- -
- 100%
- +
Перед ним, на краю поляны, галферы – эти загадочные, почти мифические птицы с раскрывшимися, как веера хвостами и перламутровыми перьями – исполняли токующий ритуал. Один из самцов вышагивал по толстой ветке голубой ели, величественно распушив перья. Он постукивал лапами и клевал воздух, призывая самку звуками, похожими на ритмичные удары барабана.
– Тук. Тук. Тук-тук, – глухо отзывалось в лесу.
Шор замер, не дыша, прицелился. Хвост птицы пышный, как флаг, был отличной мишенью. Ветер затих, даже деревья, казалось, склонились ближе, чтобы не пропустить выстрела.
– Тук. Тук. Тук. Тук-тук, – позвал снова галфер, голова его слегка наклонилась вбок.
И в этот самый момент, как всегда, бывает в жизни, когда что-то должно случиться, в лес ворвался звук – резкий, как плеть. Звон металла, обрывистые крики.
Из глубины леса донесся голос Мсаидизи:
– Шор! Эван! Немедленно домой!
Шор дернулся. Стрела сорвалась с пальцев, свистнула – и не по прямой. Ее путь пронесся сквозь перья галфера, но не затронул тело. Ветви ели задрожали. С них обрушились синие иглы, словно дождь из стеклянных стрел, а затем – целая шапка снега. Он слетел с дерева сплошной стеной, словно лес сам решил закрыть от взгляда исход выстрела.
Снизу донесся глухой звук – будто кто-то тяжело рухнул на землю.
Шор вскочил на ноги, лицо его вспыхнуло, глаза загорелись.
– Все-таки подстрелил, – прошептал он, с победной улыбкой.
И пусть глазами он видел, – промахнулся, но охотник-то внутри надеялся, что попал в другую цель. В этот миг внутри него жило одно только чувство – предвкушение. Предвкушение награды от выстрела, от силы, от присутствия в настоящем мгновении, когда стрела покидает тетиву и все замирает в ожидании результата. И надежда на успех.
Снег, подтаявший под утренними лучами, начинал снова застывать в хрусткую корку. Шор торопливо спустился по лесной лощине, крепче держа через плечо трофей: молодой галфер с растрепанными перьями бессильно покачивался на его плече, отзываясь каждым шагом ударом по спине.
Он мчался, еще не понимая, чего ждет, пока не увидел.
На земле, чуть в стороне от поваленного ствола, в промятом снегу, там, где должен быть подраненный второй галфер, лежал он. Неловко изогнутый, с одной рукой, вцепившейся в бок, другой – упершейся в землю. Его темная куртка была прорвана у плеча, а из ткани торчало древко стрелы, окровавленное у основания.
Шор застыл.
– Эван? – прохрипел он.
Эван медленно повернул к нему голову. Губы его скривились в гримасе боли, но он не стонал и не кричал.
«Вот и нашел. Не птицу. Меня. Своей собственной стрелой. Но смотри, как он испугался… Он белее снега. Не надо ему такого страха. Лучше бы я крикнул. Но не успел. Ничего не успел.»
– Ты попал, – выдохнул он. – Смотри, какой большой трофей.
Он хотел пошутить. Это была его защита.
«Шути, Эван. Шути, даже если больно. Это же Шор – лучший друг. Он не хотел. Он никогда не хотел бы мне зла. Это я… я подставился. Я вышел на линию огня, пытаясь его найти, остановить. Моя вина. Но он никогда себя не простит, если узнает. Так что шути.» Его способ сказать: «Я с тобой, я не злюсь, не бойся».
Но Шор боялся. До дрожи в коленях, до подступающей к горлу тошноты.
– Эван… Эван, – он упал рядом на колени, тяжело дыша. – Я не видел тебя! Клянусь, я не… я не хотел! – в нос ударил запах, влажной земли, хвои и крови – сладковато металлический.
Эван скорчился, но не вскрикнул. Только стиснул зубы и протянул руку.
– Ты забыл мыслеком, – прошептал он и вытащил из внутреннего кармана мобильное устройство для подростков. Подал его другу.
Шор почти выронил мыслеком, прежде чем автоматически нацепить его себе на шею и закрепить на левый висок. Мыслеком мягко присосался к коже, зацепившись, как биомагнит.
Тогда из-за деревьев появилась она.
