Наследники Судного дня

Алиша подняла глаза от миски.

- Каким выражением?

- «Я жду, когда всё пойдёт не так», - сказала Лайла и изобразила: сдвинутые брови, сжатые губы, взгляд исподлобья. Выходило похоже. Даже слишком. - Ты опять с утра перечисляла, да? Как все умрут?

Алиша застыла с палочками у рта.

Этого она не говорила никому. Никогда. Ни единой живой душе.

- Откуда ты…

- Ты шевелишь губами, - просто сказала Лайла. - Когда думаешь. Считаешь что-то. Я давно заметила. Ты входишь в комнату и сначала смотришь на двери, потом на окна, потом на людей, и губами шевелишь, как будто список составляешь. - Она пожала плечами. - Я не дура, Алиша. Меня все держат за дуру, потому что я добрая. А доброта и глупость - это разные вещи, просто в этом городе их никто не различает.

Алиша медленно опустила палочки.

Иногда Лайла говорила такое, что Алише становилось не по себе, - будто эта солнечная, шумная, беспечная девочка, которую она привыкла защищать, вдруг поворачивалась к ней другой стороной, и за ней обнаруживался кто-то, кто видит куда больше, чем показывает. Кто-то, кто вырос среди чудовищ и не стал чудовищем - не потому, что не заметил их, а потому, что всё заметил и всё равно выбрал другое.

- Перечисляла, - сказала Алиша наконец. - Да.

- И я там была?

- Была.

- И как я умерла?

- Отравили. На приёме. Тебе всякий рад налить.

Лайла подумала.

- Логично, - признала она. - Я правда всё пью, что наливают. - Она отпила бульона прямо из миски. - Слушай, а ты себя когда-нибудь в этот список вписываешь? Как умрёшь ты?

- Всегда.

- И как?

- Ножом. Со спины. В толчее.

- Фу. - Лайла сморщила нос. - Мрачно. А хоть раз - просто так? От старости? В кровати, в окружении внуков, которые спорят, кому достанется твоя куртка?

- Нет, - сказала Алиша. - От старости в этом городе не умирают. Это легенда.

- Вот поэтому, - сказала Лайла, - я и зову тебя на завтраки. Чтобы в твоём списке хоть одна строчка была про лапшу, а не про ножи.

Они помолчали. Хо у котла что-то напевал себе под нос, фальшиво и умиротворённо. За маленьким окошком под потолком мелькали ноги прохожих.

- Ты сегодня опять не спала, - сказала вдруг Лайла. Не спросила - сказала.

- Спала.

- Не ври. У тебя под глазами синее. Опять тот сон?

Алиша отвела взгляд. Про сон она однажды, месяц назад, проболталась - в три часа ночи, после смены, в полупустом баре, когда Лайла сидела напротив и крутила в пальцах соломинку. Проболталась одним словом: «Дерево». И с тех пор жалела.

- Нет, - сказала она.

- Опять тот, - кивнула Лайла, не поверив ни на миг. - Ты мне когда-нибудь расскажешь, что там?

- Там ничего. Дурной сон. От кофе.

- Ты не пьёшь кофе после шести.

- Значит, от лапши.

Лайла вздохнула, признавая поражение, - на время.

- Ладно. Тогда о приятном. - Она придвинулась ближе и понизила голос до заговорщицкого шёпота, который, впрочем, был слышен всей лапшичной. - Сегодня Ночь Легенд.

- Знаю. Я там работаю.

- А я там буду.

Алиша положила палочки на стол.

- Нет.

- Да.

- Лайла. Нет. Ночь Легенд - это не вечеринка. Это одна ночь в году, когда в одном подвале собираются люди всех четырёх Отцов, пьют за одним столом и делают вид, что не хотят друг друга убить. Там будут люди Драма. Там будут люди Вер. Там будут люди, которые знают тебя в лицо и знают, сколько за тебя дадут. А ты хочешь прийти туда…

- Без Гарма и Тесака, - кивнула Лайла. - Да.

- Нет.

- Почему?

- Потому что это самоубийство!

