- -
- 100%
- +
Предисловие
Эта книга написана с глубоким уважением к фильмам «Брат» и «Брат 2», их атмосфере, героям и авторскому взгляду на время, человека и страну.
Она не претендует на продолжение оригинального сюжета. Это авторская попытка представить, как могла бы развиваться балабановская вселенная спустя годы, в новой России, где прошлое всё ещё напоминает о себе, а старые вопросы так и остаются без ответов.
Она о потерях, которые невозможно исправить, о деньгах, которые не могут ничего вернуть, и о прошлом, которое не отпускает даже спустя десятилетия. Роман-нерв о человеке, который слишком долго был один, чтобы понять, что значит быть кому-то нужным, и слишком честен для мира, где правда давно продана оптом.
Глава 1. Хлеб для мёртвых
Поезд подходит к Московскому вокзалу медленно, вагон вздрагивает на стыках, замирает и снова ползёт, и в коридоре уже стоят и смотрят в окна, хотя выходить ещё рано. Я сижу у окна до последнего. В стекле поверх путей идёт отражение, и в нём человек с седой головой и обветренным лицом, и я смотрю не на него, а сквозь, на составы, что стоят без огней, на кирпичную стену, на людей, которые идут вдоль вагонов и никуда не спешат. Стекло холодное, я держу на нём ладонь, пока оно не сходит от тепла, и убираю руку.
На перроне под ногами тот же мокрый асфальт, над головой та же гулкая крыша, и голос из динамика читает города той самой протяжной интонацией, с какой читал их тогда, только города в списке другие. Я стою и слушаю до конца списка, хотя ни один из них мне не нужен, и потом иду вместе со всеми к выходу, не обгоняя и не отставая.
Двадцать шесть лет я работал там, где брали: ставил опалубку, тянул кабель, разгружал вагоны, стоял вахты по два месяца, и когда работу принимали, её принимали сразу, без переделки. Руки у меня и сейчас ищут, чем себя занять.
Городов было столько, что я перестал их считать, и в каждом сперва казалось, что я приехал надолго. Женщины в этих городах тоже были, и к каждой я приходил вечером, как приходят в дом, где ждут, ставил сумку у порога и дальше порога её не заносил, и уходил всегда сам. Скучать я по ним не скучаю, да меня об этом никто и не спрашивает.
Из вокзала я выхожу на площадь, и обелиск стоит на месте, и машины идут вокруг него так же густо, и дальше начинается Невский. Кости у города те же, а лицо чужое: витрины в пол, вывески с названиями, которых я не знаю, написанными русскими буквами, кофейни там, где были другие двери. Я замечаю это, не останавливаясь, и иду по правой стороне.
Начинается дождь, мелкий, здешний, и люди раскрывают зонты, и от этого улица делается ниже. Я поднимаю воротник и шаг не прибавляю.
* * *
Город с его шумом улиц и автомобилей остаётся где-то за спиной, а потом обрывается разом, будто его выключили. Перед калиткой я захожу в супермаркет на углу и беру буханку чёрного, и пакет шуршит в тишине, когда я выхожу.
Передо мной кованая калитка Смоленского под аркой, и латунная табличка на ней та же, только буквы подтёрлись и позеленели.
Дальше, за первым поворотом, начинается то же самое, что было всегда: кресты и ограды, мокрые дорожки, вороны в ещё не облетевших ветках, тишина, в которой слышно, как капает с деревьев. Лист на клёнах держится жёлтый и тяжёлый от воды, и там, где он уже лёг, он лежит свежий, ярче земли, и прилипает к подошве.
Я иду по правой дорожке, мимо высокой колоннады и стелы детям, погибшим при обстреле, и они остаются слева, как всегда оставались, а я направляюсь дальше.
Могилы стоят по-разному, и это видно сразу. Одни в чёрном граните, с портретом на всю плиту и золотыми буквами, с гранитной лавочкой и оградой, за которыми ухаживают, кладут искусственные цветы, подметают. Другие осели, покосились, вросли в землю, надписи на них стёрлись до того, что не разобрать, и к ним давно никто не приходит, потому что приходить, видно, уже некому. На одних плитах лист сметён в кучу у ограды, на других лежит как упал.
Склеп с ангелом на колонне стоит там же, и по нему я понимаю, что ушёл дальше, и возвращаюсь немного назад.
Беседка Немца на месте, только узнать её трудно. Железные стены проржавели насквозь и осыпаются рыжим, крыша провалилась внутрь, и сквозь дыру видно небо. Я стою у входа и смотрю, как смотрят на дом, в котором давно не живут.
Внутри, среди битых бутылок, палой листвы и мусора, который натаскало ветром и людьми, стоит памятник, и он ещё держится прямо, хотя всё вокруг него легло. Я захожу и подхожу ближе. Камень мокрый и в разводах, но имя на нём ещё можно разобрать, если провести по буквам пальцем, и я провожу, по каждой, будто проверяю, тот ли. Даты стёрлись.
