Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие
- -
- 100%
- +
Наконец горный склон начал принимать совсем иной характер. Ущелья становились всё уже, а нависающие скалы порой почти совершенно заслоняли солнечный свет. Мы вступали в область особенной дикости, фантастического величия.
Я часто читывал, что путешественники именуют в Северном Урале «Каменоломнями Демонов», но никогда до сего дня не имел ни малейшего понятия, что означает это выражение.
Вообразите себе тот обычный вид разрушения и опустошения, что царит вокруг каменоломни, разработанной человеческими руками; затем мысленно превратите каждый осколок — в глыбу, а каждую глыбу — в утёс; прибавьте вчетверо к размеру каждой плиты, столба и фронтона; а потом пропустите сквозь это место могучий поток и крутите, и вертите, и вздымайте их в диком беспорядке, громоздя стоймя и друг на друге, пока эти бурные воды не возведут фантастические порталы ещё более фантастических храмов и не перекроют дикие теснины кровлями из скал, которые висят, кажется, столь легковесно, что дыхание или шум шагов мог бы обрушить их с ужасным грохотом, — и тогда, дорогие друзья, вы, быть может, и преуспеете, получив слабое представление о том диком и жутком величии зрелища, которое теперь простиралось передо мной.
Сумеет ли скот, столь благополучно проведший нас с Бульгером вверх по горному склону, отыскать вход в эту глушь битого камня и — что было ещё важнее — сумеет ли он, углубившись в её извилистые дворы и коридоры, в сумрачный лабиринт стен и парапетов, в улицы и площади, грубо вымощенные словно бы демоническими руками, которым не терпелось завершить работу, — отыскать из неё выход?
Дорогие друзья, человек всегда был чересчур недоверчив к своим четвероногим спутникам. Им есть много что рассказать нам, обладай они только речью. Я часто доверял им тогда, когда вам это показалось бы безумной дерзостью, и ни разу не имел причины в том раскаиваться.
Итак, мы с Бульгером, исполнясь мужества, последовали прямо за этими безмолвными проводниками, хотя, признаюсь, мои ноги уже начинали чувствовать то ужасное напряжение, которому я их подверг; но я порешил продвигаться вперёд, по крайней мере покуда мы не минуем Демоновой Каменоломни, а там уж дать моему маленькому стаду остановку и провести остаток дня и ночные часы в заслуженном покое.
Однако едва мы оказались в каменоломне, всякое чувство усталости исчезло, и мой благодарный ум, зачарованный и заворожённый глубокой тишиной, жуткой грандиозностью, таинственными переливами света и тени этого места, придал мне новых сил. Наконец мы пересекли этот город безмолвия и мрака и вновь вынырнули в полную славу послеполуденного солнца.
Внезапно моё маленькое стадо, шаловливо вскидывая головами, перешло на бег, а мы с Бульгером — за ними следом. То была безумная гонка; но, дорогие друзья, когда она завершилась, я сорвал свою меховую шапку и высоко подбросил её в воздух с диким криком радости, а Бульгер разразился целой чередой взлаев и лая, ибо — смотрите-ка! — скот прямо передо мной с наслаждением щипал траву, и когда запах её достиг меня, мой острый нюх узнал аромат Юлианиных трав, которые она прикладывала к моей больной голове.
Да, мы стояли почти на самом краю Колодца Великанов, но я был слишком утомлён, чтобы сделать ещё хоть шаг, — слишком утомлён, по правде сказать, даже чтобы поесть, хотя в карманах у меня был запас сушёных плодов и я заметил, что гнёзда дикой птицы были полны яиц. Отвязав снасти со спины доброй скотины, что тащила их для меня в гору, я бросился на землю и скоро крепко уснул, а мой верный Бульгер свернулся клубком у моей груди.
Поутру скота нигде не было видно, но я не стал о нём тревожиться, ибо знал, что старую Юлиану пошлют за ним следом, едва только хватятся пропажи. После плотного завтрака из полудюжины печёных яиц дикой птицы с сушёными плодами и ягодами грушанки мы с Бульгером двинулись к краю Колодца Великанов — или, вернее, к краю обширных скальных террас, ведущих к нему; каждая из них отвесно обрывалась на тридцать-пятьдесят футов.
Прежде чем я продолжу, дорогие друзья, я должен попросить вас помнить, что я — эксперт в обращении со снастями и не было такого узла, петли или сростка, известного моряку, которых я не знал бы как свои пять пальцев, — вещь не удивительная, если принять в расчёт тысячи миль, которые я пропутешествовал по воде.
И не хотел бы я, чтобы вы качали головами и выглядели лишь наполовину убеждёнными, когда я примусь описывать наш спуск в Колодец Великанов, ибо вы, конечно, спросите себя: как я умудрялся спускать снасти, если на другом конце не оставалось никого, кто бы их отвязал?
Знайте же: это была наименьшая из моих забот; ибо, как вам скажет любой моряк, достаточно лишь завязать линь так называемым «дурацким узлом», а к одному его концу прикрепить простой шнур. В то мгновение, как вы достигаете дна, резкий рывок за шнур развязывает «дурацкий узел», и ваши снасти падают следом за вами. Мой метод состоял в том, чтобы сначала спустить Бульгера, а затем спуститься самому. Таким образом мы продвигались от уступа к уступу, пока наконец не встали на самом краю того обширного колодца, на существование которого столь загадочно намекал манускрипт дона Фума. Его жерло было около пятидесяти футов в поперечнике, и, напрягая зрение, я удостоверился в существовании с одной стороны каменного выступа, насколько я мог судить — примерно в семидесяти пяти футах внизу. То был изрядный кусок пути, и он требовал каждого фута моей верёвки. Вы не улыбнётесь, я уверен, когда я скажу вам, что прижал Бульгера к груди и нежно поцеловал, прежде чем начать спуск. Он отвечал на мои ласки и радостным тявканьем дал мне понять, что питает совершенную веру в своего маленького хозяина.
Спустя несколько мгновений я присоединился к нему на этом узком скальном выступе. Под нами теперь царила тьма, но полагаете ли вы, что я колебался? Я знал, что мои глаза скоро привыкнут ко мраку, и знал также, что, когда мои глаза спасуют, более зоркие очи Бульгера окажутся тут, чтобы меня выручить.
На сей раз я оснастил свои снасти с особой тщательностью, ибо отправлял моего маленького брата в своего рода разведывательный поход.
Он скоро скрылся из виду, и тогда, несмотря на всё моё спокойствие, я сделал быстрый вдох, и сердце моё подскочило вверх на ячменное зёрнышко. Но чу! — его отрывистый, резкий лай ясно доносится до меня. Это означает, что он высадился на безопасную полку или выступ, и в следующее мгновение мои ноги обвили верёвку, и я начал бесшумно скользить вниз, в безмолвную глубину, и его радостный голос звенел у меня в ушах.
Снова и снова посылал я моего мудрого и бдительного маленького брата вперёд и вниз, пока наконец, стоя там и взглянув наверх, не увидел я от могучего внешнего мира лишь яркую серебряную крапинку — словно крохотный лучик света, пробивающийся сквозь булавочный прокол в занавесях твоей спальни.
Но постойте: достигли ли мы дна Колодца Великанов? Ведь пробным лотом я нахожу, что стены больше не отвесны; они уходят внутрь, и полого — так полого, что мне почти не нужна верёвка, чтобы продолжать спуск. Затеплив одну из моих маленьких свечей, я осторожно пробираюсь вдоль кромки. Через полчаса я обнаруживаю себя снова у места начала спуска. Изгиб пути был всё время одним и тем же, тогда как пробный лот неизменно показывал один и тот же уклон скальной чаши.
