Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия

Глава 6. Пробуждение аурианца или два хозяина одной воли.

«Внутри каждого наследника престола живут двое: принц долга и мальчишка с клинком. Война между ними – единственная битва, которую нельзя проиграть, но и нельзя выиграть до конца.»

Шор жил теперь в палате при медцентре, словно в стерильной стеклянной тюрьме. Сюда никого не пускали до прибытия следователей. По официальной версии в этой комнате скончался наследник, и до окончания расследования здесь действовал режим ограниченного допуска. Охрану несли личные гвардейцы его матери – Государыни Императрицы. Дежурили они с внешней стороны полупрозрачной двери в доспехах цвета морской пены, неподвижные, как статуи.

Тусклый свет с потолка мягко заливал палату. Шор сидел на белоснежной кровати и молча рассматривал парящую перед ним глограмму – объемный снимок регенерированной кисти. На проекции полупрозрачными слоями выделялся аурианский ген, и отображались физиологические показателей. Его правая рука, от плеча до самых пальцев, была заключена в плотный футляр, и от этого она казалась чем-то чужим, не до конца принадлежащим ему. Он чувствовал под ним странное, чуждое жжение – гиперчувствительность новой, чужеродной плоти с аурианским геномом.

За стеклянной перегородкой мерно гудела аппаратура, и это глухое, чуть вибрирующее звучание подчеркивало тишину, в которой он теперь жил.

Дверь открылась почти бесшумно. Вошел врач в строгом, неброском костюме. Он не произнес ни слова, пока проверял диагностические экраны и подтверждал команды в планшете. Лишь потом, сухим профессиональным тоном, сказал:

– Процесс адаптации завершен на девяносто два процента. Все идет по плану. Еще несколько дней – и вы Ваша Милость сможете пользоваться кистью, как прежде.

Шор отрешенно кивнул. Он ощутил давление новой мыслепечати: врач сказал «как прежде» – но «прежде» было опасно. А значит, правило «не навреди» требовало не пользоваться ею вовсе. Врач, чуть смягчив голос, добавил:

– Вы справитесь, Ваша Милость. Дух никогда не даст больше, чем вы в состоянии нести.

Это прозвучало так, будто он повторял чужие слова, известную многим формулу утешения. «Дух… слишком неопределенно», – промелькнуло у Шора, и он отвернулся к окну, игнорируя пустую, с его точки зрения, утешительную формулу. Шор опустил взгляд, и врач, не пытаясь больше задержаться, вышел, закрыв за собой дверь.

В палате вновь осталась только тишина – но ненадолго.

Воздух перед Шором начал мягко светиться, переливаясь белым сиянием, запахло морем. Искры, словно пойманные в воде, собирались в фигуру, и из света медленно проступило тело полуосминогини Аксу-Эски. Лицо посетительницы было странным сплетением человеческих черт с чертами октов. Глаза – яркие, почти фосфоресцирующие – квадратными зрачками осмотрели тело Шора. Гибкие ходовые щупальца бесшумно скользили по полу, а боевые, с пиками на концах, парили позади, как готовые к рывку стражи.

Шор невольно подумал – отчего их череп закручен в форме спирали? Они ведь гибриды окта и человека, а не моллюска… Мысль мелькнула и исчезла.

– Ваше Право… советница? – произнес он осторожно, сознательно выбрав максимально официальное, «правильное» обращение. Аксу-Эски нобиль в табеле о рангах имеет 13 ранг, обращение “Ваше Право”. Эти существа имеют Право вносить изменения в законы и подзаконные акты, они решают не узаконенные вопросы.

– Да, и не кричи, – ответила она заговорщицким тоном, – И мне нужно с тобой поговорить, прежде чем ты улетишь.

При звуке «т» из ее уст срывалось почти неслышимое пощелкивание, похожее на ультразвук.

– А вы разве… не извещены, о моем убийстве? – с горькой иронией спросил он, намерено следуя официальной легенде.

Она тихо хохотнула.

– Ха. Ха. Ха. Смешно. А если серьезно… Ты знаком с указами Государыни Императрицы?

– Указом, – машинально поправил он, цепляясь за формальную точность, как за якорь.