Хруст снега под неметаллическими ступнями. Плавные, старческие, и вместе с тем выверенные движения. На поляне возникла Мсаидизи – старая андроидша с серой кожей и лицом, в котором за чертами человекоподобия пряталось что-то непоколебимое, почти материнское.
Она окинула их взглядом. Медленно, как бы примеряясь к действительности.
«Ранение у Эвана. Шор в состоянии шока. Птица мертва. Сначала медицинская помощь, затем доставка. Рана сквозная, к счастью, без повреждения магистральных сосудов или кости. Боль терпимая. Шор представляет большую психологическую угрозу для себя в данный момент, чем Эван – физическую».
Подошла, остановилась у Эвана, склонилась.
– Глубокое проникновение. Мягкие ткани, – произнесла она почти безэмоционально. – Жить будешь.
Потом ее взгляд переместился на Шора. В нем не было ненависти, только презрение старого существа, которое не верит в оправдания.
– Но с таким другом – недолго.
Шор замер. Слова вошли в него, как новая стрела – уже не в тело, а глубже.
«Нет. Только не это. Не говори ему этого», – хотел крикнуть Эван, но губы не слушались.
– Он не виноват. Это я виноват. Я вышел на выстрел. Я его друг, и я должен был быть осторожнее. Должен был предвидеть.
– Я не хотел, – почти каркнул от безнадежности Шор.
Мсаидизи опустилась на одно колено, сняла с плеча рюкзак и ловко разложила аптечку. Обломала стрелу, вколола укол – один, второй, третий. Эван вздрогнул, но не закричал. Потом на рану плеснула биоклей – вязкое вещество засветилось на морозе и тут же запечатало рану. «Обезболивающее подействует через девятнадцать секунд. Теперь нужно донести его до дома, где будет проведена полная регенерация. Шор должен нести свой груз – и физический, и моральный. Нельзя позволять ему уходить от ответственности, даже в мелочах».
– Я могла бы полностью залечить это здесь, – сказала она не глядя на Шора. – Но Лагуна бер Амик-Кингсли должна увидеть все своими глазами.
Она подала руку Эвану. Он, шатаясь, встал. Шор бросился, чтобы подставить плечо, но Мсаидизи жестом остановила его.
– Забери свои игрушки, охотник, – сказала она с холодным металлом в голосе. – Все, что ты взял с собой, понесешь обратно сам.
И Шор, молча наклонился за трофеем, луком, колчаном и рюкзаком. В то время как его друг, едва держась на ногах, уходил вперед, опираясь на руку старой андроидши.
***
Дорога обратно растянулась в вечность молчания, где каждый шаг отдавался болью в плече у одного и жгучим стыдом – в груди у другого.
День только начинал занимать небо, когда они оказались у дома. Эван, бледный, сжав зубы, опирался на неметаллическое плечо Мсаидизи. Он больше не шел – плыл сквозь боль, упрямо удерживая равновесие, словно это был последний экзамен, на котором нельзя провалиться. Позади, опустив голову, едва волоча ноги по каменным плитам, шел Шор. Его взгляд был прикован к земле, как будто он надеялся исчезнуть под ее тяжестью.
Дом был еще окутан утренней тишиной. Но стоило им приблизиться к ступеням, как дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Лагуна – босиком, в домашнем халате цвета персика и пыльного золота. Крылья ее носа слегка вздрогнули. Она открыла рот, чтобы отчитать их, но в тот же миг замерла – взгляд упал на обломок стрелы, все еще торчащий из плеча. «Стрела. В Эване. Кровь. Нет, не паникуй. Дыши. Мсаидизи с ними, значит, ситуация под контролем. Она бы не стала двигать его, если бы было критично. Значит, живой. Будет жить. Дыши. Но… мой мальчик… Дыши».
– Эван!
Халат распахнулся на ветру. Полы хлопнули, как флаги в бурю, когда она бросилась вниз по ступеням.
Мсаидизи, не изменившись в лице, лишь кивнула.
– Я подготовлю инструменты, – сообщила она спокойно и ушла в дом.
Лагуна подхватила сына под руку, мягко, решительно. Ее карие глаза метались между лицом Эвана и Шора. «Бледный, но в сознании. Боль есть, но он ее сдерживает. Молодец. А Шор… О, Шор. Ты выглядишь так, будто желаешь провалиться сквозь землю. Это ты? Это твоя стрела?».
