- -
- 100%
- +
Нет, я не выглядел так плохо. В том смысле, что на лицо достаточно симпатичный. Меня бы отмыть, причесать, переодеть — и вылитый жених, так бы, наверное, мама сказала, если бы была жива.
Я посмотрел на себя в панорамное окно и горько усмехнулся. В стекле отражался не просто грязный бездомный — в нём проступали тени прошлого: мальчишка с горящими глазами, юноша, полный надежд, человек, который верил, что у него всё получится. Теперь же передо мной сидел парень с потухшим взглядом, в потрёпанной куртке и с тенью усталости на лице.
— Не знаю, что ты имеешь в виду под словом «таким, как я», — Катя выдернула меня из размышлений. — Передо мной сидит обычный парень.
— Спасибо, — я оторвался от стекла и сделал ещё один глоток кофе. — Так и?
— Ах, да, — она встрепенулась. — Мне любопытно стало, что у вас с отцом? Можешь рассказать, пока кофе пьём.
Я попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной:
— Длинная история. Вкратце: Олег Николаевич ворвался в мою жизнь резко, будто неизвестный родственник, — но слишком поздно. Нашёл меня уже на улице, рассказал, что он мой отец, который ушёл ещё до моего рождения, и забрал к себе. Ну а я по итогу убежал от него…
— Почему же? — мягко спросила Катя, не отрывая от меня взгляда.
Я вздохнул, поставил чашку на блюдце.
— Я об этом часто думаю: если бы мы встретились раньше… Если бы он не бросил меня и мать, смог уберечь — на крайний случай не дал попасть в приют, — всё сложилось бы по-другому. Моя жизнь могла бы пойти совсем иным путём. Обида, наверное, сыграла свою роль. «Где ты был раньше?» — мысленно спрашивал себя. Почему не появился, когда я ещё мог поверить, что кто-то обо мне позаботится?
Катя слушала молча, не перебивая. И когда я договорил, тихо произнесла:
— Ты злился на него за опоздание. Но на самом деле, наверное, злился на всех взрослых. На тех, кто должен был быть рядом, когда ты был маленьким и беззащитным.
— Да, — выдохнул я. — Именно так. Я не хотел принимать его помощь, потому что она пришла слишком поздно. Как подачка. Словно он решил искупить свою вину.
— Я не знаю, почему он ушёл из семьи, — произнесла Катя. — Но он же вернулся, как узнал о тебе, нашёл, попытался приютить. Разве это ничего не стоит?
Посмотрев в окно и не отрывая взгляда от своего отражения, произнёс:
— Наверное, стоит. Просто мне было сложно это принять. Принять, что кто-то может вот так вломиться в мою жизнь и сказать: «Я твой отец, давай жить по-новому».
Я сделал паузу, вспоминая. Голос невольно стал тише:
— Хоть мать и говорила мне, что у них всё было сложно. Отец постоянно в служебных командировках, дома практически не бывает, ругань, скандалы… А после они и расстались. Мать только потом узнала, что беременна мной, когда отец уже умчался в неизвестном направлении. Сказала, что ей не нужен такой папаша, что сама воспитает. — Я горько усмехнулся. Отвёл взгляд от своего отражения и уставился в чашку.
— Воспитала… — повторил я почти шёпотом. — В детдоме. Потому что сама не справилась. Болезнь, долги, потом — больница, а потом… её не стало. А я остался один. Совсем.
Катя молчала.
— Когда Олег Николаевич вдруг объявился, — продолжил я, — мне уже было плевать. Я привык быть один, привык рассчитывать только на себя. А тут — бац! — и отец. Человек, которого я никогда не знал, хочет всё исправить. Но как? Как исправить годы одиночества? Как вернуть то, чего никогда не было?
— Может, он и не хочет исправить, — тихо сказала Катя. — Может, он просто хочет быть рядом. Знаешь, я тоже долго не верила в бескорыстие. Пока не встретила одного человека. Он научил меня, что иногда помощь — это не долг и не обязанность. Это выбор. И он выбрал помочь тебе.
Я помолчал, потом криво усмехнулся:
— И что теперь? Ты хочешь сказать, что я должен вернуться к нему и сказать: «Прости, я был не прав»?
— Не обязательно, — она слегка улыбнулась. — Но, может, стоит хотя бы поговорить? Не как обиженный мальчишка, а как взрослый человек, который наконец готов услышать.
Я сделал глоток остывшего кофе. На этот раз он не показался мне горьким.
— Возможно, ты права, — я поднял глаза на Катю. — Возможно, пришло время поговорить.
Она улыбнулась.
— Вот и отлично. А пока — давай допивать кофе и пойдём.
— Куда? — я потупил глаза.
— Как куда? — она отпила из кружки. — К Олегу Николаевичу.
— Так сразу?
— Ну а что тянуть? Или тебе симпатизирует провести ещё одну ночь на улице?
Я помолчал, теребя край рукава. В голове крутились десятки возражений: «А если он уже не хочет меня видеть?», «А вдруг я только помешаю?», «Что я ему скажу — извини, я передумал?».
— Просто… — я запнулся. — Это не так просто. Он предлагал помощь, а я отказался. Ещё и нагрубил. И теперь вернуться, как ни в чём не бывало…
Катя поставила кружку на стол и внимательно посмотрела на меня:
— Ты думаешь, он ждёт, что ты придёшь с повинной головой и будешь каяться?
— Ну… да. А разве нет?
— Нет, Павел, — она покачала головой. — Он ждёт, что ты придёшь живой. Что ты наконец позволишь ему помочь. И поверь мне, он не считает, что ты ему чем-то обязан.
Я сжал кулаки под столом:
— Но я же отверг его. Прямо в лицо сказал.
— И что? — Катя пожала плечами. — Он взрослый человек. Он понимает, что за этими словами стояло не презрение, а обида. Боль. Страх.
Я поднял взгляд:
— Откуда ты всё это знаешь?
— Потому что я сама через это проходила, — она слегка улыбнулась. — Когда-то я тоже считала, что просить помощи — значит показывать слабость. А потом поняла: просить помощи — это смелость. Признаться, что тебе тяжело, и позволить кому-то быть рядом.
За окном пошёл снег, день уступал дорогу вечеру. Я смотрел на улицу и вдруг осознал, что уже давно не чувствовал себя настолько… услышанным.
— Допустим, — я выдохнул. — Допустим, я готов попробовать. Но как? Просто прийти и сказать: «Здравствуйте, Олег Николаевич, я передумал»?
— Можно и так, — Катя рассмеялась. — Но я бы предложила что-то более душевное. Например: «Олег Николаевич, я был не прав. И я очень благодарен вам за то, что вы не перестали обо мне думать».
Я невольно усмехнулся:
— Звучит… слишком искренне.
— А ты попробуй. Иногда простые слова работают лучше самых хитрых оправданий.
Я посидел ещё немного, давая мыслям улечься. Катя не торопила: она допивала свой кофе и неотрывно следила за танцем снежинок за окном — те кружились медленно, будто нехотя. По улице спешили редкие прохожие, машины проплывали мимо, растворяясь в непогоде. Вдоль тротуара один за другим загорались фонари, накрывая город тёплыми оранжевыми куполами света, где в каждом танцевали, белые хлопья.
На душе вдруг разливалась удивительная теплота. Не оттого, что я решился принять помощь — нет. А оттого, что впервые за время бродячей жизни я был не на улице, а в тепле. Пил кофе. И рядом сидел человек, который не гнал меня прочь, а был готов выслушать.
— Хорошо, я пойду, — разорвал я затянувшееся молчание.
Она оторвала взгляд от окна и улыбнулась:
— Пойдём, я провожу тебя.
Катя расплатилась за кофе, и мы вышли на улицу.
Морозный воздух тут же обжёг лицо, но теперь это не раздражало — наоборот, отрезвляло, помогало собраться с мыслями. Снег поскрипывал под ногами, кружился, оседал на волосы и плечи. Катя поправила капюшон и кивнула в сторону реки которую хорошо было видно отсюда.
— Прогуляемся вдоль берега?
— Почему бы и нет, — я кивнул.
Течения почти не было — казалось, его вообще нет. Но лёгкое подрагивание камыша у берега говорило об обратном. Я невольно посмотрел на Катю: она шла рядом и пристально разглядывала другой берег — покосившиеся домишки, груды глины и брёвен, оставшиеся от чахлых домов. Хлопья снега оседали на её бледном лице, задерживались на ресницах. Вдруг она повернула голову в мою сторону — я резко отвёл взгляд, чувствуя себя глупо.
— Знаешь… — она чуть запнулась, но продолжила, — я когда-то там жила.
— За рекой, что ли?
Она на мгновение задумалась:
— Да, у матери. — В её голосе прозвучала какая-то непривычная нотка — будто что-то давнее и тяжёлое всплыло из памяти.
Она замолчала, глядя на тот берег. И вдруг я увидел её не как уверенную, собранную девушку, а как маленькую девочку, которая росла среди этих отголосков прошлого.
— Это было давно, — продолжила она тише. — Мы жили в старом доме у самой воды. Зимой река почти замерзала, но не до конца. По утрам лёд трещал так, будто кто-то ходит рядом, а по ночам я слышала далёкие песни. Меня это пугало. — Катя с горечью усмехнулась. — Мама говорила, что это мавки, и наотрез запрещала приближаться к берегу, если вдруг услышу, что кто-то поёт.
Я слушал, не перебивая.
— Мать работала на кирпичном заводе, — Катя поправила капюшон, но взгляд не оторвала от противоположного берега. — Возвращалась поздно, усталая, с красными руками. А я сидела у окна и ждала её. И в один из дней набралась смелости, вышла к реке — опять услышала тот самый треск.
Она сделала паузу:
— Глупо, да? Но тогда это было важно. Я должна была доказать себе, что по тому льду не ходят незнакомцы или какие-то выдуманные существа — что это просто моё воображение.
Катя повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза:
— Я подошла к реке и услышала красивую песню — от неё невозможно было оторваться.
Она снова замолчала, шагая вдоль берега. Снег продолжал падать, укрывая следы, а ветер слегка покачивал камыш.
— И что было дальше? — спросил я едва слышно.
— Я вышла на лёд, — ответила она.
Она остановилась возле небольшого деревянного мостика:
— Пришли. Вон там дом моей матери. Пойду в гости, загляну.
Я хотел было спросить у неё, что произошло потом, после того как она вышла на лёд, но она неожиданно крепко обняла меня, прижимаясь всем телом. Я опешил, растерялся — не знал, как на это реагировать, и на мгновение даже забыл, как дышать.
— Знаешь… — тихо произнесла она, уперев лицо мне в грудь.
От неё веяло прохладной водой и лёгкой ноткой ила — или, может, этот запах доносился от реки неподалёку? Я не мог разобрать, всё смешалось в какой-то странный, завораживающий аромат.
— Ты не похож на других людей, — продолжила она едва слышно. — В тебе есть что-то иное…
Она приложила ухо туда, где по определению должно было биться моё сердце. Но в тот миг мне показалось, что оно решило не задерживаться на своём привычном месте — сорвалось и ускакало куда-то в пятки, заставив ноги слегка подрагивать. Ситуация была настолько непривычной и странной, что я словно выпал из реальности.
— Даже твоё сердце бьётся по другому, — прошептала она.
Внезапно резко отпрянула, широко улыбнулась — и, прежде чем я успел что-либо сообразить, быстро поцеловала меня в щёку. Затем, легко взбежав на мостик, помахала рукой и направилась на ту сторону.
Несколько секунд я стоял, ошарашенный, и смотрел ей вслед. Снег по-прежнему кружил в воздухе, лениво опускаясь на плечи, а ветер шевелил пряди волос, выбившиеся из-под её капюшона. В голове метались мысли: что это было? Почему так внезапно? Ощущение нереальности не отпускало — будто я только что пережил какой-то волшебный, почти сказочный миг, который теперь растаял, оставив после себя лишь лёгкое покалывание на щеке и странное тепло где-то внутри.
Глава 6
На улице уже стемнело. Я стоял перед подъездом Олега Николаевича и переваривал всё случившееся за день. Особенно меня беспокоила Катя — не она сама, а её внезапный поцелуй. Хоть и в щёку, робкий, я бы даже сказал, словно по-детсадовски… Но в тот момент в груди что-то загорелось — словно из-под давно затухшего пепелища сначала проступила струйка дыма, а за ней и вспыхнуло пламя.
Я помялся несколько минут, переступая с ноги на ногу. В голове снова и снова прокручивалась сцена у мостика: её объятия, быстрый поцелуй, машущая рука… Сердце невольно ускоряло ритм при каждом воспоминании.