Голос у Алиши сорвался - резко, громче, чем она хотела, - и вместе с голосом сорвалось то, что она держала: миски на столе коротко звякнули, будто по ним щёлкнули пальцем, а лампа над головой мигнула. Хо у котла поднял глаза. Два мужика за соседним столиком обернулись.

Алиша стиснула зубы и взяла себя в руки. Миски замолчали.

- Извини, - сказала она тише.

Лайла смотрела на неё без испуга. Даже с каким-то тёплым любопытством.

- Вот, - сказала она мягко. - Вот поэтому я и хочу прийти. Потому что там будешь ты. С тобой не страшно. Мне ни с кем не бывает не страшно, кроме тебя, - ни с Гармом, ни с Тесаком, ни с папой. С ними я всегда чья-то. Дочь, охраняемая персона, ценность. А с тобой я просто Лайла. - Она пожала плечами. - И ещё потому, что папа тоже будет в городе этой ночью по своим делам, и если я останусь дома, то буду всю ночь сидеть одна в каюте на «Левиафане», смотреть на огни и думать, кого в этот раз убьют, пока меня держат под стеклом. Я не хочу под стекло, Алиша. Я хочу хоть раз увидеть, как живёт город, в котором я живу.

Алиша долго молчала.

- За стойкой, - сказала она наконец. - Ты сидишь за стойкой. Весь вечер. Рядом с Айбарсом. Никуда не отходишь. Ничего не пьёшь, что не налил он сам. Ни с кем не уходишь курить, в уборную ходишь со мной. Если я говорю «уходим» - ты уходишь, не спрашивая почему. Это не обсуждается.

- Идёт! - Лайла просияла.

- И Гарму ты пишешь, где будешь. Чтобы он стоял у входа снаружи.

- Ну-у…

- Или никак.

- Ладно, ладно. Пишу. - Лайла вытащила телефон, и пальцы её забегали по экрану с такой скоростью, что Алиша на миг заподозрила: она заранее знала, чем кончится разговор, и заранее согласилась на всё, лишь бы получить главное. Эта мысль её почему-то не рассердила, а насмешила.

- Ты это спланировала, - сказала она.

- Конечно, - не поднимая глаз, ответила Лайла. - Я же не дура. Я просто добрая.

Бар «Легенды» стоял там, где Тасталган переставал быть чьим-то.

На стыке трёх кварталов, в узком треугольнике улиц, где сходились границы трёх Отцов - Мурайи, Драма и Вер - и где золотое, красное и зелёное зарево ложились на мостовую одинаково тускло. Ничья земля. Такие места в городе можно было пересчитать по пальцам одной руки, и ценились они дороже самых богатых кварталов: только на ничьей земле враги могли сесть за один стол, не хватаясь за оружие. «Легенды» были нейтральной водой посреди моря, где плавали одни акулы.

Снаружи - ничего особенного. Облупленный фасад старой бани, железная дверь, узкая лестница вниз, над дверью - вывеска без неона, просто старые медные буквы, потемневшие от времени. Но стоило спуститься по лестнице, толкнуть вторую дверь, тяжёлую, обитую кожей, - и ты оказывался в другом мире.

Сводчатый подвал, кирпичный, низкий, длинный, как тоннель. Полумрак, тёплый, янтарный, от ламп в медных абажурах. Длинная стойка тёмного дерева, отполированная тысячами локтей до зеркального блеска. Столы в нишах, где можно было говорить так, чтобы не слышали соседи. И стены - вот чем «Легенды» и были знамениты. Стены от пола до сводов были увешаны фотографиями в простых чёрных рамках. Сотни лиц. Бойцы подпольных арен. Контрабандисты, которые провели корабль через шторм, какого не видели сто лет. Воры, укравшие то, что украсть было нельзя. Люди, выжившие там, где не выживают. Одни - живые ещё, другие - давно мёртвые. У каждой фотографии была своя история, и каждый завсегдатай знал хотя бы десяток. Сюда не вешали за деньги. Сюда вешали за то, о чём потом рассказывают.