– Что произошло? – голос ее был строг, но не гневный. В нем звучала не ярость – страх.
Эван хотел заговорить, но Шор шагнул вперед. Руки его дрожали, подбородок трясся, как у человека, который слишком долго держал бурю внутри.
– Это я, – выдохнул он. – Это моя вина.
– Как это случилось? – голос Лагуны стал тише, но резче. «Признается. Сразу. Не пытается юлить. Хорошо. Плохо, что это он. Очень плохо. Каибиган… Как я скажу Каибигану? 'Твой названный сын подстрелил нашего кровного».
– Я… я стрелял в галфера, – прошептал Шор, глаза его наполнились слезами. – Я не видел Эвана. Клянусь, я не знал, что он там. Он… он оказался в зоне выстрела…
– Я сам вылез, – вдруг тихо, но твердо произнес Эван, поднимая глаза на мать. – Я вышел. Хотел помочь. Это моя ошибка, не его. «Вот так, мама. Это не он. Это я. Пожалуйста, не смотри на него так.»
Шор, не выдержав, всхлипнул.
– Мне нельзя было идти одному… Я знал. Но я пошел…
Лагуна посмотрела на него – не с презрением, не с обвинением. Ее взгляд был странно усталым, слишком взрослым, почти как у Каибигана. Она хотела сказать многое, слишком многое, чтобы вместить в слова. Но не сказала. «Знать и сделать – разные вещи. Ты выбрал. Теперь пожинаешь. И мы все будем пожинать с тобой. Но сейчас не время для нотаций».
– Довольно. Прекратить, – наконец произнесла она. – Да. Ты не должен был.
Она резко повернула голову – в ушах активировался мыслеком. Несколько мгновений она вслушивалась в бесшумные слова Мсаидизи. «Полная регенерация займет несколько часов. Капсула подготовлена».
Затем, коротко кивнув, снова посмотрела на обоих мальчиков. Лицо ее стало спокойным, почти ласковым. «План действий есть. Сначала медицина. Потом – разбор полетов. Без криков. Без поблажек. Они должны понять масштаб содеянного. Оба».
– Все готово, – произнесла она. – Идем в дом. Вытащим стрелу и поговорим.
И, приобняв сына крепче, она повела их внутрь.
Открывшаяся дверь выбросила навстречу теплый, сдобный запах свежего хлеба и дым камина – запах дома.
Глава 3. На белом татами или клинки возмездия.
«Самый опасный меч – тот, что заточен не против врага, а против собственных границ. И он всегда отсекает больше, чем ты готов потерять». (из «Сводов Тени» школы Имперских фехтовальщиков)
Мягкий предзакатный свет заливал просторный спортзал, проникая сквозь прозрачный потолок и окрашивая стены в леденяще-синие, буро-кровавые и спокойно-зеленые тона. Вечерний воздух в зале был густым от запаха пота, кожи и старого дерева – запах упорства, въевшийся в стены и татами за долгие годы тренировок.
Зал делился на три зоны, как древняя арена, хранящая реликвии забытых эпох.
На красной стене сияли клинки вегийских легионов времен галактических войн – затейливые, устрашающие, вогнутые, двугранные, в форме когтя или пламени, каждый из них был отполирован до зеркального блеска.
Синяя стена – строгость и порядок: изящное среднегалактическое холодное оружие с прямыми линиями и массивными гардами.
Зеленая зона – учебные мечи, деревянные и металлические, многие с гравировками, замотанные в защитную ленту, как напоминание: даже тренировка может быть опасной.
Пол был устлан белыми татами, мягкими и упругими. В самом центре – Шор и Эван в защитных костюмах. Их лица блестели от пота, щеки горели, дыхание сбивалось все чаще, но они не останавливались. Каждый удар – точный, сдержанный, и каждый парирующий взмах – чуть быстрее, чем в предыдущем раунде.
Словно над ними не было крыши – только грандиозное, бескрайнее небо и ощущение глубокого колодца с сильнейшим давлением тренировки, сквозь которую пробивался лишь голос наставницы:
– Медленнее, Шор, – отчеканила Телингер. – Не забывай: все – из нижнего диска. Он – твоя основа, источник твоих движений – центр равновесия.
