с голубыми глазами, широкий в плечах. Но ноги его были похожи на ноги кавалериста. Во рту — на верхней челюсти — сверкал металлический зуб серебристого цвета. До блеска начищенные сапоги, такая же бляха ремня, сдвинутая на затылок шапка. Этот сержант оказался главным из командиров, командовал даже другими сержантами.
— Так, равняйсь, смирно! — строгим командным голосом рявкнул сержант. — С этого дня вы начинаете курс молодого бойца, это ваша малая учебка; беспрекословное подчинение сержантскому составу, все передвижения только по согласованию со своими командирами, без команды никуда из казармы не выходить, чтобы не найти приключения на свои задницы! Всем всё понятно?!
— Да, так точно, хорошо, — прозвучали нечленораздельные звуки в виде каши из нашего небольшого строя.
— Сейчас вам будет выдана форма, фурнитура, сапоги, бельё и портянки, необходимо всем переодеться, пришить подворотнички. Сапоги почистить — вакса и обувные щётки находятся у входа в расположение. Свою гражданскую одежду и обувь сдать старшине, они вам больше в ближайшие два года не пригодятся. Есть возможность отправить ваши обноски посылкой домой, но не уверен, что дойдут.
Видимо, поэтому ещё дома брат посоветовал мне надеть самую простую одежду, которую не жалко выбросить. Сверху на мне была даже стёганая фуфайка бежевого цвета, на которой ещё в поезде авторучкой я вывел номер нашей команды — «33».
А вот Виталя и пара его друзей из Нижневартовска с сожалением расставались с джинсами «Пирамида», белыми болгарскими кроссовками «Ромика» и свитерами с надписью «Бойс» на английском языке.
Я получил свой комплект формы, портянок и нижнего белья. Потом нам раздали белоснежные подворотнички — аккуратно прошитые белые полоски ткани шириной два-три сантиметра, их надо было пришить с внутренней стороны воротника кителя, которые позже мы просто называли подшивкой, и хозпакеты, состоящие из намотанных на небольшой кусочек формованного картона ниток трёх цветов — белого, чёрного и хаки, то есть зелёного, и воткнутых туда же двух иголок. Странно, ниток было три цвета, а иголки только две?! Может выпала одна, но не могло же быть так, что у всех выпало по одной иголке. Как выяснится позже, это будет не единственная странность в армии.
Атмосфера в казарме была похожа на броуновское движение молекул в пространстве. Кто-то спокойно сидел и занимался своей формой, кто-то начищал как умел свои сапоги, а кто-то бродил по расположению, не зная, как подшить подворотничок, потому что никогда не держал в руках иголку с ниткой, а попросить кого-то помочь это сделать было равносильно тому, как нанести оскорбление. Неподалёку, поставив ногу на табурет, один из сержантов показывал, как наматывать портянки. Мне это было не нужно, так как брат ещё дома научил меня этому. Казалось бы, что может быть проще намотать на ногу кусок ткани? Но именно от того, как были намотаны портянки, зависело дальнейшее состояние ног солдата. Соответственно, его боеспособность.
С горем пополам, когда большинство уже справилось с первой задачей, поступившей от командиров, нас снова построили.
— На осмотр строиться! — скомандовал сержант. — Кто не закончил, держим своё барахло в руках. Становись! Равняйсь, смирно! Вольно! По команде «вольно» никто никуда не расходится, стоим как стояли, можно лишь согнуть в колене одну ногу, — поучал нас сержант.
Рядом со мной стоял Андрей Пирожков, парень из моего города, сам похожий на пирожок, такой же округлый и упитанный. Подворотничок он не успел пришить до конца, и он болтался у него, свиснув белой полосой на спине между лопаток.
— Не успел? — шёпотом спросил я у него.
— Пальцы не слушаются, — так же шёпотом ответил он мне.
Действительно, такими пухлыми пальцами, как у него, не то что шить, и ниткой в ушко иголки не попасть.
— Потом помогу, — чуть повернувшись к нему, снова прошептал я.
— Спасибо, — ответил Андрей.
В начале строя стоял ещё один Андрей — Белов. Сержант оглядел его с головы до пят. Это был парень очень высокого роста, худощавый, со слегка красными щеками. Он был на голову выше стоявшего рядом с ним парня. Его длинные руки несуразно торчали из рукавов. Манжеты покрывали лишь 2/3 предплечья. Белов был полностью одет и застёгнут на все пуговицы, подшивка была на месте, китель крепко перетянут ремнём. Вроде всё отлично. Уже делая шаг в сторону следующего новобранца, сержант, слегка повернув голову в сторону Белова, сказал ему: