- -
- 100%
- +
Поскольку обвинения в зависти звучат особенно часто, я постараюсь отнестись к ним серьезно и показать, почему они не выдерживают критики. Самый простой способ их опровергнуть – указать на то, что и сами очень богатые люди нередко выступают за политические меры по ограничению неравенства сверху. Многие мультимиллионеры и миллиардеры отмечают, что неравенство становится чрезмерным, так что правительства должны повышать налоги для самых богатых. В январе 2023 года около двухсот мультимиллионеров подписали письмо участникам Всемирного экономического форума в Давосе с призывом повысить налоги для богатых. О том же неоднократно говорил Билл Гейтс. Перед президентскими выборами 2020 года в США семнадцать сверхбогатых бизнесменов, включая Джорджа Сороса, призывали кандидатов ввести налог на богатство. Есть явное противоречие в утверждении о том, что человек, призывающий повысить налоги для своего экономического класса и активно раздающий собственные деньги, завидует тому богатству, которым обладает сам и которым обладают люди его круга. Это просто бессмысленно. Как можно завидовать самому себе?[8]
Кроме того, можно также отметить, что каждый, кто возражает против лимитаризма на этом основании, поступает по принципу «назло маме отморожу уши». Ведь сокращение неравенства ослабит и основания для зависти, а значит, снизит уровень самой зависти, как отмечают датские политологи Давид Аксельсен и Лассе Нильсен. Аксельсен и Нильсен полагают, что те, кто говорит о зависти, исходят из того, что государство не должно поощрять малоимущих желать того, что есть у других. Вместо этого небогатым людям следует сосредоточиться на собственной жизни и попытаться ее улучшить. Аксельсен и Нильсен отмечают, что людей не так беспокоило бы чужое имущество, если бы неравенство имело потолок и существовали бы ограничения на накопление и расходы. Чем меньше конкуренции за статусные товары, тем меньше демонстративного потребления, которое в первую очередь и вызывает зависть. В лимитарном обществе будет лучше всем, включая богатых, поскольку оно устраняет потребность в бесконечных крысиных бегах в погоне за статусными благами. Если вы против зависти, то это веский повод поддержать ограничение избыточного потребления, которым сопровождается чрезмерное богатство[9].
Есть и еще один ответ на обвинения в зависти. Не имеет значения, испытывает ли зависть кто-то из сторонников введения лимита на богатство. Важно то, есть ли у него весомые аргументы в пользу ограничения неравенства. Если да, то мы можем сказать, что завидовать нехорошо, это печально и достойно сожаления, но это никак не опровергает идею лимитаризма. Нужно рассматривать сами аргументы, а не чувства тех, кто их выдвигает. В конечном счете обвинения в зависти следует понимать как еще одну стратегию отвлечения внимания, попытку уйти от разговора о вреде чрезмерного богатства и о преимуществах лимитаризма[10]. Так что давайте не будем отвлекаться от главного.
Обнадеживает тот факт, что за последние годы некоторые сверхбогатые люди уже внедрили лимитаризм в свою жизнь. Один британский декамиллионер, с которым я беседовала, решил, что им с женой и детьми будет достаточно двух миллионов фунтов; все остальное они планируют раздать к 2030 году. Их денег хватило бы на покупку нескольких домов, но они продолжают жить в обычном доме на одну семью и не тратят деньги на капризы. Он собирается раздать излишки своего состояния именно потому, что больше им не надо: двух миллионов фунтов британской семье из четырех человек вполне достаточно для хорошей жизни, а остальное поможет улучшить жизнь обездоленных.
За введение лимита на богатство выступают не только анонимные миллионеры; есть и широко известные примеры лимитарного поведения еще более богатых людей. Например, бывший миллиардер Чарльз «Чак» Фини раздал практически все свое состояние после того, как в середине жизни понял, что при всем своем богатстве питает глубокое отвращение к окружающему его демонстративному потреблению. Он решил, что лучшим применением денег будет отдать их еще до собственной смерти. Так он и поступил: раздал почти все свое состояние – примерно восемь миллиардов долларов – и в 2020 году закрыл свой благотворительный фонд. Сейчас ему 91 год, и он живет с женой в съемной трехкомнатной квартире, оставив себе около двух миллионов долларов. [Чак Фини умер в октябре 2023 года. – Прим. ред.] Пятеро его детей не ожидают большого наследства и говорят, что благодарны отцу за то, что могут вести обычную жизнь[11].