Она стояла сбоку, недвижимая и величавая, как колонна. Всей своей отшлифованной статью, идеальным балансом прочности и ловкости, Телингер – андроидша – демонстрировала, что истинная мощь может быть стремительной, как у лучшей фехтовальщицы империи.
– Даже тончайшее движение начинается там, – продолжала она. – В нижнем диске. Там, где основа.
Шор, запыхавшись, откинул назад голову.
– Да, наставница, – отозвался он и вновь поднял меч.
Эван не сказал ни слова, но стал двигаться еще быстрее. Его плечо, недавно восстановившееся после ранения, было стянуто под защитной тканью, но он не жаловался. Он никогда не жаловался.
Телингер смотрела на них, и на третьем прозрачном веке – подвижном, почти незаметном – пробежала строка системного текста. Андроидшам не требовался биологический мыслеком; они получали сообщения прямо на оптический интерфейс. Для демонстрации окружающим прием сообщений по мыслекому отражался на аналоге третьего века, как у биологических видов.
Надпись мигнула: «Есть новости. Прямо сейчас в левом коридоре».
Глаза ее сузились. Но голос остался прежним – жестким, точным.
– Не размахивай клинком, как дубиной, Шор! – резко бросила она, и в этом коротком взрыве раздражения проскользнула тревога.
Шор и Эван продолжили – один рубил, другой отбивал, и наоборот, их тела двигались уже почти машинально. Но в этом изнеможении был свой ритм, своя сдержанная музыка, как будто парни, не осознавая, входили в транс.
Когда Телингер, наконец, подняла руку, оба мальчика замерли, обмякнув, будто из них вытащили стержень.
– Все, – отрезала она. – Хватит. На сегодня тренировка окончена. Продолжим завтра.
Они опустили клинки. Шор, еле дыша, взглянул на красную стену, туда, где висели боевые вегийские клинки. Его глаза загорелись от того самого голода, который наставники чувствуют за версту.
Телингер, уже почти дойдя до двери, внезапно остановилась. Обернулась – и ее голос, лишенный даже капли сочувствия, ударил, как плеть:
– Шор, даже не думай о вегийских клинках. Ты еще не готов.
Шор опустил руки, оперся на колени. Лицо скрылось в тени. Только легкая ухмылка скользнула по его губам – вызывающая.
Телингер молча вышла, оставив за собой ощущение металла, натянутого до предела. Тишина после ее ухода казалась особенно густой, нарушаемой лишь тяжелым дыханием мальчиков и далеким гулом вентиляции.
Эван взял из рук Шора тренировочный клинок. Лезвие было теплым от недавней работы, и пальцы скользнули по гладкой поверхности, прежде чем он, шагнув в зеленую зону, тщательно протер клинки и вставил их в стойку. Повернувшись, он вдруг замер, словно что-то почувствовал.
– Шор, – голос его прозвучал тревожно, – Остановись.
– Да ладно, – отозвался тот, уже шагая вперед. – Видел, как она быстро убежала?
Шор пересек границу красной зоны, и в его руке оказался боевой вегийский клинок. Эван нахмурился.
– У меня плохое предчувствие, – сказал он.
Шор, усмехнувшись, передразнил строгий тон Телингер:
– «Действуй из нижнего диска».
Эван покачал головой с тихим неодобрением:
– Не нужно, Шор.
Но тот уже не слушал.
– Как я могу почувствовать энергию нижнего диска, если нет риска? Нет опасности? Нет подходящих условий?
Он вытащил из ножен один из клинков и с благоговейным видом сделал несколько пробных движений – сначала плавно, затем быстрее, и наконец стремительно. И вдруг – кромка лезвия вспыхнула красным неоновым светом. В воздухе раздался треск, похожий на сердитое шипение высоковольтной линии.
Оба замерли. Треск стих, свет погас. Они переглянулись, дыхание их участилось. Шор вновь сделал шаг, удар. Свечение вернулось, багровое и опасное. Он продолжил – шаг, удар, подшаг, парирование. Его движения становились все стремительнее, пока весь он не задвигался как единый механизм, и, казалось, каждая мышца, каждый вдох шли из какой-то глубокой точки ниже середины тела.
– Да-а-а-а, – восторженно протянул Шор.
Эван не мог оторвать взгляд. Второй боевой клинок стоял в стойке, словно маня. Мальчишка ощутил, как в груди нарастает странное волнение.
