Наследники Судного дня

- Когда вспомнишь, - сказала Лайла, - скажи мне первой. Ладно? Я хочу знать, как тебя зовут по-настоящему. Даже если ты тогда станешь кем-то другим.

- Не стану.

- Все становятся, - просто сказала Лайла. - Когда узнают, кто они. Я вот жду. Может, я тоже однажды проснусь и узнаю, что я не котёнок на бойне, а что-нибудь пострашнее.

Алиша фыркнула. Лайла тоже. И они сидели на краю крыши, две девушки над огромным ночным городом, держась за руки, и молчали, и молчать было хорошо.

А потом Алиша повернула голову к Белым Холмам.

Она не собиралась. Просто по привычке, перед сменой, проверяла, как звучат владения Отцов, - так проверяют погоду. «Левиафан» в гавани звучал музыкой и гулом приёма, который Лайлин отец давал этой ночью на верхней палубе. Горнило - тяжёлыми ударами молотов и рёвом толпы над ареной. Изнанка Вер - тихим, частым стрекотом машин, считающих деньги где-то глубоко под мостовой.

Цитадель Лории звучала как всегда: глухо, сдержанно, ровно. Старый Отец не любил шума. Его крепость всегда была самой тихой из четырёх владений - но тишина её была живая, наполненная: шаги слуг, гудение лифтов, дыхание охраны, двенадцать сердец на постах, чьё-то бормотание, скрип пера, - Алиша знала этот звук наизусть, как знают дыхание спящего соседа за стеной.

И вдруг из этого звука что-то пропало.

Не стихло. Не оборвалось. Пропало. Как будто кто-то взял ножницы и вырезал кусок из ткани - ровно, аккуратно, без единой рваной нитки. Только что там, наверху, в белой Цитадели, был звук, - и вот на его месте дыра. Не тишина даже. Тишину Алиша слышала сто раз, тишина - это тоже звук, у неё есть глубина, дыхание, эхо. А тут не было ничего. Будто кусок мира вынули, а края сомкнулись.

Это длилось мгновение. Может, два.

Потом всё вернулось: шум крепости, гул города, огни. Белое зарево над Холмами горело ровно и холодно, как горело все