Дух

Глава 7. Каптёрка

Время шло, новобранцев становилось больше.

В один из дней привезли несколько местных парней. Среди них выделялся азиат – то ли кореец, то ли японец. Когда они подошли к каптёрке, я стал спрашивать их фамилии и сравнивать со списком, чтобы выдать вещевое довольствие: пэша6, сапоги, портянки, шапки и шинели.

Настала очередь азиата.

– Ди Минхо, – тихо сказал он, не поднимая головы. Глаза его настолько узки, что даже не было видно зрачков.

– Что здесь фамилия и что имя? – спросил Сидоров.

– Ди – фамилия, Минхо – имя, кореец, – глядя на него искоса, жёстко ответил новобранец.

Когда он получал свои вещи, я заметил, что костяшки указательных и средних пальцев на его руке были набиты. Так обычно бывает при частых отжиманиях на кулаках и специальных набивках по какой-либо поверхности для укрепления кулаков в восточных единоборствах.

– Зайдёшь потом, как переоденешься, – сказал я ему. – Поговорить надо.

– Хорошо, – коротко ответил он и ушёл.

В моей каптёрке, помимо полок с формальной бытовухой типа белья, простыней, формы и портянок, стали появляться и полки с разной всячиной с гражданки. Прибывавшие призывники сдавали свой домашний скарб мне в каптёрку, а я выдавал им всё потребное по уставу. Сдавали даже продукты питания, которые у них остались, так как теперь им нельзя было хранить гражданское у себя в тумбочках.

Выдав всем вновь прибывшим их обмундирование, я разлёгся у себя на кровати и листал какой-то журнал. Вдруг в дверь постучали, и она открылась. В дверях я увидел просунувшуюся голову корейца.

– Разрешите?

– Заходи, – я встал с кровати и пошёл к выходу. Кореец несмело вошёл. – Не стесняйся, я же не сержант. Чего скромничаешь? – я протянул ему ладонь для приветствия. – Малыш, твой призыв, только вот приехал сюда один из первых. Ты откуда?

– Минхо, я из Артёма, тут недалеко, километров 50, – он пожал мою руку.

– Почти тёзка, у меня фамилия Минин. А что означает твоё имя?

– Храбрый или умный. А как тебя зовут по-настоящему?

– Эдгар, означает «добрый воин». Как-то так. Я вижу по рукам, ты занимался чем-то?

– Да, ещё со школы занимаюсь карате. Интересно, здесь можно будет заниматься?

– Специального спортзала для нас здесь нет, но я оборудовал для себя тут кое-что, – и показал ему на обёрнутые бушлатами стояки полок. – Если готов в спарринг-партнёры пойти, у Деда выбьем для себя ленинскую комнату, чтобы по вечерам заниматься. Мне одному она не нужна была.

– Класс, конечно, готов!

Так мы с ним познакомились, а потом и подружились за два месяца.

Как-то раз приехали ребята с Дагестана. Я стал выдавать им комплекты одежды и белья. Они стали переодеваться, скидывая с себя гражданскую одежду. Одни из них протянул мне руку и представился:

– Алибеков Рамазан с Дагестана, самое красивое горное село Турага, даргинец!

– Малыш, – ответил я и также протянул ему руку.

Он с широкой улыбкой крепко сжал мою руку, прикрыв её второй рукой, слегка потряс и, как мне показалось, чуть наклонился вперёд. Это был крепкий парень, с выпуклыми глазами, невысокого роста, больше похожий на культуриста, с кожей бронзового цвета и ярко выраженной мускулатурой. Жира на его теле совсем не было, мышцы живота выделялись большими ровными кубиками. А улыбку украшали большие ровные белые зубы.

Второй тоже представился:

– Олег Савлохов, село Эльхотово, Северная Осетия. Зови меня Пуля.

– Малыш, – я протянул ему свою ладонь для рукопожатия. И он, громко хлопнув своей ладонью о мою, пожал её.

Пуля отличался от Рамазана. Никакого спорта его тело, скорее всего, не видело, разве что уличные драки на харизме и кавказском характере.

Рамазан протянул мне свой рюкзак:

– Тебе, брат, угощайся, прямо с родных мест.

– Спасибо! – сказал я и принял рюкзак.

– Открывай, кушай, дорогой!

Развязав лямки рюкзака, я открыл его и увидел внутри плотно обёрнутый в чистую белую ткань свёрток. Пока парни переодевались, я достал его. Это был увесистый плотный низкий цилиндр, слегка выпуклый по бокам; я развернул ткань и увидел там светло-жёлтый круг адыгейского сыра. Он немного источал кисломолочный запах, который я часто слышал дома, когда мама или бабушка готовили творог. Я тут же достал нож и нарезал небольшие ломтики, которые предложил ребятам, находившимся в это время в каптёрке. Он был в меру солёный, вкус его был чистый, кисломолочный и немного пряный, с выраженным вкусом и запахом пастеризации. Я в первый раз ел такой сыр, довольно-таки вкусный, особенно на фоне ежедневной казённой еды.

