Аргументы против чрезмерного богатства

Ingrid Robeyns

Limitarianism

Copyright © 2024 bу Ingrid Robeyns

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2026

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2026

Посвящается всем борцам с несправедливостью

Введение

Каждый год газета Sunday Times публикует свой «список богачей», ранжируя самых состоятельных людей Великобритании. В 2021 году на первом месте оказался сэр Леонард Блаватник. Его состояние, по сообщению газеты, оценивалось в 23 миллиарда фунтов стерлингов. Это огромная сумма. Но насколько она огромна? На самом деле большинство из нас даже не способно осознать, насколько это много, – просто потому, что такие цифры значительно превосходят все наши представления о богатстве. Нам не с чем сравнивать. Если приписать к этой сумме нолик или, наоборот, нолик убрать, мы вряд ли заметим разницу. Возможно, даже сами сверхбогатые уже не понимают, что стоит за этими гигантскими числами, хотя и могут с их помощью сравнить свое богатство с чужим.

Поэтому давайте попытаемся представить 23 миллиарда фунтов в более понятном виде. Предположим, вы работаете по 50 часов в неделю с 20 до 65 лет – неделя за неделей, год за годом. Сколько вы должны зарабатывать в час, чтобы в итоге накопить 23 миллиарда? Ответ – 196 581 фунт стерлингов в час на протяжении 45 лет. При такой ставке вы могли бы каждый день покупать по трехкомнатной квартире в центре Лондона.

Конечно, за долгие годы список Sunday Times претерпевал изменения. Например, уже в 2022 году Блаватник потерял около трех миллиардов фунтов и опустился на четвертое место. В тот год в лидеры выбились братья Шри и Гопи Хиндуджа и их семьи, чье суммарное богатство, по данным газеты, составило 28,5 миллиарда фунтов. У вас может возникнуть справедливый вопрос: кому какое дело до того, что Блаватника сместили с первой позиции? Для тех, кто пытается осмыслить феномен чрезмерного богатства, нет никакой разницы между первым и вторым местами. Важен лишь порядок сумм. Все, что нам нужно знать, – в последние пять лет каждый из десяти самых богатых британских миллиардеров обладал состоянием не менее чем в 10 миллиардов фунтов, что эквивалентно примерно десяти тысячам квартир в центре Лондона. Десять тысяч трехкомнатных квартир!

Если не ограничиваться Великобританией, то наши подсчеты могут дать еще более впечатляющие результаты. В 2022 году Илон Маск, владелец Tesla и SpaceX, возглавил список миллиардеров по версии американского делового журнала Forbes[1]. На тот момент активы Маска оценивались в 219 миллиардов долларов. Возникает тот же вопрос: какой должна быть почасовая оплата, чтобы мы могли накопить такую сумму? Ответ – 1 871 794 доллара в час. Почти два миллиона долларов в час. Каждый рабочий час на протяжении сорока пяти лет.

В Forbes нам сразу же указали бы на то, что состояние миллиардеров может резко уменьшиться за очень короткий срок. После того как в октябре 2022 года Илон Маск купил компанию Twitter за невероятные 44 миллиарда долларов, акции Tesla потеряли более трети своей стоимости, а состояние Маска, по оценкам, сократилось почти на 20% и составило всего 180 миллиардов долларов. Следующей весной на первое место в списке Forbes вышел француз Бернар Арно (владелец люксовых брендов Louis Vuitton, Christian Dior и Tiffany): за 2022 год его состояние выросло на 53 миллиарда и достигло 211 миллиардов долларов.