А над стойкой, на медной табличке, выбиты были три строки - единственный закон этого места, древнее многих законов города:

«Здесь не стреляют. Здесь не мстят. Здесь пьют».

Алиша спустилась по лестнице без двадцати пять.

Айбарс стоял за стойкой и протирал стаканы - медленно, один за другим, тем ровным, бесконечным движением, которое она видела у него четыре года подряд и которое, казалось, не прерывалось с тех пор ни на минуту. Ему было около тридцати, но возраст его угадывался с трудом: спокойное лицо, из тех, что забываешь, едва отвернувшись, короткая тёмная борода, закатанные рукава, на левом предплечье - старая татуировка, которую он никогда никому не объяснял. Он не поднял глаз, когда она вошла. Он никогда не поднимал глаз. Он и так всегда знал, кто вошёл.

- Ты поела, - сказал он. Не спросил.

- Поела.

- Лапшу у Хо.

Алиша остановилась на полпути к стойке.

- Откуда ты знаешь?

- От тебя пахнет бульоном Хо. - Айбарс поставил стакан, взял следующий. - Его ни с чем не спутаешь. Тридцать лет варится.

- Мало ли где бульон.

- Мало ли. - Он пожал плечами. - А ещё Гарм звонил сорок минут назад. Спрашивал, можно ли ему вечером постоять у входа. Сказал, что юная госпожа будет здесь по личному приглашению Наги. - Он наконец поднял глаза, и в них, спокойных, тёмных, мелькнула ирония. - По личному приглашению. Я уж решил, что ты в хорошем настроении. Раз приглашаешь.

- Я не приглашала. Я сдалась.

- Это одно и то же, когда дело касается Лайлы. - Айбарс вернулся к стаканам. - Сядешь её сторожить за стойку?

- Она сядет за стойку. Рядом с тобой. А я буду там, где буду нужна.

- Разумно. - Он кивнул. - Я присмотрю.

Она села на высокий табурет у стойки. Айбарс, не спрашивая, поставил перед ней стакан воды со льдом и дольку лимона на край, - так, как она любила и как никогда ему не говорила.

- Список гостей, - сказала Алиша.

Он достал из-под стойки планшет, повернул к ней экраном. Алиша пробежала глазами. Всё как всегда в Ночь Легенд: люди Мурайи, люди Драма, люди Вер, пара независимых, завсегдатаи, старые бойцы, чьи лица висели на стенах. Имена, клички, пометки Айбарсовой рукой: «не сажать рядом», «не наливать крепкого», «в прошлом году разбил стол», «вдова того, что на третьей фотографии слева, - не спрашивать». Он помнил всё про всех. Это было его ремесло - помнить. Бар был не только баром. Бар был ухом.

Одна строчка стояла отдельно, в самом верху.

«Отец Лория. Лично. Столик у камина. В девять».

Алиша подняла глаза.

- Лория придёт сам?

- Лично, - подтвердил Айбарс.

- Он же лет шесть уже никуда не выходит из своей Цитадели. Ни на один приём. Ни на одну встречу. Все дела через своих людей.

- Семь, - поправил Айбарс.

- Тем более. Зачем ему?

Айбарс взял новый стакан, посмотрел его на свет.

- Сказал, хочет выпить со старыми друзьями, - ответил он.

- У Лории нет старых друзей. Он их всех пережил. Некоторых - помог пережить.

- Я знаю, - сказал Айбарс. И больше не сказал ничего.

Алиша смотрела на него долго. Он протирал стакан. Лицо его было спокойно, как всегда. И всё-таки Алиша слушала его - не ушами, а тем, как слушала всех, - и слышала: дыхание ровное, сердце ровное, руки ровные. Ни лжи, ни волнения. Только одно было не так: он протирал этот стакан уже третий раз.

- Ты что-то знаешь, - сказала она.

- Я много чего знаю, Нага. - Он наконец поставил стакан. - Это мой бар. Здесь говорят. Я слушаю.

- И что тебе сказали про Лорию?