– Указами, – не согласилась Аксу-Эски. – Их два.

Она говорила мягко, но в ее голосе сквозило напряжение:

– Первый о раскрытии заговора и ссылке семейства Кингсли.

Шор кивнул.

– Второй, секретный, – она понизила голос почти до шепота, – Приказывает при любой попытке кого-либо из семейства Амик-Кингсли связаться с сосланными – задержать, а если это невозможно… убить на месте. Если же сосланные попытаются покинуть Калгару и зону поселения, казнить всю семью.

Шор замер. Внутри у него все сжалось. Мыслепечать запульсировала, требуя немедленно найти внешний авторитет, спросить у матери, свериться с официальными документами. Но сейчас сделать это он не мог – часть функций его мыслекома были заблокированы. Паника, холодная и липкая, заползла в живот.

– Этого не может быть.

Ее квадратный зрачок дернулся, прикрытый третьим веком, и в мыслекоме Шора вспыхнуло изображение документа с грифом «Ограниченный доступ».

Он закрыл глаза и замер, слушая знакомый голос андроидши Телингер, зачитывающий строки указа.

– Это не указ матери, – прошептал он.

– Конечно, – отозвалась Аксу-Эски. – Ни один правитель не подпишет подобное. Но скажи… может ли начальница личной гвардии издать такой приказ для дворцовой стражи без разрешения Императрицы?

– Не знаю… Но мама не могла – это противоречит базовым протоколам безопасности.

– Есть люди, которые думают иначе, – продолжила она. – Считают, что Кингсли отправили на Калгару, чтобы там, без лишнего шума, избавиться от них. Боевой адмирал слишком популярен во флоте. Губернатор Лагуна бер Амик тоже имеет сильных сторонников. Казнь в столице вызвала бы бурю протестов.

– Почему? Зачем вы это рассказываете? – спросил Шор, и его голос, дрогнул, выдавая прорывающиеся истинные эмоции.

– Потому что ты должен знать, – спокойно ответила она. – И как будущий правитель – слышать все стороны, прежде чем принимать решение.

Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. Ее взгляд вдруг изменился, стал каким-то личным, и Шор ощутил странное, необъяснимое волнение, жар, подступающий снизу живота. Аксу-Эски тоже замерла на миг, словно уловив это, и прислушиваясь к своим ощущениям. Продолжила мягким тоном:

– Информация. Правдивая информация – самое ценное в нашем мире. Ее нужно брать с разных сторон. Ты можешь без труда получить ее от меня, от Нреча, от Ольги… но почему-то не можешь – от Эвана, адмирала Каибигана, губернатора Лагуны. Разве так можно принимать взвешенные решения?

Из коридора донеслись быстрые шаги. Аксу-Эски инстинктивно обернулась.

– Все, мне пора. Думай своей головой. Наследник, – бросила она, растворяясь в пространстве.

Белое сияние вокруг полуосминогини стало гаснуть, и через мгновение она исчезла.

Шор отвернулся к окну, левой рукой вытирая глаза. Внутри бушевала буря. «Действовать по правилам и инструкциям», в которых он пытался укрыться, противоречили друг другу. Официальная версия говорила одно, Аксу-Эски намекала на тайный умысел Императрицы. А его собственное желание требовало найти Эвана и лично все расспросить.

Шаги приближались, кто-то остановился у двери, тихо переговариваясь с охраной. Дверь приоткрылась – на мгновение показалась чья-то тень, – потом также тихо закрылась.

Шаги удалились, и в наступившей тишине звон в ушах Шора слился с гулом аппаратуры.

Шор отошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Внутри все горело. Информация Аксу-Эски, как кислота, разъедала. «Почему я не могу поговорить с Эваном? Да, для Аксу-Эски важны только ее окты и власть, но она ведь права. Почему я сам не могу все выяснить? Это же касается лично меня». Он закрыл глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове, и лишь через несколько минут, как ему показалось, успокоившись развернулся к кровати, увидев …

***

На краю кровати лежал плоский кристалл глознака и сложенный, балахон узника. Шор опустился на колени у кровати, уткнувшись лбом в ладони. Шору показалось, что от балахона пахнуло потом и страхом.