Ребята переоделись, поблагодарили меня за подбор формы по соответствующим размерам и довольные ушли. Напоследок я сказал им, что они могут приходить и брать из своей еды то, что они оставили, пока не испортилось.

– Спасибо, брат, – сказал Рамазан. – У нас ещё домашние пирожки в желудках, кушай сам.

– От души, – поблагодарил его я.

В моём запаснике за полтора месяца собралось много неуставного имущества. Я практически переехал жить в каптёрку, обосновал там кровать, сделал что-то наподобие мешка для отработки ударов, не хватало только холодильника, но это было бы уже чересчур.

Как-то, ещё в самом начале моего пребывания на учебке, мне пришла посылка из дома. Мама собрала мне различных вкусняшек, тёплые носки, положила туда своё письмо и пару писем от друзей. Носки я так и не носил, потому что зимние портянки были удобнее с сапогами и по мере загрязнения легко менялись на чистые. А вот периодическая стирка и сушка носков могла представлять некоторые проблемы.

Со вкусняшками произошёл смешной момент. Мой дед со стороны мамы был ветераном Великой Отечественной войны и по льготам получал от государства что-то вроде дополнительного пайка, куда входило сгущённое молоко в жестяных банках по 400 грамм. У бабушки же был сахарный диабет. Поэтому иногда они привозили нам излишки этого молока, что, несомненно, было огромной радостью для нас в эпоху тотального дефицита. Мама, будучи творческой личностью, использовала его, когда готовила кондитерские изделия на праздники. Кто-то их сотрудниц столовой детского сада, в котором моя мама работала кастеляншей, поделилась с ней информацией о том, что молоко это можно сварить, и получится ещё вкуснее. Рассказала про весь процесс, который заключался в том, чтобы в тазу, наполненном водой, устанавливалась невскрытая банка молока, и на медленном огне кипятилась некоторое время. Мама пришла раньше с работы и решила порадовать нас новым, так сказать, блюдом. Но то ли огонь был довольно медленный, то ли банка недостаточно хорошо упакована, то ли ещё какая-то причина приключилась. Короче говоря, когда мы вечером стали собираться дома, то наблюдали такую картину. Рядом с плитой стояла стремянка, на ней мама с тряпкой и скребком, оттирающая сгустки недоваренного молока с потолка и стен. Первый опыт был неудачным, но потом она изучила вопрос более тщательно, и мы наслаждались вкуснейшими вафельными трубочками, орешками и рожками, наполненными густым тёмно-коричневым варёным сгущённым молоком. И в этой посылке было две таких банки.

По пацанским понятиям я всё разделил между ребятами, что-то добровольно-принудительно забрали сержанты. Банки они тоже забрали. Бумажные этикетки на них отпали ещё на этапе варки, поэтому они были похожи на банки с тушёнкой, но были немного ниже. То, что осталось от посылки, поместилось в наши ладони, и я вместе с Минхо пошёл в наше логово. Там я включил в трёхлитровой банке с водой устройство типа «бульбулятор», чтобы вскипятить воду, Минхо высыпал на стол конфеты, среди которых были и шоколадные; сверху я положил то, что было в моих руках. И мы приготовились пить чай. Не успела закипеть вода, как в комнату вошёл солдат. В руках он держал две открытые штык-ножом жестяные банки, которые были в посылке и благополучно экспроприированы сержантами.

– Товарищ сержант сказал, что они испортились, велел вернуть вам, – недоумённо сказал он.

– Ну давай, раз испортились, – я взял в руки обе банки, понюхал и, еле сдерживая смех, продолжил: – Иди скажи, что мы выкинули их.

– Понял, – солдат, закрыв за собой дверь, пропал.

– Минхо, гуляем! – закричал я.

И без того узкие глаза моего друга от улыбки, по-моему, совсем закрылись.

– Не понял, чё за дела? – он подскочил с кровати и стал заглядывать в банки, которые я продолжал держать в руках. – Чё это такое? Пусть бы сами и выкинули, – возмутился Минхо. – Возиться с этим, в ведре потом вонять начнёт. Давай я бойца обратно позову, пусть выбросит.

– Погоди, мой азиатский друг! Ты реально не знаешь, что это?

– Не, не знаю, – теперь его глаза стали расширяться от любопытства.

– Это же варёная сгущёнка! Мамка моя сама отваривает магазинные банки со сгущённым молоком, и оно внутри становится таким. Оно в сто раз вкуснее обычного! – продолжал радоваться я. – Бери ложку, черпай!