И тут впервые два некоторых слова, употреблённых учёнейшим Мастером из Мастеров, доном Фумом, — дотоле тайна для меня, — проступили перед моими глазами, словно написанные огненным пером на этих чёрных стенах, на тысячи футов ниже того великого мира света, который я покинул за несколько часов до того.
Эти слова были — «Воронка Полифема»!
Да, в том не могло быть сомнений: я достиг дна Колодца Великанов. Я стоял на краю Воронки Полифема!
ГЛАВА VI
МОЁ ОТЧАЯНИЕ ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ, ЧТО ТРУБА ВОРОНКИ СЛИШКОМ УЗКА ДЛЯ МОЕГО ТЕЛА. — ЛУЧ НАДЕЖДЫ ОЗАРЯЕТ МЕНЯ. — ПОДРОБНЫЙ ОТЧЁТ О ТОМ, КАК Я УМУДРИЛСЯ ПРОНИКНУТЬ В ТРУБУ ВОРОНКИ. — МОЙ ПУТЬ СКВОЗЬ НЕЁ. — СВОЕВРЕМЕННАЯ ПОМОЩЬ БУЛЬГЕРА. — МРАМОРНАЯ ДОРОГА И НЕСКОЛЬКО ЛЮБОПЫТНЫХ ВЕЩЕЙ КАСАТЕЛЬНО ВХОДА В МИР ВНУТРИ МИРА.
Каменные стены Воронки Полифема были, по всей видимости, так же хорошо отполированы, как и стенки любой жестяной воронки, которую мне доводилось видеть на кухне замка Трампов; так что, закрепив снасти и взяв Бульгера на руки, мы заскользили вниз по склону, пропустив для безопасности линь у меня под рукой.
До дна было около сотни футов, ибо я отмерил полную длину своего линя, прежде чем добрался до вершины этого исполинского конуса, и, не желая кувырком лететь в его трубу, я поспешил затеплить свечу и осмотреться вокруг.
Ах, дорогие друзья, я и сейчас содрогаюсь — так это было ужасно, и не мудрено, ведь одного взгляда на трубу воронки оказалось довольно, чтобы понять: она слишком узка, чтобы пропустить моё тело. Мучительная мысль молнией пронзила мой ум: я совершил страшную ошибку — я принял какую-то бездонную яму за Колодец Великанов, я погубил и Бульгера, и себя в безумной, безрассудной спешке, я никогда не достигну чудесного Мира внутри Мира, и здесь, в этой непроглядной тьме, нам суждено сложить наши тела и кости.
Или, подумалось мне, быть может, и сам учёный Мастер из Мастеров, дон Фум, ошибся, допустив мысль, что труба Воронки Полифема достаточно просторна, дабы пропустить человека?
В почти исступлённом отчаянии я приблизился к жерлу трубы и, опустившись в неё, позволил телу погрузиться насколько возможно.
Меня заклинило в плечах, и после тщательного осмотра я вынужден был прийти к душераздирающему выводу, что мы с моим верным Бульгером проехали нашу последнюю милю вместе.
Нам не оставалось ничего иного, как лечь и умереть.
Лечь и умереть? Никогда! Ещё при спуске в Колодец Великанов я заметил, что его стена во многом похожа на кладку из каменных глыб. Привязав Бульгера к спине, я стану медленно карабкаться вверх с уступа на уступ, пока меня не оставят силы, а затем дождусь, когда, по моим расчётам, старая Юлиана вернётся собирать травы, и, быть может, мне удастся докричаться до неё.
В отчаянии я вздохнул и стиснул свои руки, и, сделав это, одна моя ладонь коснулась чего-то холодного и скользкого, на ощупь подобного салу. Взяв щепотку этого вещества между большим и указательным пальцем, я задумчиво растёр его, и тут луч надежды пробился сквозь тот ужасный мрак, что столь безжалостно окутывал меня. Это был чёрный графит — в том не могло быть сомнений. Он просочился сквозь какую-то трещину или расселину в Воронке Полифема, и я соскоблил его, соскальзывая вниз по стене. С этим жирным веществом, чтобы натереть им внутренность трубы воронки, а также вымазаться самому, я, быть может, ещё сумею проскользнуть в Мир внутри Мира!