Не так давно Ивон Шуинар, основатель компании по производству одежды и снаряжения для активного отдыха Patagonia, решил передать контроль над компанией некоммерческой организации, чтобы направлять прибыль на борьбу с изменением климата и охрану дикой природы по всему миру. Компания оценивается примерно в три миллиарда долларов и приносит около ста миллионов долларов прибыли в год. Решение Шуинара не связано с его образом жизни, как у Фини (хотя, по слухам, у него нет ни мобильного телефона, ни компьютера, так что вряд ли он живет слишком роскошно): он просто считает, что смысл существования его компании состоит в том, чтобы положительно влиять на планету. Пусть даже бизнес-видение Шуинара, для которого люди и планета значат больше, чем прибыль, выбивается из правил, его пример показывает, что даже успешные транснациональные корпорации могут разделять ценности лимитаризма[12].
По большому счету все сверхбогатые люди, с которыми я беседовала, признавали, что неравенство – серьезная политическая проблема и что правительства чересчур лояльны к самым состоятельным гражданам. Я искала встреч с этими мужчинами и женщинами, чтобы лучше понять, как они сами относятся к своему богатству и как ощущают его динамику. Мне было очень интересно услышать их рассуждения о дилеммах, с которыми они сталкивались, размышляя о раздаче своих активов. Неудивительно, что многие пытались как-то оправдать свои накопления: в конце концов, они такие же люди, как и все мы, а людям свойственно защищать свой выбор и не свойственно отказываться от привилегий. Тем не менее все очень богатые люди, с которыми я говорила, были прекрасно осведомлены о проблемах, вызванных нынешним уровнем неравенства. По большей части они не были теоретиками, учеными или писателями, но многие из них выражали те же лимитаристские взгляды и доводы, которые я привожу в этой книге. Было весьма приятно узнать, что идеи лимитаризма во многом разделяют те самые люди, которые при переходе к нему должны потерять больше всего денег.
Конечно, нельзя не признать, что подобные примеры все же редки. Гораздо больше мультимиллионеров и миллиардеров держатся за свои деньги и раздают в лучшем случае жалкие крохи. Или, что еще хуже, – так удачно занимаются филантропией, что это делает их еще богаче: они создают благотворительные фонды, которые обслуживают их собственные деловые интересы и позволяют получать налоговые вычеты. К сожалению, те декамиллионеры, которые считают, что в полной мере заслужили свое богатство, не горят желанием о нем говорить. Опираясь на свой опыт работы над журналистскими материалами и над этой книгой, могу сказать, что очень трудно найти человека, готового отстаивать такую позицию перед широкой аудиторией – с кафедры или в прессе. Консервативные сверхбогатые люди особенно не хотят публично обсуждать моральные аспекты ограничения неравенства. В январе 2022 года телеканал CBS взял у меня интервью о лимитаризме, а затем расспросил кинопродюсера Эбигейл Дисней, наследницу Уолта Диснея, о ее политической борьбе с растущим неравенством. Насколько я поняла, CBS несколько месяцев пытался найти очень богатого человека, который согласился бы выступить в эфире с защитой идеи концентрации денег в руках миллиардеров. Но никого найти не удалось. В итоге они позвали Вивека Рамасвами – американского предпринимателя и инвестора в первом поколении, который позднее стал одним из кандидатов в президенты от Республиканской партии. Он рассказал что-то не особо относящееся к делу о важности равных возможностей. Ну конечно, мы все за равные возможности! Похвально говорить о стремлении помочь обездоленным, но богатые научились делать это так, чтобы избежать любых вопросов о неравенстве: ведь такие вопросы неизбежно ведут к анализу структуры общества, политических решений и распределения власти, которые и вызывают неравенство. И богатым это не выгодно. Неудивительно, что подавляющее их большинство старается избегать этой темы[13].