Минхо взял первую попавшуюся под руку ложку и соскрёб ею небольшой слой не совсем однородной массы. Тихонько поднёс ложку ко рту и медленно стал пробовать, потом ещё. Его глаза снова стали сужаться, а рот расплылся в такой улыбке, что он стал похож на мультяшную лису в курятнике.

– Ну как?

– Кла-а-ассно! – протяжно ответил он.

Два лезвия, разделённые между собой спичками и перевязанные зелёной ниткой, к которым были прикручены электрические провода, воткнутые в розетку с напряжением 220 вольт, сделали своё дело: наш кипяток для чая был готов. Оставалось заварить чифирок и приступить к уничтожению остатков посылки. Что мы благополучно и сделали.

Моя беззаботная жизнь продолжалась до тех пор, пока кто-то из завистников не сдал меня офицерам, которые квартировались в доме недалеко от нашей казармы.

Капитан Матвеев, один из наших командиров, человек с жёстким характером, импульсивный, со странным чувством юмора, зашёл, как обычно, ко мне в каптёрку. Внешне по глазам и слегка заплетающемуся языку было заметно, что он немного пьян; он поинтересовался у меня, как дела, и задал вопрос:

– Знаешь, где находится офицерская квартира?

– Так точно!

– Ты когда бельё в прачечную повезёшь?

– Завтра ЗИЛ пойдёт, товарищ капитан.

– Сходи на квартиру, собери скатерти и наволочки с подушек. Сдашь всё в стирку. Всё понял? – резко спросил он меня. – На столе там приберись, и можешь куснуть там чего-нибудь, – словно с барского плеча добавил он; и, передав мне ключи от квартиры, капитан удалился.

Накинув на себя бушлат и шапку, я двинулся за территорию. Через КПП я ходил спокойно, добрался до квартиры и зашёл внутрь. «Ого! – подумал я. – Да тут никак праздник был». Посреди квартиры стоял стол, ломившийся от всяких яств. Несколько тарелок с салатами и нарезками солёной рыбы, тонко нарезанная ветчина, обложенная зелёными оливками и чёрными маслинами. Стояли вазоны, наполненные фруктами, с них свисали крупные гроздья чёрного и зелёного винограда. По центру стола важно красовалась бутылка шампанского. Такая же, но уже пустая, лежала на полу под столом. На столе ещё были несколько бутылок из-под водки и вина. Также были вскрытые красивые коробки шоколадных конфет. Признаюсь, что так богато накрытых столов я даже на гражданке не видел. Я, конечно, не голодовал на учебке, с питанием у меня было всё хорошо, с учётом периодически прибывающих новобранцев, да и в столовку я тоже мог пойти в любое время, где были и масло с хлебом, и поджарка, да и красную рыбу частенько завозили. Но тут стол был шикарный!

Времени у меня было немного, надо было подготовить бельё для отправки в прачечную, поэтому я наспех собрал наволочки, сложил запачканную скатерть в узелок, который соорудил из тех же наволочек, и собрался было уже выходить. Но увиденное никак меня не отпускало. Чувствуя какую-то неловкость, я потянулся за аппетитным куском ветчины, закинул его в рот. Было очень вкусно, затем я попробовал пару кусочков рыбы. Она таяла во рту, запах сводил с ума. Я понимал, что делаю неправильные вещи, но я был словно волк в овчарне. Прихватив ещё пару яблок для парней и несколько штук конфет, я вернулся.

Через день мне предъявили, что я обнаглел, сожрал всю еду с офицерского стола и вообще повёл себя недостойно советского солдата. Мою кровать вынесли из каптёрки в общее расположение. Но с должности каптёрщика не сняли.

Теперь я чаще находился в расположении, чем в каптёрке. Бродил между кроватями, изучил все надписи, плакаты и боевые листки в ленинской комнате. И тут, проходя мимо окон, выходящих на внешнюю территорию за забором, я заметил в одном из них клубы дыма. Я остановился, стал присматриваться – что же там происходит? Оказалось, что все бойцы нашей роты отрабатывают атаки, броски гранат, ползают, и всё это происходит в клубах светлого дыма. Я задумался, а ведь я ни разу не ходил на такие занятия, только на теоретическую часть. Интересно, что за паскуда накапала на меня? Ведь сейчас и я мог быть там, наслаждаться «нежнейшими ароматами» нашей военной промышленности.

Срок учебки заканчивался, искать нового каптёрщика и обучить всему заново было нецелесообразно. И Деда я устраивал на своём месте. Он мне доверял, и через несколько дней кровать занесли обратно.

Я сказал поставить её на место и, застелив новым постельным бельём, пошёл в ленкомнату немного позаниматься. Как раз должны были заканчиваться занятия у всей роты и Ди должен был подтянуться на тренировку.