Бернара Арно, Илона Маска, Джеффа Безоса и других миллиардеров, возглавляющих мировой список сверхбогатых, можно счесть исключениями. В каком-то смысле так и есть. Но уму непостижимыми суммами владеют не только лидеры рейтинга: в 2022 году в список Forbes входило 2668 миллиардеров, чье совокупное состояние оценивалось в 12 700 000 000 000 долларов. У вас тоже, как и у меня, перед глазами заплясали нули? Это потому, что мы не способны вообразить себе такие числа. Словами это можно записать так: двенадцать тысяч семьсот миллиардов долларов. Таким образом, в среднем стоимость активов одного миллиардера составляла 4,75 миллиарда долларов. И если мы зададимся все тем же вопросом – по какой часовой ставке нужно работать, чтобы столько накопить, – то получим ответ: 40 598 долларов в час. Многие американские семьи зарабатывают такую сумму за год.

И это только вершина айсберга. Миллиард – это тысяча миллионов, а мультимиллионеров в мире намного больше, чем миллиардеров. Если у вас есть пятьдесят миллионов долларов, фунтов или евро, то вы, хоть и не купите Twitter и не полетите в космос, все же имеете достаточно денег, чтобы не беспокоиться о своей финансовой безопасности, – и еще немного сверх того.

Мне долгое время казалось неправильным, что отдельно взятый человек может сосредоточить в своих руках так много денег, но я никак не могла четко сформулировать причины своих сомнений. Меня не устраивали общие объяснения о том, что в росте неравенства виноват капитализм, – как будто капитализм неподконтролен людям и действует по собственной воле. В 2011 году я заинтересовалась протестами движения Occupy по следам финансового кризиса 2008 года: меня не покидало чувство, что активисты гораздо раньше большинства ученых поняли, что в концентрации богатства в руках горстки людей есть что-то глубоко неправильное. Хотя движение Occupy и не преуспело, его деятельность привлекла внимание общества к проблеме неравенства богатства. «Нас девяносто девять процентов», – заявляли активисты, тем самым давая людям понять, что оставшийся один процент и создает всем нам проблемы[2].

И в 2012 году я решила применить свои профессиональные знания в области философии и экономики, чтобы ответить на вопрос: может ли человек быть слишком богатым? Мне предстояло дать определение «чрезмерному богатству» и сформулировать причины, по которым иметь слишком много денег может быть чем-то плохим, – разумеется, если это вообще так. В конце концов, могло оказаться, что все аргументы против накопления богатства – ложные. Я понимала, что могу ошибаться и что в обладании миллионами и даже миллиардами на банковских счетах нет ничего дурного. Я просто хотела разобраться.

Некоторые мои коллеги – профессора философии, экономики и смежных дисциплин – поначалу удивлялись тому, что я решила заняться этой проблемой. Одни считали, что неравенство вторично по отношению к бедности. Другие списывали мое внимание к богатым на банальную зависть. Это была отрезвляющая реакция: убеждения, основанные на зависти, действительно мало чего стоят. И в ходе работы я все чаще слышала подобные упреки – как от политиков, так и от комментаторов в соцсетях.

И все же этими вопросами задавалась не я одна. Ученые из самых разных областей начинали понимать, что в высших слоях общества происходит нечто такое, на что мы обязаны обратить внимание. Философы выдвигали новые аргументы, указывая на проблемы, связанные с неравенством. Социологи изучали влияние чрезмерного богатства на жизнь самих сверхбогатых и их детей, пытаясь понять, как эти люди оправдывают владение колоссальными активами в мире, где стремительно растет неравенство. Экономисты сопоставляли данные, чтобы выяснить, как менялось распределение доходов и богатства с течением времени. Их исследования показали, что если в первой половине XX века неравенство доходов и богатства в промышленно развитых странах сокращалось, то в 1980-е годы эта тенденция сошла на нет. В ряде стран, в первую очередь в США и Великобритании, неравенство вновь стало увеличиваться. Политэкономисты тем временем пытались объяснить рост неравенства изменениями в экономической системе, связанными с целенаправленной корректировкой правил, регулирующих рынки. Кусочки пазла, поступавшие из разных областей науки, постепенно складывались в единое целое[3].