Я возвращаюсь к порогу и достаю буханку из пакета. Хлеб плотный, холодный, с жёсткой коркой, какой лежит на полке в любом магазине в любом городе. Я разламываю его надвое, как ломают, когда делят, и половину кладу на угол памятника, у самых букв, а вторую держу в руке и не убираю.
Ворона садится на край провалившейся крыши, смотрит боком, потом слетает вниз, берёт хлеб с камня и уходит вверх, тяжело, задевая крылом железо.
Я стою с половиной в руке и жду ещё немного, и ничего не происходит, только капает через дыру в крыше на камень, на буквы, на пустое место, где лежал хлеб. Хлеб в моей руке размякает от дождя, и я убираю его в пакет, потому что выбрасывать нельзя.
Надо будет прийти сюда ещё раз, думаю я, когда будет посвободнее, и надо будет взять с собой чем убрать, потому что руками тут не управишься, и я прикидываю это на ходу, как прикидывают работу, и до самой арки не могу решить, с чего бы начал. Темнеет рано, свет уже уходит из дорожек. Я поднимаю воротник и иду к воротам, тем же путём, каким пришёл.
Глава 2. Чужие деньги
Домофон у Виктора с камерой, и он открывает, не спросив, кто это, потому что знает с вечера, что я приду. В лифте тихо, едет он без толчка, и на площадке чисто, и пахнет мытым полом.
Дверь он открывает не сразу. Слышно, как он подходит и как стоит с той стороны, и только потом замок щёлкает дважды, и он говорит, ну наконец-то, братишка, и говорит это так, будто ждал не сегодня, а вообще.
Виктор закрывает дверь за мной сам, и после лестницы тепло в квартире кажется тяжёлым, застоявшимся. В прихожей темно, свет он не включает, а идёт вперёд, задевая плечом косяк, и я иду за ним.
В комнате просторно и неубрано: кожаный диван в разводах, на столе початая бутылка и один стакан, на экране висит заставка какого-то сервиса, по которой ползут одни и те же картинки, и её никто не трогал давно. Я не сажусь.
На подлокотнике лежит его телефон экраном вверх, и он то и дело загорается сам, и на нём успевает встать уведомление от банка, где видно только начало строки и сумму. Он берёт телефон, гасит экран ладонью и кладёт обратно, теперь уже вниз лицом, и делает это не спеша, будто просто убирает со стола лишнее. Через минуту телефон загорается снова, уже вслепую, светом в подлокотник, и он на него не смотрит.
Он суетится, ищет второй стакан, говорит без остановки, что вот, живёт, что дела идут, что мог бы и лучше, если бы не люди, которые всё время подводят. Я спрашиваю, как он сам. Он отвечает, что нормально, и тут же начинает про людей снова, с того самого места, и я замечаю, что он ни разу не спросил, где я был эти годы и как.
Он наливает, придвигает мне стакан, поднимает свой и говорит, ну, за встречу, и рука у него подрагивает, и он ловит это и ставит стакан обратно, будто раздумал. Я не беру.
Он смотрит на мой полный стакан, потом на меня, и смеётся, и смех переходит в кашель, и он кашляет долго, отвернувшись, держась за спинку дивана. Я стою и смотрю, как он держится, и как второй стакан он так и не нашёл, и как на столе стоит один, придвинутый ко мне.
Он откашливается, вытирает глаза, говорит, чего стоишь-то, садись, и голос у него уже другой, тихий, и садится первым, на самый край, будто в чужой квартире.
Я сажусь на край дивана, у самой двери, ставлю сумку у ноги, и он тут же придвигает бутылку ближе к себе.
* * *
Он ещё сидит, обмякнув, но пустой стакан на колене не держит его долго, и он тянется к столу, не находит там ничего и грузно поднимается за третьей бутылкой, и, огибая стол, задевает ногой сумку, что всё это время стоит у моей ноги, и сумка мягко валится набок, и застёжка, старая, давно сломанная и подвязанная бечёвкой, расходится, и на пол выкладывается всё, что я вожу с собой уже двадцать шесть лет, и мне неловко, и я нагибаюсь, чтобы собрать, а Виктор, пьяный, любопытный, как ребёнок, опускается рядом на корточки, кряхтя, и начинает подавать мне вещи, и разглядывать каждую, прежде чем отдать.
Свитер, серый, толстый, с продранным локтем, я купил его на первую вахту под Уренгоем, потому что своё не грело, и он грел двенадцать зим, и в нём я просидел все ночные смены той зимы, когда вагончик выстывал к утру до инея на болтах. Виктор мнёт его в руках, бросает, ну и рухлядь, и кладёт мне на колени, и я складываю его, как складывал всегда, рукавами внутрь.