Как бы то ни было, я решился на попытку, даже если оставлю часть собственной кожи на кремнистой скале.
Чтобы как следует собраться с мыслями и продвигаться шаг за шагом в том систематическом порядке, который столь характерен для всех моих удивительных подвигов, я сел и, обняв дорогого Бульгера за шею и притянув его к себе, добрых полчаса беседовал с самим собою.
Затем всё было готово к действию; и дабы доказать вам, дорогие друзья, сколь заботливо Бульгер остерегался прерывать ход моих мыслей, я должен доложить вам, что, хотя, пока я так сидел и размышлял, из расселины в скале выбрался маленький зверёк крысиного семейства — как я мог видеть при свете моей крохотной восковой свечи — и имел дерзость сначала обнюхать бульгеров хвост, а затем и игриво куснуть его, — сей прозорливый пёс даже волоском не шелохнул.
«Ум повелел — да повинуются руки!» — вскричал я, вскакивая и начиная сбрасывать верхнюю одежду. Покончив с этим, я вскарабкался на стену воронки и принялся собирать запас чёрного графита, который складывал возле отверстия трубы. Следующим делом было пропустить Бульгера сквозь трубу вперёд меня. С этой целью я запеленал его в свою одежду, наподобие мешка, и начал спускать.
Стравив шестьдесят пять или семьдесят футов линя, он достиг дна и своим громким лаем дал мне понять, что всё в порядке и я могу спускаться сам. Заслышав его голос, я несколько раз резко дёрнул линь. Он быстро уразумел моё значение и в мгновение ока не только сам выбрался из мешка, но и высвободил мою одежду, так что я мог снова втянуть линь наверх.
Следующим моим шагом было измыслить способ придать себе тяжести, когда настанет миг начать спуск, ибо я был уверен, что мне ни за что не удастся проскользнуть сквозь трубу без того, чтобы что-то не тянуло меня за пятки.
Отрезав около десяти футов верёвки, я привязал один конец этого куска к длинному обломку скалы весом около сотни фунтов. Его я положил возле устья трубы, наготове. Но теперь предстояло самое трудное — втянуть плечи внутрь, к груди, и накрепко зафиксировать их в этом положении, каковым способом я рассчитывал уменьшить свою ширину по крайней мере на целых два добрых дюйма.
Эти два дюйма, так приобретённые или, скорее, потерянные, могли стать тем средством, которое позволит мне проскользнуть сквозь трубу Воронки Полифема и достигнуть обширного подземного хода, ведущего в Мир внутри Мира. Набросив петлю на грудь, чуть ниже ключицы, я стянул плечи внутрь так туго, как только мог вытерпеть, и превратил скользящий узел в мёртвый; затем, привязав другой конец линя к стене воронки, я принялся обматывать себя, как хозяйки частенько обматывают толстую колбасу, чтобы она не лопнула. Покончив с этим, я принялся кататься в чёрном графите, покуда не измазался им с ног до головы.
Теперь оставалось лишь одно дело, прежде чем сбросить себя в трубу, — привязать груз к ногам. Это была нелёгкая задача для меня, скрученного, с руками, притянутыми к телу; но, используя скользящие узлы, я в конце концов совершил этот подвиг и, усевшись, опустил ноги в трубу и глубоко вздохнул, ибо чувствовал себя так, будто меня зашнуровали в смирительную рубашку.
Наклонившись, я окликнул Бульгера. Он ответил радостным взлаем, влившим новую бодрость в моё сердце. Теперь настал тот высший миг, которому предстояло стать свидетелем успеха или неудачи. Неудача! О, какое ужасное слово! И всё же сколь часто человеческие уста должны произносить его и, произнося, исторгать вздох, которым оно оканчивается! Быстро спустив груз, я сполз с края отверстия и вытянулся в струнку, проскальзывая в трубу.