По мере продвижения моей работы становилось все более очевидно, что проблемы, порождаемые чрезмерным богатством, имеют не только практический и политический характер – они также относятся к области морали. Рассуждения об оправданности неравенства в целом и сверхбогатства в частности предполагают постановку базовых философских вопросов. Как мы осознаём себя людьми? Как мы осмысляем свою связь с другими членами общества? Каковы наши обязанности в отношении уязвимых людей и обеспечения общественных благ? И как нам относиться к оправданиям, которые приводят сверхбогатые, объясняя, почему у них так много денег и влияния?

Я стала системно анализировать этические аспекты чрезмерной концентрации богатства и опубликовала некоторые свои выводы. Они не прошли незамеченными в академической среде и побудили других ученых к дальнейшим изысканиям. После десяти лет изучения и обсуждения проблемы чрезмерного богатства я убедилась в том, что мы обязаны создать мир, в котором не будет сверхбогатых, – что должен существовать лимит на богатство для отдельно взятого человека. Этот подход я называю лимитаризмом[4].

Идея лимитаризма проста. Но что он значит на практике? Говорим ли мы об ограничении богатства путем политического принуждения или институциональной реформы – или же это просто призыв активнее заниматься благотворительностью? Не предлагаю ли я государству взять миллиардеров за горло и конфисковать их состояния? Или же речь идет о постепенном повышении прогрессивных налоговых ставок и о том, чтобы положить конец масштабному налоговому мошенничеству, которое стало настоящим бичом современного общества? Не потребует ли лимитаризм полного изменения экономических и политических законов, чтобы общество стало лимитарным с самого начала – еще до того, как люди начнут работать, продавать и покупать, копить и инвестировать, – иными словами, чтобы никто в принципе не мог стать сверхбогатым?

В этой книге предпринимается попытка ответить на все подобные вопросы. Но я сразу хочу сказать, что у лимитаризма нет «серебряной пули» или какой-то одной программы, которая решила бы все проблемы. Его лучше понимать как регулятивный идеал – то, к чему нужно стремиться, но чего едва ли удастся окончательно достичь с учетом современного мироустройства. Так же обстоит дело с большинством общественных идеалов, в том числе с идеями искоренения бедности (всегда найдутся люди, не охваченные стратегиями снижения бедности) и дискриминации (достижение этого идеала потребовало бы морально безупречных действий со стороны всех людей и институтов). Разумеется, признание того факта, что искоренение бедности и дискриминации – это лишь регулятивные идеалы, не делает их менее важными. То же относится и к ограничению индивидуального богатства.

Это не значит, что общественные идеалы в принципе недостижимы: например, можно искоренить смертельно опасные вирусные заболевания. Международные организации здравоохранения уже долгое время ведут с ними борьбу, и все мы знаем, насколько это сложная задача. Однако оспу, вызываемую вирусом variola, который убивал трех из десяти заразившихся, победить все же удалось. В 1960–1970-е годы Всемирная организация здравоохранения провела масштабную кампанию по вакцинации и в 1980 году объявила об окончательной победе над натуральной оспой. Впрочем, подобные успехи редки; на самом деле искоренение оспы – исключение из правила о том, что достижение большинства идеалов невозможно. Но это не значит, что нужно отказаться от попыток их достичь. Мы должны стремиться к ним, применяя все доступные средства.

В практическом смысле лимитаризм призывает к действиям в трех направлениях. Первое – это структурные меры. Главные социальные и экономические институты должны предоставлять людям подлинно равные возможности за счет доступного ухода за детьми, бесплатного и качественного образования и всеобъемлющей стратегии борьбы с бедностью. Мы должны также стремиться выстроить экономику таким образом, чтобы обеспечивалось справедливое распределение богатства и достойный уровень жизни для всех. Иными словами, необходимы гарантированная минимальная заработная плата, позволяющая вести достойную жизнь; доступное и всеобщее здравоохранение; защита рынков жилья от разрушительного влияния спекулянтов и коммерческих хищников. Такие структурные меры помогут ограничить неравенство, улучшив экономическое положение низшего и среднего классов: бедные получат больший кусок общего пирога, а тем, кто сейчас забирает львиную долю, достанется меньше.