Однако мы должны пытаться поддерживать диалог со сверхбогатыми, даже если некоторые из них настолько поглощены собой, что трудно не испытывать к ним неприязнь. Понятно, почему прогрессисты часто впадают в соблазн очернения самых богатых. Но я считаю такой подход слишком поверхностным, пусть даже в отдельных случаях он и оправдан. Чрезмерная концентрация богатства – это прежде всего структурная проблема, а потому в первую очередь нужно сосредоточиться на структурных изменениях. Не стоит зацикливаться на богачах как таковых, если только они не строят препоны необходимым структурным переменам.
Нужно также помнить, что сверхбогатые – это весьма неоднородный класс. Некоторые из тех, с кем я общалась, создают политические организации для протеста против чрезмерного богатства и призывают к перераспределению денег и власти от богатых к бедным и среднему классу. Некоторые даже выступают за пересмотр самого типа экономики. Поэтому несправедливо было бы рассматривать всех сверхбогатых скопом, не говоря уже о крайней неразумности такой стратегии для тех, кто хочет добиться реальных перемен.
Кроме того, на еще более глубоком уровне необходимо поддерживать коммуникацию с теми, с кем мы не согласны, при условии, что все участники диалога готовы слушать друг друга и избегать лжи, манипуляций и оскорблений (для этого требуются СМИ, способные сделать такие дебаты возможными, – то есть СМИ, свободные от злоупотреблений со стороны корпораций; к этой проблеме мы еще вернемся). Если мы будем просто клеймить сверхбогатых, а не пытаться решить проблему чрезмерной концентрации богатства, вести диалог будет намного сложнее. Способность обмениваться идеями и готовность корректировать свою точку зрения – отличительные признаки мыслящих, рефлексирующих существ. Это краеугольный камень демократического общества. Как пишет Ананд Гиридхарадас в своей книге «Мастера убеждения» (The Persuaders), если мы хотим сделать мир лучше, то должны уметь убеждать других и быть готовы сами пересмотреть свои убеждения. Это значит, что в споре нужно не просто выкрикивать политические лозунги, а задуматься над тем, почему мы считаем их верными. Мы должны излагать свои рассуждения с уважением к окружающим, ведь в конце концов, все мы живем бок о бок с другими людьми – в каждом государстве на нашей общей планете.[14]
Больше десяти лет назад я задалась целью ответить на вопрос, есть ли что-то неправильное в чрезмерном богатстве. Я сформулировала множество аргументов – моральных, политических, практических, – опираясь на огромный объем информации, полученной путем эмпирических поисков и журналистских расследований. Итогом стала эта книга, которую можно считать публичным актом убеждения. Я надеюсь убедить читателей в том, что всем нам будет лучше в мире без сверхбогатых; в мире, где «просто богатые», заплатив налоги, будут готовы отдать большую часть своего состояния тем, кому повезло меньше. В таком мире не просто улучшилось бы положение каждого – в нем стало бы гораздо больше справедливости во всех смыслах.
Многие прогрессисты найдут на этих страницах аргументы в поддержку своих взглядов. Большинство консерваторов, неолибералов и правых либертарианцев занимают по этому вопросу позицию, далекую от моей. И все же я надеюсь, что они захотят поучаствовать в дискуссии. В конце концов, проблема касается и их будущего: как и все остальные, они могут потерять очень многое, если ничего не предпринять.
1
Слишком много – это сколько?
Когда моему старшему ребенку было лет двенадцать, мы ездили на велосипедах из нашего дома в Утрехте в соседнюю деревню. Утрехт – красивый старинный город в центре Нидерландов, со множеством средневековых зданий. Он кипит жизнью. Как и в любом городе, здесь есть свои сложности, но благодаря многолетней прогрессивной политике, проводимой на муниципальном уровне, качество жизни населения остается высоким. И, как повсюду в Нидерландах, здесь прекрасная инфраструктура для велопоездок. На двух колесах здесь передвигаются почти все: молодые и пожилые, богатые и бедные.