Закупорил ли я её, точно пробка, или двигался? Да, вниз, вниз, мягко, медленно, бесшумно скользил я по трубе Воронки Полифема. Какое мне было дело до того, что груз заставлял верёвку врезаться в лодыжки? Я двигался, я становился всё ближе и ближе к Бульгеру, чей радостный лай я мог слышать время от времени, ближе к внутренним вратам Мира внутри Мира!
Но, увы и ах! Я внезапно остановился, и, несмотря на все мои попытки сдвинуться вновь — извиваясь, вращаясь и тряся телом, — оно отказывалось опуститься ещё хоть на дюйм, и я застрял.
«О, Бульгер, Бульгер, — простонал я, — верный друг, если б ты только мог добраться до меня, один твой рывок спас бы твоего маленького хозяина!»
В каком-то диком, отчаянном порыве я принялся ощупывать себя, насколько мог связанными, вплотную прижатыми к бокам руками, но через мгновение обнаружил причину столь внезапной остановки.
Я наткнулся на участок трубы, имевший резьбу — наподобие той, что опоясывает железный болт и превращает его в винт; и мне пришла мысль, что, если мне только удастся придать моему телу вращательное движение, я с каждым поворотом буду ввинчиваться всё дальше к концу трубы.
Я чувствовал, как мои костяшки и кончики пальцев покрываются синяками и рвутся от этой тяжкой работы, но что мне было до острой боли, простреливавшей от кистей к запястьям, а от запястий к локтям! Это походило на медленное вкручивание винта в длинную гайку, только резьба в этом случае была на гайке, а канавки — на винте, и этим винтом было моё бедное, израненное маленькое тело!
Внезапно по качанию груза я понял, что он вышел из нижнего конца трубы. Он тянул с жестокой силой за мои нежные лодыжки, но я уже не мог больше вращаться; силы оставили меня. Я был на грани обморока, когда услышал, как Бульгер издал громкий взлай, и в следующий миг мои лодыжки ощутили такой сильный рывок, что я испустил стон, — но этот рывок спас меня! Это Бульгер подпрыгнул в воздух и, поймав верёвку зубами, выволок своего маленького хозяина из трубы Воронки Полифема!
Мы свалились все в одну кучу — Бульгер, я и груз — с добрых десяти футов, и последствия для меня могли бы оказаться весьма серьёзными, не смягчись моё падение тем, что я угодил прямо на груду моей одежды, разложенную точно под отверстием; и, дорогие друзья, хоть проговори вы до светопреставления, вам не заставить меня поверить, что мой четвероногий брат не уложил эту одежду там нарочно, чтобы подхватить меня.
Она даже не была свалена кое-как, а лежала слой за слоем, причём самое тяжёлое — внизу.
Размотав себя и затеплив одну из моих восковых свечей, я поспешил скинуть исподнее с его слоем чёрного графита и снова облачиться в одежду; затем, наклонившись, я осмотрел пол. Он состоял из громадных мраморных плит различных цветов, отполированных почти столь же гладко, как если бы рука человека потрудилась над ними; и тут я понял, что нахожусь на Мраморной Дороге Природы, ведущей в города подземного мира, упомянутые доном Фумом в его книге, и я также вспомнил, что он говорил о Великих Мозаиках Природы — огромных фантастических фигурах на стенах этих высоких коридоров, составленных из разноцветных глыб и фрагментов, уложенных один на другой словно бы по замыслу, а не дикой, бурной прихотью вздыбившихся сил тысячи лет назад, когда земля пребывала в своей безумной и своенравной юности. После отдыха в несколько часов, в течение которых я врачевал свои изорванные ладони и ушибленные пальцы, мы с Бульгером снова были на ногах и в пути — по этой широкой и великолепной Мраморной Дороге. Странно сказать, но не чернильная тьма обычной пещеры наполняла эти пышные чертоги, сквозь которые Мраморная Дорога извивалась в величавом и массивном великолепии; отнюдь нет. Мрак умерялся слабым свечением, встречавшим нас то и дело, словно заблудший луч сумерек. Так или иначе, Бульгер, как я заметил, видел превосходно; поэтому, привязав кусочек бечёвки к его ошейнику, я отправил его вперёд, убеждённый, что лучшего проводника мне не сыскать.