Чем больше мы примем структурных мер для сокращения неравенства, тем меньше потребность в стратегии второго типа – фискальных мерах. Структурные меры наподобие вышеперечисленных сами по себе не предотвратят возникновения значительного неравенства и не позволят всем без исключения вести достойную жизнь. Для этого по-прежнему будет необходима фискальная система, то есть система налогов и социальных пособий. Если бы единственным средством построения лимитарного общества было налогообложение, то следовало бы установить налоговую ставку в размере 100% на богатство и доходы сверх определенного лимита (сразу оговорюсь, что это не единственное средство). Тем не менее, как я объясню далее, есть веские основания установить лимит на богатство.

Но даже серьезные структурные изменения и высокий налог для сверхбогатых не приведут к лимитаризму, если мы сами не приложим к этому усилия. Отсюда возникает необходимость в стратегии третьего типа: лимитаризм призывает к этическим мерам – все мы должны руководствоваться лимитаристской этикой. В краткосрочной перспективе может оказаться невозможным реализовать упомянутые выше структурные и фискальные меры, если учесть политическую инерцию и тот факт, что состоятельные элиты оказывают непропорционально большое влияние на политику. В силу господствующих идеологических норм и интересов лимитаризм наверняка столкнется с серьезным политическим сопротивлением. И всегда будут исключения: даже в мире, где действуют эффективные социальные структуры и нормы, человек может оказаться чрезвычайно богатым просто благодаря крупной удаче. В подобных обстоятельствах лимитаризм даст сверхбогатым возможности и основания направить излишек денег на уменьшение людских страданий и решение социальных проблем. Если состоятельный человек согласен с аргументами против чрезмерной концентрации богатства, ему необязательно ждать, пока общество в целом перейдет к лимитаризму. Как мы увидим, эти люди уже сейчас могут многое сделать для сокращения неравенства и несправедливости и движения к более справедливому миру, в котором никто не сможет стать – и оставаться – сверхбогатым[5].

За многие годы мне встречалось немало людей, которые не считали лимитаризм такой уж радикальной идеей. Они давно размышляли над этой темой и были рады узнать, что теперь для их взглядов есть название и что наконец-то пришло время для более широкого диалога об угрозах и рисках чрезмерной концентрации богатства и о тех возможностях, которые даст всем нам его ограничение. Подобные отзывы я получала от самых разных людей. Однажды, на презентации одной из моих работ по лимитаризму в Нью-Йорке, некий слушатель представился сотрудником Goldman Sachs и сказал, что согласен с моими предложениями. В другой раз я беседовала с прихожанами протестантской церкви в Нидерландах и заметила, как сидевший на заднем ряду священник утвердительно кивал, пока я излагала свои доводы. Потом он подошел ко мне и сказал, что такие дискуссии крайне необходимы. Я получала множество бумажных и электронных писем от людей, которые читали мои статьи в прессе и просто хотели, чтобы я знала: они абсолютно со мной согласны.

Я собираюсь показать, что существует множество моральных, политических и практических причин согласиться с мнением этих людей – иначе говоря, множество доводов в пользу лимитаризма. Я надеюсь, что если мы сможем провести открытую и честную дискуссию о неравенстве и тщательно разобрать аргументы в пользу лимитаризма, то большинство людей с ними согласится.

Для начала, впрочем, нужно определиться с тем, что мы понимаем под серьезной дискуссией. В начале 2023 года в голландских и бельгийских СМИ разгорелись споры о лимитаризме. Все обернулось весьма предсказуемо: те, кому дискуссия была не по душе, сразу же начали сражаться с соломенным чучелом лимитаризма. В частности, некоторые критики возмущались тем, что лимитаризм подразумевает обязательное введение прогрессивного налога на доходы (а не на богатство) с максимальной ставкой в размере 100%. Это означало бы, что, когда чья-то зарплата достигнет определенной суммы, все деньги сверх нее будут просто изыматься в качестве налогов. Критики не смогли понять, что лимитарное общество можно построить иными способами, но это их, видимо, не особо беспокоило. Некоторые даже заявляли, что лимитаристы не думают о том, что будет с излишком денег, изъятым в виде налога, а просто хотят наказать богатых за их богатство.

