Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие

Я весьма тепло поблагодарил господина Холодную Душу за очки и поспешил водрузить одну пару себе на нос, а другую укрепить перед глазами Бульгера. Затем я самым учтивым образом сообщил господину Холодной Душе, кто я таков, и попросил его объяснить причину его великой печали.

— Что ж, должен ты знать, маленький барон, — сказал он, после того как я сел подле него на скамью, — что мы, верноподданные королевы Галаксы, чьё царственное сердце почти уже стало, — прости эти слёзы, — живя, как мы живём, в этом прекрасном мире, столь непохожем на обитаемый вами, который наши мудрецы, странно сказать, описывают как построенный на самой внешней стороне земной коры, где он открыт полному разгулу слепящего снега, леденящего вихря, колотящего града, потопляющего дождя и удушающей пыли, — живя, как мы живём, говорю я, в этом обширном храме, воздвигнутом руками самой Природы, где болезни неведомы и где наши сердца останавливаются, точно часы, которые можно завести лишь однажды, — мы, увы, склонны быть чересчур счастливыми; чересчур много смеяться; чересчур много времени тратить в праздном веселье, болтая напропалую, точно беспечные дети, забавляющиеся погремушками, восхищающиеся мишурными пустяками. Знай же, маленький барон, что моё дело — сдерживать эту весёлость, класть конец этому детскому ликованию, удручать дух нашего народа, дабы он не возносился слишком высоко. Отсюда моё одеяние чернильного цвета, моя скорбная мина, мои частые излияния слёз, мой голос, неизменно настроенный на печаль. Прости, маленький барон, мой веер соскользнул сейчас; ты видел меня насквозь? Мне не хотелось бы, чтобы ты видел моё сердце сегодня, ибо, так или иначе, я не могу заставить его биться медленно; оно ужасно неспокойно.

Я заверил его, что покуда не видел его насквозь.

А теперь, дорогие друзья, я должен объяснить, что по законам Миккаменки каждый мужчина, женщина и ребёнок обязаны иметь на своей одежде отверстие в форме сердца прямо над сердцем и такое же на спине, дабы при определённых обстоятельствах, когда закон это дозволяет, каждый имел право заглянуть в сердце соседа и увидеть в точности, как оно бьётся — быстро ли, медленно ли, трепещет ли, скачет ли или же пульсирует спокойно и ровно. Но эта привилегия, как я сказал, даруется лишь при определённых обстоятельствах, а посему, дабы закрыться от досужих взоров, каждому Миккаменки дозволено носить чёрный веер и прикрывать им описанное выше отверстие в форме сердца и тем самым до известной степени скрывать свои чувства. Я говорю — до известной степени, ибо должен прямо здесь сказать вам, что ложь неведома или, точнее сказать, невозможна в Стране Прозрачного Народа, по той причине, что их глаза столь дивно чисты, прозрачны и кристаллоподобны, что малейшая попытка сказать одно, думая другое, мутит и затуманивает их, словно капля молока, упавшая в стакан чистейшей воды.

Сидя и созерцая это странное маленькое существо на скамье рядом со мною, я припомнил беседу с одним учёным русским в Сольвычегодске. «Мы все рождаемся, — сказал он, говоря о своём народе, — со светлыми волосами, блестящими глазами и бледными лицами, ибо взошли мы из-под снега». И я подумал про себя, в какой бы восторг, в какое восхищение он пришёл, увидев это диковинное существо, рождённое не под снегом, а далеко под землёй, где в этих обширных чертогах Мира внутри Мира сей странный народ, подобно растениям, выращенным в тёмном, глубоком погребе, постепенно утратил всю свою окраску, так что глаза их засветились, словно шары чистого хрусталя, кости выбелились до янтарной прозрачности, а кровь потекла бесцветная по бесцветным жилам. Пока я сидел, следуя этой веренице мыслей, ясный белый свет внезапно начал мерцать и выкидывать фантастические трюки на стенах, приплясывая в одеяниях вечно меняющихся оттенков — то ярчайшего жёлтого, то бледнейшего зелёного, то великолепного пурпура, то глубочайшего багрянца.

— Ах, маленький барон! — вскричал господин Холодная Душа. — Это был необычайно короткий день. Прошу, встань.

Я поспешил повиноваться, после чего он нажал пружину, и скамья разверзлась посередине, открыв две весьма удобные кровати.

— Через несколько мгновений нас настигнет ночь, — продолжал Миккаменки, — но, как видишь, мы не застигнуты врасплох. Я должен объяснить тебе, маленький барон, что из-за той капризной манеры, с которой наша Река Света обыкновенно начинает и прекращает течь, мы никогда не можем сказать наперёд, сколь долгим окажется день или ночь. Это мы зовём сумерками. В твоём мире, полагаю, день гаснет с жутким грохотом, ибо наши мудрецы говорят нам, что в верхнем мире ничто не может совершиться без шума; что ваш народ поистине любит шум и что человек, производящий наибольший шум, считается величайшим человеком.

— Вследствие того, маленький барон, что никто в Очковой Стране не может предсказать, сколько продлится день или сколько времени, быть может, понадобится проспать, наши законы никому не позволяют назначать точное время, когда что-либо должно быть сделано, или требовать обещания сделать то-то и то-то в определённый день, ибо — благослови твою душу — день этот может не продлиться и десяти минут. Поэтому мы говорим: «Если завтрашний день окажется длиннее пяти часов, приди ко мне в начале шестого»; и мы никогда не желаем друг другу простого «спокойной ночи», но говорим: «Спокойной ночи на весь её срок».

— Более того, маленький барон, поскольку ночь имеет обыкновение застигать нас столь нежданно, все кровати по закону принадлежат государству; никому не дозволено владеть собственной кроватью, ибо, когда ночь настигает человека, он может оказаться на другом конце города, а какой-нибудь иной подданный королевы Галаксы — перед его дверью, и где бы ночь ни застигла Миккаменки, он непременно найдёт кровать. Кровати повсюду. При нажатии пружины они выпадают из стен, выдвигаются, как ящики, находятся под столами и диванами, в парках, на рыночной площади, у обочин дорог; скамьи, лари, короба, тачки и бочки одним нажатием пружины могут в мгновение ока превратиться в кровати. Это Страна Кроватей, маленький барон. Но ах! смотри — сумерки подходят к концу. Спокойной ночи на весь её срок!

И с этими словами господин Холодная Душа растянулся и захрапел, предварительно заботливо прикрыв оба отверстия — на груди и на спине — своего одеяния, дабы я не имел возможности заглянуть сквозь него, если проснусь первым. Мы с Бульгером были весьма рады уложить наши тела на настоящую кровать, хотя по тому, как мой четвероногий брат кружил и кружил за своим хвостом, я мог видеть, что он не в особом восторге от мягкости сего ложа.