Временами наш путь озарялся на мгновение вспышкой маленького язычка пламени, вырывавшегося то из стен, то с потолка галереи. Я довольно долго ломал голову над тем, отчего он происходит; но наконец я углядел источник или, скорее, создателя этой желанной иллюминации. Он исходил от похожего на ящерицу животного, которое, внезапно раскручивая свой хвост, обладало способностью испускать чрезвычайно яркую вспышку фосфоресцирующего света и при этом производило резкий треск — точь-в-точь как шум электрической искры. Бульгер был в восторге от сего представления; и однажды, не в силах совладать со своими чувствами, он издал звонкий лай, после чего, казалось, целые десять тысяч этих маленьких факельщиков одновременно сверкнули в меня хвостами и наполнили обширное пространство вспышкой света почти молнийной яркости.
Бульгер был так напуган результатом собственных рукоплесканий, что после этого усердно остерегался шуметь.
ГЛАВА VII
НАША ПЕРВАЯ НОЧЬ В ПОДЗЕМНОМ МИРЕ И ТО, КАК ЗА НЕЙ ПОСЛЕДОВАЛ ПЕРВЫЙ ПРОБЛЕСК ДНЯ. — ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ БУЛЬГЕРА И ЧТО ОНО ЗНАЧИЛО. — МЫ ВСТРЕЧАЕМ ОБИТАТЕЛЯ МИРА ВНУТРИ МИРА. — ЕГО ИМЯ И ЗАНЯТИЕ. — ТАИНСТВЕННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ НОЧИ. — СТРАНА КРОВАТЕЙ И КАК НАШ НОВЫЙ ДРУГ СНАБДИЛ НАС ОДНОЙ ИЗ НИХ.
Веки мои наконец так отяжелели от сна, что я понял: во внешнем мире, должно быть, наступила ночь; итак, мы остановились, и я растянулся во весь рост на мраморном полу, который, к слову сказать, был приятно тёпел под нами; да и воздух странным образом успокаивал лёгкие, ибо в нём напрочь отсутствовал тот запах земли и сырости, что так обычен в обширных подземных пещерах.
Сон мой был долог и в высшей степени освежающ; Бульгер, однако, уже бодрствовал, когда я сел и попытался оглядеться вокруг.
Он принялся тянуть за шнурок, привязанный мною к его ошейнику, словно желая куда-то меня отвести; я уступил ему и последовал следом. К моему восторгу, он привёл меня прямиком к озерцу упоительно сладкой и студёной воды. Здесь мы напились вволю и после весьма скудного завтрака из нескольких сушёных фиг снова тронулись в путь по Мраморной Дороге. Внезапно, к моей несказанной радости, слабый и неуверенный свет этого места начал усиливаться. Чудилось почти, будто день верхнего мира готов был заняться — столь нежны были разнообразные оттенки, в которые облекался всё прибывающий свет; затем, словно ужаснувшись собственного растущего великолепия, он снова угасал, почти до сумрака. Но через несколько мгновений этот бледный и таинственный отблеск возвращался вновь, начинаясь с мягчайшего жёлтого, затем сменяясь дюжиной различных тонов и, точно ветреная девица, не знающая, какой же выбрать, отбрасывал все и облачался в лилейный наряд. Мы с Бульгером брели вдоль Мраморной Дороги, почти боясь нарушить безмолвие, столь глубокое, что мне казалось, будто я слышу, как эти игривые лучи света забавляются, скользя по многоцветным скалам, образующим свод сего могучего коридора.
И вот, когда Мраморная Дорога изогнулась плавной дугой, на нас хлынул ослепительный поток света.