Был чудесный день, и по дороге мы болтали. На окраине города мы миновали скамейку, на которой спал мужчина. У него явно были тяжелые времена: грязная, потрепанная одежда, стоптанная обувь, на лице и руках язвы. Когда мы проехали мимо, сын спросил меня: «Мама, ты это видела?» Я ответила: «Да, это бездомный». Мой сын помолчал, а потом сказал: «Мне стыдно, что в нашей стране так обходятся с людьми».
Увидеть бездомного, спящего на скамейке или даже на картонке на тротуаре, можно где угодно, хотя в некоторых местах вероятность такой встречи выше. Худшие проявления бедности – будь то отсутствие крова или другие материальные лишения – обычно видны всем: вспомним о детях, которые вечно ходят в школу в одной и той же одежде и с нетерпением ждут там бесплатного обеда. А вот огромное богатство, как правило, остается невидимым. Во многих странах богатые и очень богатые люди предпочитают держаться подальше от посторонних глаз. Они строят особняки за высокими заборами или на закрытых территориях, усеянных камерами, чтобы не подпускать к себе тех, кто сует нос не в свое дело. На мероприятия с участием других сверхбогатых они надевают дорогую одежду и украшения, но в тех редких случаях, когда они оказываются в общественном месте рядом с простыми смертными, они предпочитают слиться с толпой. В публичном пространстве неравенство чаще проявляется в виде бедности, а не чрезмерного богатства.
Это прозвучит банально, но у неравенства есть две стороны. Оно может расти из-за того, что бедные беднеют, или из-за того, что богатые богатеют, оставляя средний класс и бедняков еще дальше позади. Если неравенство усугубляется из-за обнищания бедных или сокращения среднего класса, это довольно заметно и многие лично сталкиваются с последствиями. Мы сразу замечаем, когда на улице становится больше бездомных и просящих подаяние. Продовольственные банки немедленно сообщают журналистам, что очереди за бесплатным питанием выросли и что появилось больше семей, отчаянно нуждающихся в помощи, поскольку их доход больше не покрывает насущные потребности. Если же самые богатые становятся еще богаче, то общество этого почти не замечает; наш повседневный опыт особо не меняется – а если и меняется, то по крайней мере не сразу. Мы можем узнать о тенденции лишь из списков богатейших людей мира или из сообщений СМИ об изменении в статистике распределения богатства. Если, конечно, СМИ вообще решат уделить этому внимание.
Вероятно, именно поэтому в последние два десятилетия XX века мало кто заметил, что неравенство начало расти. Во многих государствах уровень бедности долгое время не менялся, а в некоторых развивающихся странах, прежде всего в Китае, начал расширяться средний класс. Большинство экономистов сосредоточились именно на этом явлении, отмечая, что расширение международной торговли способствовало сокращению крайней бедности на глобальном Юге. Финансовый кризис 2008 года вызвал заметный рост числа людей, оказавшихся в нищете, но само слово «кризис» ввело общество в заблуждение, создав иллюзию, будто это временный сбой в системе, которая в целом справедливо обеспечивает всеобщее благосостояние.
Все изменилось в 2013 году с выходом книги французского экономиста Тома́ Пикетти «Капитал в XXI веке», которая произвела эффект разорвавшейся бомбы. Пикетти и его коллеги из разных стран собрали новые данные, по большей части из ранее не изученных источников – например, налоговой отчетности прежних десятилетий. Эти данные подтвердили распространенное представление о том, что в период непосредственно после Второй мировой войны неравенство во многих богатых странах сократилось. Сама война стала жестоким уравнителем, уничтожив многие крупные состояния того времени; после нее люди общими усилиями пытались воссоздать общество, в котором мог бы благоденствовать каждый. Но анализ Пикетти также показал, что в конце 1970-х годов наступил переломный момент, после которого неравенство – в доходах и особенно в богатстве – стало неуклонно расти. Пикетти развеял миф о том, что высокий уровень неравенства феодальной поры больше не вернется: он предупредил, что без политического вмешательства мы войдем в новую квазифеодальную эру, когда у небольшой группы людей будет практически все, а у большинства – почти ничего[15].