Это довольно нечестный способ заткнуть оппонентов в дискуссии по насущным вопросам, которые слишком часто обходят стороной. Может ли человек быть слишком богатым? Есть ли у чрезмерного богатства негативные последствия? И что делать, если ответ на оба вопроса утвердительный? Не очень-то разумно обращать все в карикатуру и высмеивать.

Порой оппоненты признавали, что неравенство – это плохо, и в то же время говорили, что введение лимита на богатство – слишком суровая мера. Такой ответ обескураживает. Где тут логика? Мы говорим о двух сторонах одной медали: об ограничении неравенства с самого верха и устранении вреда, который несет чрезмерная концентрация богатства. Если вы хотите, чтобы никто не жил в бедности, и считаете, что рост неравенства – это плохо, отсюда следует необходимость ограничить индивидуальное богатство. В конце концов, с точки зрения арифметики неравенство – это дистанция между верхними и нижними слоями. Если неравенство когда-либо будет побеждено, то появится верхний предел, который и будет ограничивать наше богатство. Конечно, споры о том, где именно проводить черту, неизбежны, как неизбежны и дискуссии о реализации такого ограничения. Но каждый, кто считает неравенство несправедливым и нежелательным, должен поддержать введение верхнего ограничения богатства в какой-либо форме.

Итак, где будет проходить черта? В конечном счете решать должны жители каждой страны путем отлаженных политических процедур. В здоровой публичной среде можно тщательно обсудить доводы в пользу лимитаризма и выработать политическое решение о том, какое богатство считать чрезмерным. Но если бы я ограничилась таким объяснением, вы по понятной причине были бы разочарованы, и это никак не продвинуло бы дискуссию: совершенно очевидно, что между лимитом в 5000 фунтов и 50 миллиардов фунтов есть огромная разница. Поэтому я все же выскажу свое мнение о том, каким должен быть лимит богатства, но подчеркну, что делаю это только для того, чтобы задать отправную точку для дальнейшей дискуссии.

Я предлагаю не один, а два верхних предела. Тот, что выше, – политический: это лимит, который должны вводить общественные структуры и фискальная система. Второй, пониже, – личный: здесь в дело вступает этика.

На каком уровне должен быть установлен верхний, политический лимит? Есть те, кто видит следствие провальной политики в каждом миллиардере, и они бы установили предел, равный миллиарду. В соцсетях гуляет шутка о том, что каждый миллиардер должен получать приз за «прохождение капитализма»: в его честь переименовывают какую-нибудь собачью площадку, а все избыточное богатство конфискуется.

Шутка забавная, но миллиард – это слишком много. Чтобы рассчитать политический лимит, нужно понимать условия, в которых он вводится (подробнее об этом говорится в следующей главе). В стране, похожей по социально-экономическим условиям на Нидерланды, где я живу, нужно стремиться к построению общества, где ни у кого не будет больше 10 миллионов евро. Не должно быть ни одного декамиллионера. Эта цифра – в евро, долларах или фунтах – справедлива для большинства развитых экономик, хотя важно отметить, что методика расчета имеет большее значение, чем итоговая сумма. Как мы увидим далее, эта методика должна позволять людям, живущим в других социально-экономических условиях, самостоятельно вычислять значение верхнего лимита для своих стран.

Что касается более низкого, этического лимита, то в большинстве случаев есть очень веские причины установить его намного ниже 10 миллионов. Я считаю, что для человека, который живет в стране с надежной коллективной системой пенсий, этический лимит должен составлять около одного миллиона фунтов, долларов или евро. Этический лимит тоже зависит от конкретных условий и, как я покажу далее, в одних случаях может быть ниже, а в других выше. Здесь тоже важнее не точная сумма, а методика ее расчета. Безусловно, оба лимита могут вызывать разногласия; найдутся и те, кто посчитает, что этический лимит должен быть гораздо ниже, чем предложенный мной.