- Ничего. - Айбарс посмотрел на неё прямо. - В том-то и дело. Про Лорию всегда говорят. Про него пятьдесят лет говорит весь город - что он купил, кого сжёг, с кем спит, кого боится. А последний месяц - ничего. Ни слова. Город замолчал про Лорию, как замолкают про покойника на поминках, когда все уже всё сказали. - Он взял следующий стакан. - Мне это не нравится. Но это, как ты понимаешь, не повод отказывать Отцу в столике у камина.

Она хотела спросить ещё, но наверху хлопнула дверь, и по лестнице загремели шаги - тяжёлые, неровные, нагло громкие. Двое. Нет, трое. Алиша услышала их задолго до того, как они показались: у одного на ремне звякало железо, у другого скрипели новые ботинки, третий дышал со свистом, как дышат те, кто курит с десяти лет. И сердца у всех троих стучали чуть быстрее, чем надо, - как у людей, которые пришли не за выпивкой и знают это.

Они спустились в зал, и Алиша узнала на куртке у первого красную нашивку. Драм.

- Закрыто, - сказал Айбарс, не поднимая глаз. - С девяти.

- А мы не пить, - сказал первый. Молодой, лет двадцати пяти, с бритой головой и золотым зубом, из тех, кого Драм держал для мелкой работы на улицах. - Мы проверить. Сегодня ж Ночь Легенд. Наши будут. Надо глянуть, всё ли чисто, всё ли по-честному. Безопасность, понимаешь.

Он прошёлся вдоль стойки, ведя пальцем по дереву. Второй, со скрипучими ботинками, свернул к столам. Третий остался у лестницы.

Из подсобки выглянула Мира - девчонка лет семнадцати, недавно взятая Айбарсом в посудомойки, - и замерла, увидев чужих. Золотозубый заметил её. Улыбнулся.

- О. А это кто у нас? Новенькая? - Он двинулся к подсобке. - Иди-ка сюда, красавица. Покажи-ка, где у вас тут запасной выход. Для безопасности.

Мира попятилась.

И Алиша встала.

Она не решала вставать. Это было как с тем, что она делала с городом по утрам, - само. Что-то горячее, злое, давно знакомое поднялось в ней от живота к горлу, мир сузился до одной точки - бритого затылка с золотым зубом, - и воздух в подвале дрогнул.

Все стаканы на стойке разом запели.

Тонко, высоко, пронзительно - как поёт хрусталь, если провести мокрым пальцем по краю, только в сто раз громче. Лампы в медных абажурах замигали. А золотозубый вдруг схватился за уши и присел, как присаживаются от близкого взрыва, - потому что для него это и был взрыв: весь звук подвала, собранный в тугой пучок, ударил ему прямо в голову.

- Нага, - сказал Айбарс.

Он сказал это негромко. Совсем негромко, ровным голосом, каким говорят «передай соль». Но Алиша его услышала - сквозь всё, сквозь звон, сквозь гул в собственной крови, - и остановилась.

Стаканы смолкли. Лампы перестали мигать.

Золотозубый распрямился, мотая головой, и глаза у него были бешеные.

- Ах ты… - Он сунул руку под куртку.

- Здесь не стреляют, - сказал Айбарс.

Он не повысил голоса и не сдвинулся с места. Он всё так же стоял за стойкой с полотенцем в руке. Но золотозубый вдруг замер, не вынув руки из-под куртки, и посмотрел на табличку над стойкой, будто впервые её увидел.

- Твоя девка… - начал он.

- Моя сотрудница, - поправил Айбарс. - А ты, Кирей, пришёл в мой бар в неурочный час, без приглашения, и начал лапать мою посудомойку. Это, по-твоему, безопасность?

Золотозубый дёрнулся, услышав своё имя.

- Откуда ты…

- Кирей, сын Далии-швеи с Кожевенной, - сказал Айбарс, всё так же спокойно протирая стакан. - Мать у тебя хорошая женщина. Шьёт на полквартала. Три года назад брала у Драма в долг на лекарства, когда ты лежал с ножом в боку. До сих пор отдаёт. По четыре серебра в месяц, по первым числам. Правильно?

Кирей побелел.