К сожалению, он оказался прав. Судя по принимаемым политическим решениям, чрезмерному богатству дан зеленый свет. Оно растет как снежный ком, и бороться с неравенством становится все сложнее. За десять лет после выхода книги Пикетти богатые стали еще богаче: каждый год международное объединение Oxfam приводит в своих докладах ошеломляющую статистику глобального распределения богатства. Например, за период с 2020 по 2022 год самый богатый один процент населения прибавил в доходах и богатстве вдвое больше, чем остальные 99%, вместе взятые[16].
Чтобы попытаться найти решение этой проблемы, нужно разобраться в природе и масштабах чрезмерного богатства. Когда мой сын видит человека, спящего на скамейке или на тротуаре, мы можем поговорить о том, почему это происходит и что с этим можно сделать; но мы редко задумываемся – если вообще задумываемся – о том, какая связь существует между сверхбогатым миллиардером, живущим в особняке за высоким забором, и бездомным, вынужденным выживать на улице, или семьей из среднего класса, которая с трудом выкраивает деньги на аренду жилья[17].
Глядя на статистику и прочие данные, мы можем выяснить, сколько зарабатывают и имеют самые состоятельные члены общества; как они нажили свое богатство и как оно росло с течением времени; и самое важное – как тот самый один процент приумножает свои активы. Но прежде чем углубляться в цифры, нужно понять, кто вообще эти люди. О ком мы говорим? Какую жизнь они ведут? Очевидно, что у всех сверхбогатых много денег. Мы еще вернемся к вопросу о том, что такое «много денег», а пока будем считать сверхбогатым человека, который либо владеет активами на сумму не менее пяти миллионов фунтов, либо имеет доход, позволяющий со временем сколотить такое состояние. У одних весьма солидный заработок: главы крупных компаний нередко получают 10 миллионов фунтов в год и даже больше. Другие имеют более скромные доходы, однако владеют внушительными активами – землей, недвижимостью, унаследованными деньгами на банковских счетах. Подобные крупные капиталы позволяют богатству самовоспроизводиться, поскольку отдача от инвестиций и займов при таких активах гораздо выше, чем выгода от сбережений семьи из среднего класса. Обычный человек со скромной суммой на банковском счете, как правило, получает менее 1% годовых, но у тех, кто имеет много денег и может себе позволить долгосрочные инвестиции, доходность составляет 5% и более.
Но если вы посмотрите на жизнь сверхбогатых, на то, как они сколотили свои состояния, как распоряжаются ими и как оценивают легитимость своего богатства, то вы убедитесь, что эти люди очень разные. Это не отменяет того факта, что чрезмерная концентрация богатства представляет угрозу для общества: всегда остаются веские аргументы против огромных состояний. Однако признаем, что разнообразие среди сверхбогатых людей важно само по себе. Когда мы перейдем к доводам в пользу лимитаризма (и против него), то увидим, что понимание множественности источников богатства позволяет определить, какие из доводов применимы в каждом конкретном случае (обычно применимо множество аргументов, но не все одновременно – или не все в равной степени). Кроме того, если мы хотим вести политический диалог о чрезмерном богатстве, то не должны зацикливаться на какой-то одной группе людей и проецировать выводы на другие группы. Иначе мы превратим в героев или злодеев всех сверхбогатых скопом.
Конечно, их всех объединяет тот факт, что они владеют огромными состояниями и, как мы увидим далее, живут в системе, которая защищает их богатство и позволяет накапливать еще больше. Но чтобы найти объяснение росту неравенства и осознать последствия чрезмерного богатства, нам нужна более полная картина. Итак, кто же все эти люди?