Бритва, обычная, со сменными лезвиями, я вожу их в отдельной коробочке, и она ни разу меня не подвела, чего не скажу о людях. Кружка эмалированная, с отбитым краем, из неё я пил чай в поездах от Мурманска до Находки, и по числу городов в ней осело больше, чем в моей голове.
Колонка, маленькая, чёрная, с потёртым боком, перетянутая аптечной резинкой, потому что крышка отсека отходит и без резинки болтается. Я ставлю её на подоконник в вагончике, и она играет то, что скачано, потому что сети там нет через день, и напарники привыкли и просили не выключать «Наутилуса» .
Фотография, одна, бумажная, ещё девяностых годов, с белым краем и мятым углом, я держу её лицом вниз и не переворачиваю, и Виктор тянется, а я убираю руку, и он не настаивает, только смотрит.
Он поднимает со дна плоский пакет, в котором паспорт, трудовая, которую уже нигде не спрашивают, и сложенный вдвое лист из блокнота, а под ними то, что тянет пакет книзу, плотное, обёрнутое в целлофан и перехваченное скотчем в два оборота, и Виктор берёт это обеими руками, потому что одной неудобно, и держит на весу, и смотрит на меня.
Андрей работал со мной в одном вагончике, второй год на одном объекте, койка через проход, и я знал про него только то, что человек знает про человека, с которым делит зиму: что храпит, что чай пьёт без сахара, что есть дочка.
У него висели приставы по алиментам, и с белой зарплаты у него забирали четверть, потому что по закону на одного ребёнка так и берут, и жить на остальное у него не выходило, поэтому он сам просил платить наличными, и подрядчику это было удобно, он так держал полсмены и на этом же экономил.
По бумагам Андрея на объекте не было, а когда его придавило, приехала скорая, а за скорой полиция, потому что человека спрятать нельзя, и в конторе за один вечер посчитали всё вперёд: и что он там работал, и что за него не платили, и что допуска у него не было, и что объект встанет не на неделю.
Если случай признать тем, чем он был, полагается два миллиона сразу и ещё каждый месяц, пока девочке не станет восемнадцать, только эти два миллиона делят в равных долях на всех, кому положено, и на неё одну вышло бы много меньше.
Платит это не контора, а фонд, и только по бумагам, а бумаг на Андрея нет никаких, и пришлось бы сперва годами доказывать в суде, что он там вообще работал, а суд этот тянет за собой и проверку, и комиссию, и экспертизу, и подписи тех, кто держал полсмены вчёрную. А комиссия могла ещё и записать, что он сам полез не туда и был без допуска, и тогда от положенного срезали бы и то, что оставалось.
Спросить за него по закону могли только свои, дочь да родители, а жены у него не было давно, и та, что живёт в Радищеве, ему по бумагам никто и подать может лишь за девочку, потому что дочери одиннадцать и говорить за неё некому, кроме матери. В конторе эту женщину не знал никто ни в лицо, ни по фамилии, а искать её и не пришлось: у полиции были документы Андрея, и в них девочка, и адрес её матери, и в конторе поняли, что бумага сама дойдёт до Радищева, если туда не дойти первыми.
Наверху решили, что дешевле отдать сразу и в руки, и больше, чем дала бы ей любая бумага, чем ждать, пока она дойдёт до суда, и деньги собрали в тот же вечер, и старший привёз их в вагончик и сказал, кому.
В листе рукой старшего записано, что кому причиталось, и внизу общая сумма, обведённая дважды, два миллиона с лишним, и это не расчёт, а плата за то, чтобы имени Андрея не было ни в одной бумаге. Сверху, над столбцом, той же рукой приписано, кому это везти: Елена, Радищево, и больше про неё там ничего нет, ни фамилии, ни улицы, ни телефона, потому что старший списал это с полицейской бумаги на бегу, а спросить было уже не у кого.
Виктор всё держит целлофан на весу, потом кладёт его себе на колено и разворачивает лист, и водит глазами по обведённой сумме, и губы у него шевелятся, как у человека, который считает про себя.
Он поднимает голову и спрашивает, чьё это, и я отвечаю коротко, что парня, который работал со мной, что его придавило на объекте и что это собрано его девочке. Виктор охает, качает головой, приговаривает, что вот беда, что молодой ведь был, поди, что у него самого один знакомый в Америке попал под плиту и остался без ноги, и жалеет он в эту минуту искренне, без притворства, и я это вижу.
Потом он замолкает и молчит дольше, чем нужно, и глаза у него всё это время стоят на листе, и в этом молчании он перестаёт жалеть и начинает считать.
Глаза у него делаются другие, трезвые на миг, и он поднимает их не на меня, а куда-то в сторону телевизора, и выговаривает, что два с лишним, братишка, это ведь не бумажка в сумке, это дело.