- Я это к тому, - продолжил Айбарс, - что Драм, к которому ты сейчас вернёшься с докладом, очень не любит, когда его люди устраивают шум на нейтральной земле в Ночь Легенд. Очень. Он может решить, что ты позоришь его имя. И тогда долг твоей матери вдруг станет вдвое больше. А может, и нет. Я не знаю. Я только бармен. - Он поставил стакан. - Ступай, Кирей. Всё тут чисто. Можешь так и доложить. А вечером приходи, налью за счёт заведения. В Ночь Легенд все гости.

Кирей постоял ещё мгновение. Потом развернулся и пошёл к лестнице, не глядя на своих, и те потянулись за ним, и по лестнице их шаги застучали уже не нагло, а торопливо. Хлопнула дверь.

В подвале стало тихо. Мира, белая, как стена, скрылась в подсобке.

Алиша стояла посреди зала, и руки у неё дрожали - не от страха, от того, что не дали выйти. Она медленно разжала кулаки.

- Я бы справилась, - сказала она.

- Я знаю, - сказал Айбарс. - В том и беда. Ты бы справилась. Ты бы его уронила, и сломала ему что-нибудь, и он бы ушёл на своих двоих или на чужих руках, а через неделю Драм прислал бы сюда не троих, а тридцать. И в следующую Ночь Легенд здесь бы стреляли. - Он взял полотенце. - Ты бьёшь быстрее, чем думаешь, Нага. Это хорошо на улице. Здесь - плохо. Здесь надо думать быстрее, чем бьёшь.

- А ты откуда знаешь про его мать?

Айбарс пожал плечами.

- Он в прошлом году сидел вон за тем столом, пил и плакал. Говорил, что мать шьёт по ночам, чтобы отдать за него долг, а он её даже не навещает, потому что стыдно. - Айбарс помолчал. - Люди много говорят, когда пьют. Я просто помню.

- Ты всё помнишь.

- Работа такая.

Алиша села обратно на табурет. Взяла стакан с водой - лёд в нём ещё тихонько позванивал, отзываясь на то, что было. Она подержала стакан в ладонях, пока звон не стих.

- Прости, - сказала она. - За стаканы.

- Стаканы целы. - Айбарс вернулся к своим стаканам. - Ты умеешь не бить. Просто не всегда вспоминаешь, что умеешь.

Она помолчала.

- Айбарс. А почему ты меня тогда взял? Четыре года назад. Ты же знал, какая я.

- Именно поэтому, - сказал он.

- Это не ответ.

- Это ответ, - сказал он. - Просто ты его пока не понимаешь.

И больше не сказал ничего. Он всегда так делал.

Лайла явилась в семь - на два часа раньше, чем договаривались, - и не одна, а с огромным бумажным пакетом, из которого пахло корицей.

- Я помогать, - объявила она с лестницы. - Не спорьте. Я всё равно уже пришла.

- Мы открываемся в девять, - сказала Алиша.

- Вот и помогу открыться. - Лайла водрузила пакет на стойку. - Это булочки. С корицей. Из пекарни на Шёлковой, где хозяйка глухая и поэтому печёт лучше всех в городе, ей ничто не мешает. Айбарс, это тебе. Мира, это тебе. - Она выудила из пакета маленькую коробочку, перевязанную лентой, и протянула посудомойке, которая как раз выглядывала из подсобки. - Держи. Это серёжки. Не такие, как мои, попроще, но тебе пойдут. У тебя уши красивые, а ты их волосами прячешь.

Мира, которая после дневного визита Кирея до сих пор ходила бледная, растерянно взяла коробочку, открыла, ахнула - и вдруг залилась краской до корней волос.

- Госпожа Лайла, я не могу…

- Можешь. И никакая я не госпожа. - Лайла махнула рукой. - Лайла. Просто Лайла. Госпожой меня Гарм зовёт, и то потому что папа велел.

Мира ушла в подсобку, прижимая коробочку к груди. Алиша смотрела ей вслед.

- Откуда ты знаешь, что у неё красивые уши? - спросила она. - Ты её видела секунду.