Это был восход солнца в Мире внутри Мира.
Откуда брался этот поток ослепительного света, заставлявший теперь стены и арочный свод пылать и искриться, словно мы внезапно вступили в одну из обширнейших природных сокровищниц полированных самоцветов? Затеняя глаза рукой, я озирался вокруг, пытаясь разрешить загадку.
Мне не потребовалось много времени, чтобы всё уразуметь. Знайте же, дорогие друзья, что потолки, купола и сводчатые кровли этого подземного мира были испещрены металлом большей твёрдости, нежели любой из известных нам, детям солнечного света. Его прожилки разбегались тут и там, точно жилы исполинских листьев; и в определённые часы токи электричества из какого-то огромного внутреннего резервуара, воздвигнутого самой Природой, устремлялись по этим металлическим узорам, покуда те не раскалялись добела, испуская тот поток ослепительного света, о котором я уже говорил.
Ток никогда не нарастал внезапным наплывом или броском, но начинался мягко и робко, если можно так выразиться, словно ощупывая дорогу. Отсюда и проистекали те прекрасные оттенки, что всегда предшествовали восходу в этом нижнем мире и делали его столь похожим на приход и уход нашего славного солнечного света.
Мраморная Дорога теперь раздваивалась, и две половины развилки, загибаясь вправо и влево, охватывали небольшой, но изысканно украшенный парк или, можно сказать, увеселительный сад, снабжённый скамьями из какого-то тёмного дерева, прекрасно отполированного и покрытого резьбой. Парк этот украшали четыре фонтана; каждый бил из хрустальной чаши и рассыпался перистой водяной пылью, сверкавшей, словно кружащийся снег, в ослепительно белом свете. Едва мы с Бульгером направили шаги к одной из скамей с намерением хорошенько отдохнуть, как низкое рычание пса предупредило меня, что надобно быть настороже. Я всмотрелся пристальнее. На скамье сидело человеческое существо. Вне себя от любопытства встретиться лицом к лицу с этим обитателем подземного мира — первым встреченным нами, — я остановился, решив прежде выяснить, насколько он безобиден, и лишь затем обратиться к нему.
Он был мал ростом и облачён совершенно в чёрное — в подобие свободного, ниспадающего одеяния вроде римской тоги. Голова его была непокрыта, и всё, что я мог разглядеть, выглядело круглым, гладким и розовым, а волос, или, скорее, пушка, на ней было примерно столько же, сколько на голове шестинедельного младенца. Лицо его скрывал чёрный веер, который он держал в правой руке; о его назначении вы узнаете позже. Глаза его были защищены от резкого слепящего блеска парой очков из цветного стекла. Когда он поднял руку между мною и светом, я невольно затаил дыхание. Я видел её насквозь: кости были прозрачны, точно янтарь. Да и голова его была лишь немногим менее прозрачна. Внезапно два слова из дон-фумова манускрипта сверкнули у меня в уме, и я вскричал радостно:
— Бульгер, мы в Стране Прозрачного Народа!
При звуке моего голоса маленький человек поднялся и отвесил низкий поклон, опустив веер на грудь и придерживая его там. Его младенческое лицо было до смешного печальным и торжественным.
— Да, господин чужестранец, — произнёс он тихим, мелодичным голосом, — ты и впрямь в Стране Миккаменки (Слюдяных Человечков), в Стране Прозрачного Народа, зовущейся также Очковой Страной; но если бы я показал тебе моё сердце, ты бы увидел, сколь глубоко я опечален мыслью, что именно мне первому выпало приветствовать тебя, ибо знай, господин чужестранец, что ты говоришь с господином Холодная Душа, Придворным Удручителем, самым печальным человеком во всей Очковой Стране, и — кстати, сударь, — позволь предложить тебе пару очков для тебя самого, а также пару для твоего четвероногого спутника, ибо наш яркий белый свет ослепил бы вас обоих в несколько дней.