Наконец я решился — сделал шаг и потянул дверь на себя. На удивление, домофон не работал, и дверь открылась с лёгкостью. Скрип петель прозвучал непривычно громко в вечерней тишине.
Впервые, наверное, с того момента, как сбежал на улицу, я захожу в подъезд — не для того, чтобы переночевать. Первый барьер сломан. Следующий — дверь Олега Николаевича.
Вот тут оказалось куда тяжелее. Я стою возле неё минут пятнадцать, не решаясь постучать или нажать на звонок. В голове крутятся десятки оправданий, чтобы развернуться и уйти: «Он занят», «Сейчас не время». Но я всё равно стою — ноги будто приросли к полу.
Редкие соседи проходили мимо, но не обращали на меня никакого внимания. Как на зло, именно сейчас мне хотелось, чтобы один из них рявкнул на меня, выпнул на улицу. Я бы пожал плечами и побрёл дальше, отмахнувшись: «Ну, я пытался. Обстоятельства сложились по-другому». Это было бы так просто — получить внешний повод уйти, снять с себя ответственность за выбор.
Вместо этого — тишина. Шуршание чьих-то шагов на верхнем этаже, отдалённый гул телевизора за стеной, голоса где-то в глубине квартиры напротив. И я — посреди этого привычного, но чужого мира, зажатый между прошлым и настоящим.
Рука сама потянулась к звонку, замерла в паре сантиметров от кнопки. Пальцы слегка дрожали. Я глубоко вдохнул, пытаясь унять волнение, и выдохнул — медленно, почти бесшумно. В груди всё сжалось, будто перед прыжком в ледяную воду.
«Ну же, — мысленно подбодрил я себя. — Ты пришёл сюда не просто так. Ты хотел поговорить».
Ещё пара секунд — и я наконец нажал на звонок. Короткий, резкий звук разорвал тишину подъезда. В животе будто завязался тугой узел. Теперь пути назад уже не было.
Но за дверью — тишина.
«На что я рассчитывал?» — пронеслось в голове. На что? Что он побежит открывать мне дверь, хоть и, наверное, не знает, что это именно я пришёл? Может, подкрался к глазку, увидел меня — и теперь, замерев, ждёт, пока уйду?
В голове всплыла картина: усатый дядька, капитан полиции на пятом десятке лет, на цыпочках подкрадывается к двери, приникает глазом к окуляру, хмурит брови… Я невольно усмехнулся — настолько нелепой оказалась эта мысленная зарисовка.
Решился ещё раз надавить на звонок. В квартире прочирикала протяжная трель, но опять — ничего. Ни шороха, ни шагов, ни вопроса «Кто там?»
Я напряженно выдохнул и уже собирался уходить — развернуться, спуститься по лестнице, раствориться в вечерних улицах, как вдруг вздрогнул от голоса ниже по лестнице:
— Ты что, парень, к Олегу?
Обернулся. На пролёт ниже стоял сосед — дед в старом спортивном костюме, с мусорным ведром в руке. Он прищурился, разглядывая меня.
— Ну… да, — неуверенно ответил я. — К нему.
— Так нету его, — махнул ведром дед. — На смене он, утром только будет.
— Как я мог забыть… Он же сегодня в участке был, — пробормотал я. — Мог сам логически догадаться. Что он на сутках.
— Так что сегодня его уже не жди, — продолжил дед и захлопнул за собой дверь, скрывшись в квартире.
Ну вот и повод свалить нарисовался. Но почему-то уходить вовсе не хотелось. Ноги будто налились свинцом.
Я присел прямо на коврик, уперевшись спиной в дверь. Прикрыл глаза, уперев подбородок в грудь. В тишине подъезда слышалось лишь моё дыхание да отдалённый гул города за стенами. И вдруг — на мгновение — я уловил аромат Катиных духов, которые всё ещё оставались на мне. Веяло запахом кувшинок и тины, будто она только что вышла из воды.
«Необычные духи», — подумалось мне. Лёгкие, с какой-то глубинной, почти речной прохладой. Они не были похожи ни на что из того, что я знал. И вместе с этим запахом в памяти всплыли её глаза, взгляд, полный чего-то невысказанного, тот внезапный поцелуй в щёку, её слова о мавках и трескучем льде…
Мысли путались, замедлялись, словно погружались в тёплую воду. Тело расслабилось, напряжение, копившееся весь день, понемногу отпускало. Я проваливался в полудрёму — не сон, а какое-то зыбкое состояние между реальностью и воспоминаниями.