Остановимся ненадолго, чтобы ответить на ряд вопросов и возражений, которые наверняка уже возникли у некоторых читателей. Первое: не предполагает ли лимитаризм уравнивания всех людей, независимо от их занятий? Ответ прост: нет, не предполагает. Лимитаризм не подразумевает строгого равенства. Существуют причины, основанные как на принципах, так и на прагматических соображениях, по которым определенный уровень неравенства оправдан. Одни люди работают гораздо усерднее других, берут на себя больше рисков и ответственности. Другие занимаются опасной, чрезвычайно напряженной или вредной для здоровья работой. У некоторых настолько напряженный рабочий график, что он вредит их семейной жизни. Кому-то нужно постоянно быть на связи. В то же время есть и те, кто ведет скромный образ жизни, позволяющий откладывать сбережения. Существуют и другие причины, по которым некоторое неравенство вполне нормально, и мы поговорим о них позже. Но неограниченному неравенству нет никаких оправданий. И это ключевой тезис лимитаризма.

Второе возражение связано с тем, что ограничение индивидуального богатства потребует отказа от частной собственности и рыночных механизмов и неминуемо приведет к коммунизму в советском духе. Этот аргумент меня поражает: он говорит о низком уровне общественной дискуссии. Ведь это просто чепуха и, вероятно, очередная попытка заглушить конструктивную критику статус-кво. Но поскольку я слышу это возражение очень часто, скажу прямо: я не сторонница коммунизма в советском варианте, равно как и любых других режимов, подразумевающих отказ от рыночной экономики и частной собственности. Рынки – это надежное средство достижения материального благополучия, а частная собственность – краеугольный камень нашей безопасности, автономии и процветания; и то и другое необходимо для функционирования общества, наряду с общественными благами и общедоступными коллективными ресурсами. Попытавшись избавиться от них, мы бы выстрелили себе в ногу. В реальности вопрос заключается в другом: какие ограничения на рынок и частную собственность нужно наложить для достижения лимитаризма.

Третье возражение уже упоминалось выше: оно состоит в том, что дискуссия о легитимности чрезмерного богатства вызвана банальной завистью. Это одно из самых частых замечаний – его слышат в свой адрес не только сторонники лимитаризма, но и те, кто выступает за более прогрессивную шкалу налогообложения. Когда во время праймериз Демократической партии перед президентскими выборами 2020 года в США Берни Сандерс и Элизабет Уоррен предложили ввести налог на богатство, их тут же обвинили в зависти. Когда немецкие политики обсуждали в 2019 году предложение ввести налог на богатство, критики объявили это eine Neiddebatte («завистливыми прениями»). Когда британский вице-премьер Ник Клегг в 2012 году предложил ввести разовый налог на активы сверхбогатых британцев для борьбы с экономическим кризисом и социальными волнениями, его тоже заклеймили как сторонника «политики зависти». В Нидерландах консервативные и правые политики даже придумали новое слово: они упоминают jaloesiebelasting («налог зависти») каждый раз, когда предлагается налог, больше всего затрагивающий интересы сверхбогатых. Во всех этих странах повторяются вариации одной и той же темы: если вы обращаете пристальное внимание на богатых, то это просто зависть[6].

Общее мнение, даже среди умеренных прогрессистов, состоит в том, что нельзя посягать на состояние сверхбогатых – они заслужили его тяжким трудом, стараниями и талантом. Критиковать их некрасиво и даже стыдно: все сразу решат, что вам самим недостает таланта или трудолюбия. И так думают далеко не только консерваторы и представители правого политического крыла. Эту точку зрения выразил и Барак Обама, отвечая на вопрос журналиста о бонусах: «Я, как и большинство американских граждан, не завидую успехам и богатству других людей. Это часть системы свободного рынка»[7].