Где-то внутри, как далекий отголосок, прозвучал голос Эвана:

– Мы всегда прикроем друг друга. Даже если весь мир будет против нас.

Воспоминания нахлынули мгновенно, как волна в шторм. Они снова стояли на татами. В зале пахло потом. Дыхание хриплое, как у загнанных зверей. Они бросились друг на друга. Сталь учебных мечей звенела от ударов … Мгновение – и они уже балансируют на канатах, хохоча, удерживая шесты, а потом летят вниз, крича во весь голос … Поздней осенью они крались сквозь холодные заросли, выслеживая галферов, пока дыхание не становилось белым в утреннем тумане.

Эти воспоминания были настолько яркими, такими заряженными подлинной, неконтролируемой жизнью, что она на мгновение перекрыла все наложенные мыслепечати. «Действовать по правилам и инструкциям» дрогнула. Но следующий миг пришла тоска. По щеке Шора скатилась одинокая слеза. Он резко вскинулся, смахнул ее левой рукой – вместе со слезой он стер с лица растерянность и остатки детства.

– Мам, – выдохнул он, – Ты говорила, я должен быть сильным… что это важно… что это государственное дело. И что Эван пошел на это сам.

Шор подошел к двери. За полупрозрачным стеклом, неподвижные, словно вырезанные из металла, стояли гвардейцы. Его взгляд, только что полный тоски, стал твердым и холодным. Решение созрело, и оно было простым и ясным. Оставалось одно. Он поднял правую руку.

Футляр, скрывавший новую кисть, раскрылся и глухо упал на пол. В мыслекоме появилось сообщение: «эмоциональный всплеск завершил адаптацию. Все системы организма полностью работоспособны».

Шор вытянул правую руку вперед, двигая пальцами. Сейчас он не чувствовал отторжения. Гиперчувствительность «аурианского гена» должна стать эффективным инструментом. Он сосредоточился – и обратился к своему кимонкирано.

Воздух вокруг ладони задрожал, словно тонкая ткань, тронутый ветром. Мгновение спустя все пространство наполнилось светом, а потом из этого света начали проступать нити вселенной – тонкие, живые, дрожащие в своем ритме. Шор осторожно коснулся их новой кистью.

Кимонкирано —развитый навык энергетического тела – сила, рождающаяся из воли, чувств и умения ощущать саму ткань мира. Кимонкирано не имеет отношения к речи, языку и логике. Каждый может открыть в себе кимонкирано – но, когда оно не расширено и не усилено десятилетиями практики нескольких поколений, оно проявляется нестабильно. Кимонкирано Шора, как и у его матери, называли «Повелителем сусоэнов». На первых ступенях оно позволяло лишь приоткрыть окно в план неорганических социальных существ. На более высоких – разговаривать с ними. А на вершине, в легендарной точке, которую, как считается, никто не достиг, повелевать ими.

Это было действие, не предписанное никаким уставом. Чистая, ничем не ограниченная воля. И оно давалось ему с невероятной легкостью, будто его истинная натура, долго скованная, наконец высвободилась.

– Хорошо, – сказал он себе тихо с решимостью, от которой холодеет кровь. – Я тоже все сделаю сам. Я найду тебя так, чтобы никто не узнал. И тогда ты сам мне все расскажешь

Отзвук собственной клятвы еще вибрировал в воздухе, когда его колени внезапно подкосились. Силы стремительно оставляли. Он пошатнулся, не позволяя себе опуститься на холодный пол.

***

Образ Эвана вплелся в нити, словно живой. Мыслепечать «действовать по правилам» вспыхнула в полумраке, и Шор качнулся, еле удержавшись на ногах. Рука дрожала, но он все еще сжимал нити, не позволяя им выскользнуть и держась за них, как за поручни.

Два его желания сошлись в открытом бою. Первое, уже оформившееся в мыслепечать «Действовать по правилам и инструкциям» требовала отпустить, забыть, подчиниться. Жгучее желание найти Эвана приказывала держаться, искать, найти. И в этот раз воля найти друга оказалась сильнее страха ошибиться.

Нити затрепетали, словно сопротивляясь, и среди хаотичных колебаний всплыли слова: «Найти Эвана».