Интересно, сколько я проспал… Эта мысль кольнула первой, перед тем как я открыл глаза и попытался понять, что именно меня разбудило. Вроде всё как обычно: в небольшом окне по лестнице ниже — всё ещё темно, в подъезде практически звенящая тишина, если бы не одно «но». Тихая, едва заметная песня.
Я замер, прислушиваясь. Голос пел откуда-то издалека — то ли с улицы, то ли из глубины дома, будто просачивался сквозь стены. Неразборчивые звуки, похожие на шёпот ветра в тростнике, сплетались с мелодией, напоминавшей журчание ручья. Постепенно они складывались в тихие, мелодичные слова полные надрыва: то голос почти срывался на плач, то пытался вернуть прежний чарующий тон — и всякий раз чуть-чуть не дотягивал. В нём звучала такая тоска, что сердце сжималось.
Ой, да не спи, родной, не грусти,
Я не в пути, я — в глубине воды.
Тайну мою ты разгадал,
Страх с восторгом в душе смешал…
Голос был нежным, убаюкивающим — словно материнский, что укачивает перед сном. Но в нём таилась загадочная сила: он обволакивал, затягивал, будто вязкое болото. Каждое слово отдавалось в груди лёгким покалыванием, а в висках начинала пульсировать мелодия. Я почувствовал, как веки тяжелеют, словно наливаются свинцом.
Ты — мой сон, мой путь во мгле,
Да не быть нам у той воды на земле.
Знает ум твой: я — не та,
Где любовь была — там пустота…
Мелодия то взмывала вверх, то снова падала, угасая в тихом, надломленном шёпоте. В ней было столько боли, что на мгновение мне показалось — я слышу не песню, а чей-то последний вздох. И всё же в ней таилась удивительная, пугающая притягательность.
Закрывай очи, не бойся, родной,
Не зову тебя в край водяной.
Буду рядом с тобой бродить,
Под водою, чтоб не видеть…
Лик мой мёртв, в очах — туман,
Тина — дом мой, берег рван.
Не ищи меня, милый мой,
Я живу тут под водой…
С каждым словом ощущение нереальности нарастало. Мир вокруг будто размывался, теряя чёткие очертания, а голос становился всё ближе — уже не издалека, а где-то рядом, за спиной, у самого уха. Он убаюкивал, уговаривал сдаться, отпустить контроль, раствориться в этой мягкой, вязкой тишине…
Бед за мною — не счесть, друг,
След мой бледный ведёт вокруг.
Засыпай, не думай, родной,
Чей же голос поёт ночной…
Если б мог ты не узнать меня,
Если б смог принять — любя…
Да видишь ты сквозь туман, сквозь стан,
Сквозь веков забытый обман…
В какой-то момент я осознал, что уже не просто слушаю — я чувствую эту песню. Она текла по венам вместо крови, билась в такт сердцу, шептала в самое ухо. И так легко было поддаться, так сладко было закрыть глаза…
Встречу я рассвет речной,
Да надежды нет никакой.
Ты живи, не вспоминай,
Уплываю — в край родной…
Ой, то не ветер над водой веет,
То мавка песню поёт, тоскует…
Спи, родной, во тьме ночной,
Я — туман, я — плеск волны… до весны…
Последние слова, словно прозвучав у самого уха, растаяли в воздухе, оставив после себя лишь гулкую тишину и странное ощущение пустоты. Я глубоко вздохнул. Сон всё-таки взял своё, но где-то глубоко внутри всё ещё звучала та мелодия — то похожая на плач, то на шёпот, то на мольбу, то на угрозу. По телу пробежала дрожь, а в сознании эхом отдавалось: «Я — туман, я — плеск волны… до весны…»
Глава 7
Глаза не хотели открываться. Первым до сознания донёсся шум: далёкие гудки машин, гул города, глухие шаги в подъезде.
Я нашёл силы и слегка приоткрыл глаза. За окошком светало. Я мог поклясться, что мне снилась прекрасная песня, — только слов вспомнить уже не мог.