– Ох… – пробормотал он себе под нос. – Я пожалею об этом. Точно пожалею.
Рука сама потянулась к мечу. Лезвие выскользнуло из ножен, и одним резким движением он активировал светящуюся кромку. Кромка вспыхнула мягким зеленым светом, а воздух вокруг наполнился жужжанием – глубоким, почти живым.
– Зеленый, – вспоминая, проговорил Эван, – Заражает плоть молекулярным разложением… достаточно царапины.
Эван повернулся к Шору. – А красный… это цвет инквизиторов. Он не прижигает, а останавливает свертывание крови. Жертва истекает.
Эван замер, ошеломленный новым, непривычным ощущением силы и свободы, что разлилось по телу.
Шор, заметив блеск в его глазах, улыбнулся.
– Видишь? – выдохнул он, – Это того стоит.
Эван начал осторожно двигаться, сначала скованно, но с каждым взмахом лезвия неуверенность таяла. Тело откликалось, словно давно ждало этого.
– Это… – в голосе Эвана прозвучало удивление, и губы невольно тронула легкая улыбка, – Невероятно опасно.
Его движения, и прежде сбалансированные, теперь обрели особую цельность – плавность и мощь одновременно.
– Такой и должна быть тренировка, – азартно воскликнул Шор. – Чистый драйв. Вот теперь я чувствую нижний диск. Движения идут прямо из него.
– Да-а… – протянул Эван, уже не сдерживая воодушевления, – Да-а-а…
Их клинки пели в воздухе, оставляя за собой тонкие следы света, как кометы в ночном небе. В какой-то момент шаги синхронизировались, дыхание совпало, и, казалось, будто сам зал подстроился под их ритм. В воздухе запахло озоном и раскаленным металлом – сладковатый, опасный аромат настоящей силы.
Взмах – удар – парирование.
Лезвия встретились с тихим, почти одобрительным звоном, и от точки соприкосновения разошлись едва заметные круги воздуха. Эван замер на секунду, и в этот момент ощутил странное, холодное покалывание в кончиках пальцев.
Шор тоже почувствовал что-то – в глубине его взгляда промелькнула тень, но он отогнал ее, как назойливую мысль.
Они продолжили тренировку, не замечая, что свет на кромках клинков стал ярче, чем прежде, а в тишине между взмахами появилось легкое, едва различимое эхо – будто кто-то еще двигался рядом с ними, точно повторяя их шаги.
***
Пока Шор и Эван увлеченно фехтовали, за стенами царила иная, холодная тишина. Телингер шла по тихому коридору.
Войдя в комнату с видом на залив, она замерла у винтажного окна. Стекло, покрытое энергетическим полем, рассеивало мягкий свет раннего вечера, от которого тело андроидши Телингер казалось теплым, почти живым.
Она стояла прямо как копье, с руками за спиной, будто чутко охраняла покой, которого здесь, в этих стенах, не было уже давно.
Позади нее воздух слегка задрожал – как бывает перед грозой – и в тишине проявился дрожащий светящийся образ. Он не излучал тепло, не отбрасывал тень, но казался плотным, как тонкая завеса, прошитая серебром.
Перед Телингер возникла в глотеле Аксу-Эски – гибрид полуосминога, получеловека. В очертаниях октоидианки угадывались человеческие черты: плечи, изгиб шеи, руки, женский торс. Но вместо ног щупальца – три пары. Задняя пара – боевые – увенчанные пиками. Сейчас они были сомкнуты – она поглаживала их руками, в нервной привычке, которая выдавала внутреннее напряжение.
– Спортивный зал единоборств, – сказала Аксу-Эски. Голос ее был густым, как воды в глубинах океана. На звуке «т» раздавался резкий щелчок, ультразвуковой и противоестественный, от которого у Телингер звенело в ушах.
– Телингер, ты сказала мальчику: ты еще недостоин? – продолжала Аксу-Эски. – Тебе не кажется, что это не те слова, кои стоит говорить подростку?
– Что нужно? – отрезала Телингер.
Тишина повисла между ними.
– Мирта ушла, – медленно с шипением проговорила Аксу-Эски.
– Ты. Ты не успела? – отрезала Телингер.