- Две, - поправила Лайла. - Я смотрю на людей, Алиша. Ты смотришь, откуда они ударят. А я - что им подарить. - Она уже снимала куртку. - Айбарс, дай мне что-нибудь делать. Я умею протирать стаканы. Наверное.

Айбарс оглядел её - дочь одного из четырёх хозяев города, в шёлковой блузке, с серьгами ценой в квартал, - и протянул ей полотенце.

- Вот так, - сказал он, беря стакан. - Не три. Веди. Стакан не любит, когда его трут. Он любит, когда его уговаривают.

- Стакан любит, - повторила Лайла, беря полотенце. - Айбарс, ты философ.

- Я бармен.

- Это одно и то же.

- Это одно и то же, - согласился Айбарс, - только за философию платят меньше.

Лайла засмеялась, и смех у неё был громкий, лёгкий, некрасивый даже - она всхрюкивала, когда смеялась по-настоящему, и знала об этом, и не стеснялась. В тёмном сводчатом подвале, под сотней чёрно-белых лиц со стен, этот смех звучал так неуместно, что Алиша почувствовала, как что-то в груди отпускает.

Минут двадцать они работали втроём. Айбарс - как всегда, молча и ровно. Лайла - болтая без умолку, роняя полотенце, задавая сто вопросов. Кто вон тот, со шрамом через всё лицо, на третьей фотографии? А почему вон та женщина в рамке одна-единственная улыбается? А правда, что вон тот старик переплыл залив в шторм с мешком краденого золота на спине? Айбарс отвечал - коротко, по одной фразе, но так, что за каждой фразой вставала целая жизнь. Этот со шрамом - Корноухий Ислам, двадцать лет держал подпольную арену и ни разу не проиграл, умер от простуды. Та, что улыбается, - Нури, вывела из горящего порта сорок детей, её лицо сгорело наполовину, а на фотографии она до пожара, потому что сама так захотела. Старик с золотом - правда, переплыл. Только золото было не краденое, а его собственное, он его вёз вернуть долг и утонул бы, но долг был важнее.

- А почему «Легенды»? - спросила Лайла. - Кто назвал?

- Прежний хозяин, - сказал Айбарс.

- А он сам есть на стене?

Айбарс чуть помедлил, и Алиша, слушавшая его сердце так же привычно, как слушала всё, уловила эту заминку - короткую, почти незаметную.

- Нет, - сказал он. - Он не хотел.

- Почему?

- Говорил, что легенда - это не тот, кого помнят. А тот, про кого забыли, но он всё равно был. - Айбарс поставил стакан. - Он был странный человек. Протирай, Лайла. Скоро гости.

Лайла послушно протирала. А потом вдруг сказала - не отрываясь от стакана, как будто между делом:

- Айбарс. А ты тоже думаешь, что я слабая?

Айбарс не ответил сразу. Алиша подняла голову.

- Все думают, - продолжала Лайла, всё так же глядя в стакан. - Папа думает. Гарм думает. Алиша думает, хоть и не говорит. Весь город думает. Дочка Мурайи, добрая девочка, всех любит, всех жалеет, серёжки посудомойкам дарит. Мягкая. Не выживет, если что. - Она пожала плечами. - Я просто хочу знать. Ты тоже так думаешь?

Айбарс взял у неё стакан, посмотрел на свет. Стакан был чистый.

- Слабость, Лайла, - сказал он, - это когда ты становишься тем, во что тебя превращают. Ты выросла на «Левиафане» Мурайи. Среди людей, которые убивают до завтрака и считают деньги до обеда. Тебя двадцать один год учили быть такой же. Каждый день. Каждым примером. - Он поставил стакан на полку. - И ты не стала. Ни на волос. Ты всё равно даришь серёжки посудомойкам. Знаешь, сколько я видел людей, которые выдержали бы такое? Которые остались бы собой среди всего этого? - Он помолчал. - Мало. Очень мало. Их можно было бы повесить на эту стену.

Лайла смотрела на него, и глаза у неё заблестели.

- Правда?