– Обещаю, – выдохнул Шор, и собственный голос прозвучал как клятва. – Я найду тебя, Эван. Сколько бы времени мне ни понадобилось.

Это была не клятва наследника престола, следовавшего инструкциям. Это была клятва того самого импульсивного мальчишки, который когда-то взял в руки боевой клинок, чтобы впечатлить друга. Той самой, неподконтрольной, части его натуры, символом которой стала его «аурианская» кисть.

Вокруг сияющего образа Эвана замкнулся светящийся круг. Он вспыхнул, вырываясь из пространства нитей, и прикрепился к ауре Шора, словно неотъемлемая часть его существа. От этого прикосновения первая мыслепечать задрожала и начала мигать, как сердце, сбившееся с ритма. Некоторое время обе печати вибрировали в противофазе – будто спорили, какая из них будет главнее.

А потом все изменилось. Из новой, связанной с именем Эвана, потянулись прочные нити к жизненным центрам, уходя глубоко в центры для текущих и будущих действий в почках. Там они зафиксировались – непоколебимо, навсегда. Первая печать держала сильную нить к центру энергии текущих действий и слабую к будущим. Вторая же, напротив, крепко привязалась к будущему, а лишь тонкой жилкой к настоящему.

И все же обе одинаково уверенно протянули свои нити к горловому центру – туда, где рождались решения.

Шор почувствовал, как горло сдавило – будто невидимая рука сомкнулась на его шее, чтобы заставить каждое решение отдаваться в груди. Грудь его вздыбилась, вдох вышел неровным, а выдох – слишком долгим, словно сам воздух сопротивлялся покидать легкие. Гражданская война внутри была официально объявлена и закреплена на энергетическом уровне.

Он невольно сжал кулаки. В жилах что-то пульсировало, мягко, но неотступно, и с каждым ударом сердца отдавалось в коленях и ладонях.

Шор попробовал шагнуть – и понял, что походка его изменилась. Ступни словно стали тяжелее, а тело тянуло вперед, уверенно, как у того, кто знает путь и уже не собирается сворачивать. Даже взгляд, которым он окинул пространство, стал иным: твердым, сосредоточенным, с едва заметным огнем в глубине зрачков.

«Это не я, – мелькнула мысль, – Или… уже я, но другой? Теперь во мне живут двое: узник правил и охотник за другом».

Слова Эвана еще звучали в его памяти: «Ты всегда сможешь связаться со мной». Теперь они были не просто воспоминанием, а чем-то большим – печатью, проросшей в кровь и дыхание.

Шор прикрыл глаза и на мгновение ощутил, как две силы – настоящего и будущего – словно два потока сливаются в его груди, подчиняя себе каждое движение, каждую мысль и забирая все его силы.

Шор пошатнулся, силы стремительно оставляли его. Он опустился на холодный пол, глухо выдохнув, и безучастно уставился в пустоту, где еще миг назад мерцали и исчезали последние печати. Перед глазами стояла чернота ночи, тяжелая и безмолвная.

– Сын, время пришло. Ты готов? – отозвался в его сознании спокойный и непререкаемый голос Нреча.

Шор вздрогнул, опустил руку, и нити – живые, светящиеся, – растворились в воздухе, как будто их никогда и не было. Запах собственного пота ударил в ноздри.

– Да, отец. Я готов, – отправил он мысленный ответ. – Я сделаю все так, как ты скажешь.

– Пора. Приложи глознак к груди.

На кровати, у самого края, лежал плоский глознак – кристалл толщиной в палец, размером с ладонь. Шор поднял кристалл и приложил к грудной оффобласти. Кристалл отозвался тихой вибрацией покрывая всю оффобласть муаром, словно поглощая все, что было в ней.

– Хорошо, – голос Нреча потеплел. – Тебя ждут. Я уверен, ты сделаешь все, на что способен. Я верю в тебя, сын… и люблю.

Поверх своей одежды Шор накинул серый балахон узника, скрывший его с головы до ног.

– И еще, сын. В училище старайся быть незаметным, но при этом учись упорно, – отец сделал паузу, а потом очень официально продолжил. – Это мой тебе приказ.

Фраза «мой приказ» прозвучала как бальзам. Четкая, ясная инструкция.