Аксу-Эски подняла взгляд, и глаза ее засияли изнутри, как светильники под туманом. В ответ боевые щупальца резко развернулись, будто почувствовав приближение удара.
– Ты не выполнила условия, – продолжила Телингер сухо. – Я снимаю с себя обязательства.
– Нас обеих обыграли, – сказала Аксу-Эски и засмеялась, но смех ее был как бульканье в глубокой шахте. – Ольга узнала о свободной мирте первой. Это ее кимонкирано «повелителя сусоэнов»… на Кейне не оставляет нам шансов.
Мирта – устройство, созданное специально, чтобы неорганические существа, заключенные в искусственную оболочку андроидш, могли временно пройти так называемую оорзу – период обновления своих когнитивных функций и в дальнейшем вернуться в мир органических существ для дальнейшей жизни.
Телингер молчала, ждала.
– Ольга отдала мирту Мсаидизи – этой старой служанке Лагуны.
Имя это, как всегда, вызвало в памяти Телингер ее последнее пробуждение. Слишком многое связывало ее с Императрицей. Слишком много они прошли вместе с детства, когда она еще была Оленькой, а не Императрицей Ольгой Первой, чтобы что-то забыть.
– Не Ольга, – прошипела Телингер, – а Ее Милость Государыня Императрица1 Ольга Первая.
– Она мне не Императрица, – бросила Аксу-Эски с презрением, и щелчок на «т» был особенно резким.
Телингер шагнула ближе. Свет за ее спиной подхватил металлический отблеск, и весь силуэт ее засиял как меч на солнце.
– Все старейшины ваших семей поклялись Феодоре и всем ее потомкам. Ты обязана подчиняться, Аксу.
– Я свободна в своем выборе… и если бы не пленение Эвринома… – начала та, но Телингер не дала договорить:
– И не тебе, гибриду окта и человека, это оспаривать.
Темнеющий свет вокруг Аксу-Эски зашевелился. Туман – мягкий, как молочная завеса, – начал расползаться по полу. Обе пары ходовых щупалец окрасились в ядовито-красный, пульсируя от ярости.
– Что может рабыня, беззаветно служащая своей госпоже, знать о свободе воли? – слова Аксу-Эски падали, как яд с клинка.
– Ни одна андроидша никому не служит, – спокойно парировала Телингер. – Завяжи это на своей хисап2.
Слова звучали грубо. По-уличному. И это разозлило Аксу-Эски еще сильнее.
От гнева вокруг Аксу-Эски разошелся темный туман, как это происходит у осьминогов, когда они чувствуют угрозу. Тело ее потемнело и слилось с окружающим туманом, ведь, именно, так удобно нападать на жертву, когда та ничего не видит.
– Да успокойся. Ты мне не нужна, – фыркнула Телингер. – Ты – октоидианка хранишь в себе все лучшее от обоих видов – людей и октов. Ты должна объединять, а не сеять распри.
– Я найду тебе мирту, – выплюнула Аксу-Эски. – Но и ты помни, что должна.
Телингер чуть кивнула, хотя даже кивок ее казался оскорблением. В ее синтетическом теле звенела настороженность.
– Если у тебя все, – бросила она, – я пошла. Что-то неспокойно на душе…
Туман начал рассеиваться. Глотело Аксу-Эски распадалось на искры, таяло, как дюны под ветром. Только последнее слово донеслось приглушенно, как откуда-то из глубины:
– Да нет у тебя никакой души…
Телингер остановилась у двери. И, не оборачиваясь, выплюнула:
– Оттела3.
И ушла.
Едва закончив разговор с Аксу-Эски, Телингер почувствовала резкий всплеск энергии из спортзала. Что-то было не так. Она развернулась и побежала обратно, предчувствуя беду.
***
Свет заливал зал, словно лужа расплавленного золота. Сквозь прозрачную крышу вечернее светило столицы бросало длинные алые тени, окрашивая белоснежные татами в цвет крови. Воздух дрожал от напряжения, и от ударов мечей, и от нарастающего жара в телах мальчиков.
Эван тяжело дышал. Пот стекал по его шее, капал с подбородка на татами, которые уже были исполосованы следами боя – брызгами пота, следами подошв. Он остановился, сцепив руки на коленях, и вскинул взгляд.
– Шор, достаточно! – скомандовал он, чуть охрипшим голосом. – Мы сделали это. Все, клинки в ножны.