- Я бармен, - сказал Айбарс. - Я не умею врать. Это вредно для дела.

Алиша знала, что это неправда: Айбарс врал виртуозно, когда нужно было, - она сама слышала. Но сейчас она слушала его сердце, и оно билось ровно.

Он не врал.

Без четверти девять Алиша поднялась на крышу.

Это был её ритуал перед каждой сменой, о котором не знал никто, кроме Айбарса, - а Айбарс знал всё. Она выбиралась через чердачный люк старой бани на плоскую крышу, садилась на край, свесив ноги над узкой улицей, и слушала город.

Весь. Целиком. Не глуша.

Внизу было сыро и темно, а здесь, наверху, Тасталган лежал перед ней весь, до самого моря, - море огней, дрожащих в тёплом вечернем мареве. Красные, синие, розовые, зелёные вывески. Жёлтые окна. Белые фары, текущие по улицам светящимися реками. Эстакада надземки, по которой полз поезд, похожий на светящуюся гусеницу. Порт с кранами, огнями кораблей и чёрной водой. И над всем этим - четыре зарева: белое над Холмами, где горела огнями Цитадель, золотое над гаванью, красное над дымами Горнила и зелёное, поднимающееся из-под земли на западе, - четыре луны четырёх Отцов, как чьи-то немигающие глаза.

Алиша закрыла глаза и отпустила звук.

Город обрушился на неё весь - и она его приняла. Она умела это, только здесь, только наверху, только когда никто не видит. Не отдельные звуки - всё разом, как одну огромную музыку. Бас из клубов на Шёлковой - это ударные. Надземка - это низкая, долгая нота, которая тянется через всю мелодию. Крики зазывал на рынке, смех, перебранки, плач, рёв моторов, гудки кораблей, звон посуды из тысячи кухонь, шёпот в тысяче спален, стук миллиона сердец - всё это сливалось в одно, в гул, в хор, в дыхание огромного зверя, который никогда не спит. Страшная музыка. Жестокая. Живая.

Её город.

За спиной скрипнул люк.

- Я знала, что ты тут, - сказала Лайла, выбираясь на крышу в своей шёлковой блузке, пачкая её о ржавый край люка и не замечая. - Айбарс сказал, что ты на крыше, и что мне сюда нельзя. Поэтому я пришла.

- Разумеется, - сказала Алиша, не открывая глаз.

Лайла села рядом, тоже свесив ноги. Помолчала - что для неё было подвигом.

- Что ты слышишь? - спросила она наконец. Тихо.

Алиша не ответила сразу.

- Всё, - сказала она. - Весь город.

- Прямо весь?

- Весь. Каждого. Как одну песню.

- И какая она?

Алиша подумала.

- Громкая, - сказала она. - Злая. Голодная. Но живая. Если долго слушать, начинаешь понимать, что это не крик. Это просто все сразу разговаривают. И никто никого не слушает.

- Кроме тебя, - сказала Лайла.

- Кроме меня.

- Одиноко, наверное. Слушать всех, когда никто не слушает тебя.

Алиша открыла глаза и посмотрела на неё. Лайла смотрела на огни, и лицо её в разноцветном отсвете вывесок было совсем детским.

- Ты бы хоть раз промолчала, - сказала Алиша, но без злости.

- Не умею, - сказала Лайла. - Ты мне про сон расскажешь? Раз уж мы тут. Никто не услышит. Ну, кроме тебя.

Алиша долго молчала.

- Там дерево, - сказала она наконец. - Большое. Золотое. Посреди мира, который сгорел. Все, кто остался, ползут к нему. И оно… зовёт меня. По имени.

- По имени «Алиша»?

- Нет. - Алиша смотрела на огни. - По какому-то другому. Во сне я его знаю. Точно знаю, что это моё, настоящее. А просыпаюсь - и не помню. Как будто кто-то стёр.

Лайла не засмеялась. Не сказала «это просто сон». Она помолчала и тихо взяла Алишу за руку - просто взяла, как берут своих, - и Алиша, которая никому не позволяла себя трогать без спросу, почему-то не отняла руки.