Глопроекция медленно накрывала его, и черты лица начали расплываться, уступая место новому облику.

– Понял и принял – обещаю, – а затем Шор спросил то, что действительно волновало:

– А где мама?

Мгновение и прежний образ Шора начал исчезать, уступая чужому – высокому старику с выцветшими глазами и редкой седой бородой.

– Она принимает министров, – ответил Нреч. – Отвлекает внимание. Но обещала успеть.

Глопроекция с каждым словом становилась все реальнее и реальнее.

Последние знаки отличия и ранги растворились. Теперь любой, кто взглянул бы на него – живьем или через мыслеком, – видел лишь безымянное существо, без прав, без умений, без привилегий – узника.

– Ох… Шор, я тебя не узнала, – раздался в голове тихий, едва сдержанный голос Ольги Кейн.

Он почувствовал ее присутствие еще до того, как она заговорила.

– Люблю тебя, сын, – сказала она мысленно. – Помни это всегда. И главное… при любой возможности развивай свое кимонкирано – это мой тебе приказ.

И снова – приказ. Но на этот раз приказ, который странным образом резонировал с новой, второй печатью. Развивать кимонкирано значит становиться сильнее. Стать сильнее значит найти Эвана. Он не ответил – лишь коротко кивнул, хотя она и не могла увидеть, запоминая каждое слово.

Под серым балахоном, под охраной конвоя, он вышел из палаты. Из-под балахона выдавалась только седая борода, а шаги сопровождения глухо отдавались по пустым коридорам.

Гвардейцы, стоявшие в караулах, провожали настороженными взглядами проходящую процессию.

В доках старого, немощного узника бережно усадили в кресло шаттла, закрепив ремни. Несколько мгновений – и шаттл, сопровождаемый конвоем, оторвался от поверхности Кейна, унося его в холодную тьму космоса.

По официальной версии, в ссылку отправили очередного заговорщика, связанного с семьей Кингсли-Амик.

Глава 7. Стена в 99% или училище теней и звезд.

«Порядок – лучшая тюрьма, а инструкция – ее надзиратель», – надпись на стене в коридоре 7 курса.

Плац училища раскинулся перед Шором, словно черно-золотая пустыня, выложенная плиткой в изящных спиралях, уходящих куда-то за горизонт. А над этой пустыней гуляли потоки рециркулируемого воздуха насыщенного озоном.

Огромные экраны по периметру показывали величественный вид на туманность, окутывающую звездную систему. Сквозь туманность, вдалеке, мерцал диск газового гиганта, у подножия которого вращалась станция. Узкие окна резали свет на острые полосы, отбрасывая длинные тени – строгие, как сама дисциплина этого места.

В отдалении, за тренировочными аренами, громоздились верфи – гигантские скелеты строящихся звездолетов, медленно вращающихся в орбитальной тишине.

Флаги Среднегалактической Империи развевались под утренним ветром, нагнетаемыми вентиляционными системами.

На плацу выстроились ряды кадетов. В первом ряду три квадрата, словно узор на парадном ковре. Первый квадрат – отпрыски Среднегалактических Имперских вельмож: черная форма, золотые эмблемы, холодные лица. Второй – союзные государства, красный с серебром, взгляд гордый, но сдержанный. Третий – темно-синий с кроваво-красным, кадеты из нейтральных миров Среднегалактической. Позади – квадраты старших курсов, а еще дальше – почти черная стена достижений: глознаки, переливающиеся всеми цветами, фиксировали личные и групповые победы учащихся.

Шор стоял в одном из задних рядов своего квадрата. Его поза была безупречно прямой, но внутри все сжалось в ледяной ком. Этот плац, эта Среднегалактическая мощь – новая, незнакомая среда, сотни незнакомых лиц. Он мысленно повторял про себя инструкции для новобранцев, ища опору в безличных правилах. На оффобласти его груди алыми, как свежий разрез, линиями светился герб Кейна. Тяжелая, почти торжественная атмосфера давила на плечи, а гимн Среднегалактической Империи, переливаясь струнными и медными нотами, будто натягивал невидимые жилы в груди. Каждую фразу обрывали глухие удары барабанов – как точка, поставленная в конце присяги.