Зайдя в ленкомнату, я скинул с себя китель с брюками и остался босиком в нижнем белье. Ох, какая у меня была белуга – это было натуральное кимоно в армейском исполнении: моего размера, но широкое и удобное. Точно такое же я подогнал и другу-корейцу. Мы с ним были практически одного роста и веса. Я уже размялся, сделал растяжку и пару пумсэ – комбинации приёмов защиты и нападения в тхэквондо, выполняемые по определённым траекториям в точно установленной последовательности. Пумсэ входят в состав формальных упражнений и являются основой базовой техники тхэквондо. Тут открылась дверь, и вошёл мой друг-азиат.

– Где ходишь? Время-то идёт, – недовольно сказал я.

– Погоди, Малыш, нас тоже немного погоняли, мне даже разогреваться не надо, вся спина в мыле, – с этими словами он встал в стойку и поманил меня пальцем к себе.

– Не понял.

– Давай, как сегодня у нас на тренировке было, в форме и в сапогах.

– Что-то новенькое.

– Покажу пару приёмов, что сегодня сержанты показывали, – улыбаясь, зазывал меня он.

Ну что ж, надо одеваться. Мы встали друг напротив друга, обычные движения, и тут он, резко приблизившись ко мне, разворачивается ко мне спиной и бьёт резко, но слабо каблуком по взъёму моей стопы, после чего я, естественно, наклоняюсь вперёд, а он локтем обозначает удар мне в челюсть.

– Ну как, классная комбинация? – отпрянув от меня, спросил Минхо.

– Честно сказать, не ожидал. Надо будет отработать.

Мне нравился подход Минхо к нашим тренировкам. Всё, что он узнавал на занятиях, мы отрабатывали в свободное время. Карате немного отличается от тхэквондо, которым я занимался, но когда мы дополняли знания друг друга армейской системой рукопашного боя, то это было здорово.

Глава 8. Коллега

Став каптёрщиком, я приобрёл определённую свободу действий и передвижений. Я мог самостоятельно сходить в столовую, побродить по казарме и вне её без каких-либо проблем, заниматься спортом, которым был увлечён с детства.

И вот в очередной раз, когда я стоял и болтал с дневальным возле тумбочки, к нам в расположение пришёл каптёрщик той самой 17-й роты, положняки которой приходили в первую ночь. Он и сам был из числа тех старослужащих положняков, которые уже скоро должны были увольняться.

– Ты каптёра? – спросил он меня.

Во рту у него была спичка. Вычурно сильно заглаженная утюгом шапка была на затылке, отчего положняку приходилось немного горбиться, чтобы хоть как-то её удерживать, ремень свисал своей бляхой сильно ниже пояса, это говорило о том, что перед нами реальный положняк по сроку службы. На ногах были надеты сверкающие кирзовые сапоги, голенище которых было собрано в гармошку, что укорачивало их высоту почти в два раза. В руках он постоянно перекидывал чётки. Судя по погонам, это был не сержант, а просто солдат. По внешности это был кавказец.

– Так точно, – ответил я. Меня сложно было перепутать с кем-то в нашей роте. Я уже достаточно неплохо освоился, моя форма была самая чистая и отглаженная, потому что я не бегал со всеми на занятиях, бушлат был чистым и, что очень важно, коротким, а поясной ремень кожаным, тогда как теперь стали выдавать так называемые «бумажные» или «деревянные» ремни.

– Расслабься, пошли, покажешь своё хозяйство. Я тоже каптёрщик с 17-й.

Он зашагал передо мной, как будто бы знал, куда идти. Каждый шаг его сапог-гармошек издавал металлические звуки, словно передо мной шёл подкованный конь.

Мы прошли с ним до моей каптёрки; он вошёл внутрь, огляделся, продолжая вертеть в руках свои чётки, и произнёс:

– Неплохо для духа. А это что – типа боксёрская груша? – усмехаясь, спросил он, указывая на обёрнутую матрацем и парой бушлатов стойку для полок.

– За неимением лучшего хоть так. Я и друг мой иногда отрабатываем здесь удары в паре.

– Кто такой?

– Кореец, Минхо. Он почти местный, с Артёма, что в 45 километрах отсюда, карате занимался.

– Я знаю, где этат Артём. Наши туда пострелять ганяют. Меня Ара зови, каптёрщик с 17-й роты, а ты, я так понял, Малыш? Слышал о тебе, патаму и пришёл. Пашли со мной, пакажу тебе свой спортзал, – он как будто бы специально часто произносил букву «а» в своих словах.

Я закрыл свою каптёрку и пошагал с ним, в совсем чужое для меня подразделение, без спроса и без разрешения. С солдатом, которого увидел в первый раз и только что познакомился. Мне было интересно, какой там был спортзал, потому что своего у нас не было, был только спортуголок, а весь спорт был на улице: турники, брусья, бег, полоса препятствий.