Он частит, и голос у него выправляется, как будто он давно всё это про себя перебирал и только ждал повода сказать вслух: пункт выдачи по франшизе, как все теперь работают, зато и вывеска, и приложение, и люди сами идут, потому что заказ у них уже оплачен и им деваться некуда, и что подписывать надо до пятницы, потому что зону закрепляют за тем, кто подаст первым, а после пятницы её отдадут другому.
Он объясняет, что взнос он берёт на себя, а аренда двадцати метров у новостроек тянет тысяч шестьдесят в месяц, и говорит это так, будто уже подсчитал сдачу с чужого.
Я замечаю, что этих пунктов теперь на каждом углу, по два в одном доме, и он машет рукой и подхватывает это, как будто я ему помог, и подхватывает дальше, вот именно, что на каждом углу, потому и на каждом, что работает, никто ведь не открывает то, с чего не кормятся, и придумывать ничего не надо, надо только встать там, где ещё не встали.
Брат объясняет, что деньги должны работать, а не лежать в целлофане, что те, которые лежат, каждый месяц становятся меньше сами собой, и это не он придумал, это любой скажет, а держать их в банке под процент это для тех, кто боится, потому что процент банк даёт, а забирает всё равно больше.
Я говорю, что деньги не мои и что мне надо в Радищево, там женщина, Елена, ей и девочке это собрано, и дело только в том, чтобы доехать и отдать.
Виктор кивает, соглашается сразу и горячо, уверяет, надо, конечно надо, святое дело, и тут же прибавляет, что Радищево твоё никуда не денется, а зону в пятницу закроют, и что отдать можно и после, хоть переводом, а лучше сперва вложить, потому что тогда и ей выйдет больше, и всем хорошо, и он смотрит на меня и ждёт, и не понимает, чего я молчу.
Я забираю у него бумагу, складываю по старому сгибу и кладу обратно, в пакет, на дно, под свитер, и целлофан забираю у него из рук сам, и он отдаёт не сразу, а придерживает ладонью снизу, коротко, как придерживают чужое, прежде чем выпустить.
Всё моё умещается в одну сумку, и я собираю его обратно в том же порядке, в каком складывал сотни раз, на сотнях вокзалов, быстро и без запинки, будто и не распаковывал никогда.
Виктор смотрит, как я затягиваю бечёвку на застёжке, и открывает рот, и не выговаривает ничего, и рука у него остаётся приподнятой, будто он собирался что-то показать и забыл что.
Я поднимаюсь, ставлю сумку у ноги и прошу воды. Он идёт на кухню, и там открывается кран, и вода бьёт в дно раковины сильнее, чем нужно, и течёт долго, и он её не закрывает. Потом кран смолкает, и в кухне тихо, и стакана он не несёт, и я стою и слушаю эту тишину, и в ней слышно только, как капает с крана в мойку, по одной.
* * *
Виктор возвращается с кухни не с водой, а с чайником и двумя чашками, разными, одна с отбитой ручкой, и ставит всё на стол, сдвигая бутылку в сторону, и говорит, что хватит на сегодня, что ну её, и я вижу, что он говорит это не мне, а себе, и что ему это далось не сразу. Он разливает чай, и руки у него уже не так дрожат, и он садится не в кресло, а рядом, на диван, и мы сидим и пьём, и в первый раз за весь вечер он молчит и не боится молчать.
Потом он начинает говорить снова, но по-другому, тише, без похвальбы, и вспоминает не то, чем хвалился, а то, что было до всего, двор на Васильевском, как мать гоняла нас с чужих крыш, как отец однажды взял его на завод и как там пахло железом и маслом, и он говорит, что запах помнит до сих пор, а лица отца уже нет, стёрлось.
Я слушаю и вставляю по слову, и он радуется каждому моему слову, как будто я редко говорю, и это правда, я говорю редко, а с ним сегодня почему-то говорю. Он спрашивает про армию, про то, откуда я тогда пришёл такой, и я рассказываю немного, не всё, а он не выпытывает остального, чувствует, где остановиться, и это в нём осталось с детства, он всегда чувствовал, когда я закрываюсь.
Мы смеёмся над чем-то мелким, над тем, как он в семнадцать лет угнал соседский мотоцикл и утопил в канаве, и смех у него теперь чистый, без кашля, и на минуту он делается тем, кем был, старшим, которому я верил без разбора.
За окном давно темно, и чай остыл, и Виктор зевает, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и говорит, оставайся, куда ты на ночь глядя потащишься, диван разложим, бельё есть, чистое, и смотрит на меня так, будто от моего ответа зависит больше, чем ночлег. Я смотрю на телефон, и метро уже закрыто, и во дворе под окном никого, только мокрый асфальт под фонарём и чужие машины, стоящие до утра.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.