Мимо, недовольно бурча, проходили местные жители — кто-то торопился на работу, кто-то выгуливать собаку. Только теперь я окончательно осознал, где нахожусь: обшарпанные стены подъезда, выцветшие объявления, запах сырости. Реальность обступила со всех сторон, вытесняя остатки сна.
И тут прозвучал голос — резкий, будто ведро ледяной воды, опрокинутое на голову. Я вздрогнул и окончательно очнулся, стряхнув последние обрывки сна.
— Паша? — вопросительно обратился ко мне Олег Николаевич.
Я резко встал на ноги, поспешно отряхивая одежду от налипшей за ночь грязи, и коротко улыбнулся, не зная, что сказать.
Он застыл на минуту — будто внутри него что-то щёлкнуло, замерло, а потом, словно заклинившие шестерёнки, вставшие в его голове, закрутились с новой силой. Широко улыбаясь, он в пару махов взбежал на ступеньки и принялся радостно хлопать меня по плечу. Я опешил — не ожидал такого приёма от слова «совсем».
Он раскинул руки, как медведь, и заграбастал меня в свои объятия — крепкие, почти удушающие, — а потом, чуть ослабив хватку, поставил на ноги и слегка встряхнул.
— Прости, прости, — он торопливо начал подбирать ключ. — Ты ко мне?
— Да, — коротко ответил я, взлохмаченный, пару раз чихнув от выбитой из меня пыли. — Я… ждал тут. Давно.
Он нашёл подходящий ключ, провернул в замке, толкнул дверь:
— Заходи, давай, разувайся.
Он поставил пакет с контейнерами в прихожей. Нырнул направо в комнату, через мгновение кинул мне под ноги тапочки — потрёпанные, с облезлыми носами:
— Прости, не помню, когда последний раз мыл полы.
Я скинул кроссовки, закрыл за собой дверь и проследовал за ним на кухню. Помещение оказалось небольшим, но уютным: старый стол у окна, пара стульев, на стене — календарь с видом моря, который явно висел тут уже не первый год. Пахло чем-то домашним — может, остатками ужина или просто теплом, которого мне так не хватало последнее время.
Он устало уселся на стул, потянулся, хрустнув спиной, и провёл рукой по лысоватой голове.
— Ты как? В гости или по делу? — спросил он, кидая на меня внимательный взгляд.
Я сел напротив, сжал пальцы в замок, чтобы унять дрожь.
— По делу, — выдохнул я. — Но сначала… спасибо, что впустил.
Он кивнул, встал, открыл дверцу холодильника, достал бутерброды, поставил передо мной тарелку, и жестом предложил мне.
— Рассказывай, — сказал просто. — Всё по порядку.
Я ел бутерброды, запивая горячим чаем, и рассказывал ему всё, что со мной произошло. Он то хохотал, то кивал, внимательно слушая, иногда переспрашивал — уточнял детали, будто складывал из них какую-то невидимую мозаику.
— Так ты всё это время просто боялся прийти? — наконец спросил Олег Николаевич, и поставив чашку на стол с лёгким стуком.
Я кивнул головой. В горле вдруг пересохло, и я сделал ещё глоток чая.
— Да брось ты, — он слегка хлопнул ладонью по столу. — Я же тебе всегда говорил: мой дом — твой дом. Ты что, забыл?
Я опустил взгляд на свои руки — они всё ещё слегка дрожали, хотя дрожь уже не была такой заметной.
— Забыл, — тихо признался я. — Или… не верил до конца. Всё казалось, что я только мешаю. Что ты занят, что у тебя свои дела, что… в общем, много чего казалось.
Олег Николаевич откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, будто впервые увидел по-настоящему.
— Паша, — произнёс он мягко. — Ты не мешаешь. Никогда не мешал. Я ведь не просто так это говорил. Ты мой сын, понимаешь? И если тебе нужна помощь, крыша над головой или просто кто-то, кто выслушает, — я здесь. Всегда.
В груди что-то сжалось. Я сглотнул, стараясь не выдать эмоций, но голос всё равно дрогнул:
— Спасибо, — прошептал я. — Просто… спасибо.
Он улыбнулся — тепло, по-доброму.
— Ну вот и славно, — сказал он, потянувшись к бутерброду. — А теперь давай по порядку. Расскажи ещё раз про Катю.