Начнем с жизнеутверждающих историй успеха. Есть небольшая группа мультимиллионеров, которые стали сверхбогатыми наперекор судьбе и считаются живым подтверждением тезиса «добиться успеха может каждый». Возьмем, к примеру, Джоан Роулинг, которая написала свою первую книгу о Гарри Поттере, будучи матерью-одиночкой, живущей на пособие. Успех ее романов и последовавшей за ними экранизации сделал Роулинг самым продаваемым британским писателем из ныне живущих, а ее состояние оценивается примерно в миллиард фунтов стерлингов. Другой пример – Опра Уинфри, которая выросла в крайней бедности и в детстве неоднократно подвергалась сексуальному насилию. Несмотря на тяжелые ранние годы, ей удалось построить головокружительную карьеру на телевидении, стать одной из самых влиятельных медиаперсон в Америке и оказаться в числе миллиардеров. Но истории Роулинг и Уинфри не должны отвлекать нас от главного: да, некоторым людям удается разбогатеть вопреки обстоятельствам, но это не значит, что всякий, кто вырос в бедности и нужде, может преуспеть. Совсем наоборот. Крайне редко бывает так, чтобы трудолюбивый и амбициозный человек из низшего или среднего класса стал миллиардером. Большинству остается только мечтать о тех поразительных поворотах, которые произошли в судьбах отдельных людей вроде Джоан Роулинг или Опры Уинфри. Несмотря на подобные исключения, о которых мы так любим говорить, подавляющее большинство представителей низшего класса или нижнего слоя среднего класса не покинут эти классы, как бы ни старались.
Гораздо чаще встречаются «добившиеся всего сами» сверхбогатые бизнесмены, выросшие в семьях из верхнего слоя среднего класса. Как правило, они не наследуют состояние, а начинают карьеру с низкооплачиваемых должностей. В какой-то момент им удается открыть бизнес на благоприятном рынке. Когда они продают свои компании и отходят от дел (обычно ближе к 50–60 годам), на их счетах оказываются огромные суммы. Некоторые из их компаний со временем становятся весьма и весьма крупными, но многие декамиллионеры не совершают абсурдных поступков вроде покупки Twitter или разработки программ космического туризма; эти люди твердо стоят на земле обеими ногами. У нескольких таких бизнесменов я брала интервью. Первые десятилетия своей жизни они ведут обычную жизнь представителей среднего класса, что отчасти объясняет, почему впоследствии им бывает некомфортно обладать огромными суммами. Некоторые из них активно ищут способы раздать эти деньги с пользой для общества. Другие испытывают глубокое чувство неловкости от своего богатства и вступают в политические организации, призывающие к увеличению налогов для сверхбогатых. Среди таких организаций – «Патриотичные миллионеры» в США и Великобритании; taxmenow, действующая в немецкоязычных странах Европы; и международная группа «Миллионеры за человечество»[18].
Может показаться, что многие из этих мультимиллионеров и миллиардеров добились всего сами, начав с нуля, почти как Опра. Однако зачастую это не так. Как правило, в развитие их способностей активно вкладывались родители и школьные учителя. Или состоятельные родственники оплачивали им учебу в университете, так что, выходя на рынок труда, они не были обременены огромными долгами. Или же они стали бенефициарами политики, которая дала им преимущество на старте и, возможно, продолжала благоволить их бизнесу впоследствии, когда они уже твердо встали на ноги.
В следующую, более неоднозначную группу сверхбогатых людей входят те, кто не открывал собственный бизнес, а постепенно продвигался по корпоративной лестнице. Они воплощают собой успех и считаются победителями игры в капитализм. Эти люди стоят у руля организаций, которые перераспределяют основные ресурсы по всему миру, производят товары и услуги с учетом потребительского спроса и обеспечивают финансовое благосостояние (клиентов или кого-то еще – это уже другой вопрос; не все, что продается и покупается, повышает наше благосостояние). Возьмем, к примеру, Бена ван Бёрдена, возглавлявшего компанию Shell с 2014 по 2022 год. Среди его главных достижений на посту гендиректора, согласно сайту Shell, – значительное улучшение финансовых показателей компании, в том числе 65%-ный рост скорректированной прибыли и двукратное увеличение выплат акционерам. Несомненно, он весьма квалифицированный специалист по ведению бизнеса в современном глобализованном капиталистическом мире. В марте 2019 года в Нидерландах разгорелась дискуссия о его доходах, которые выросли с 8,9 миллиона евро в 2017 году до 20,1 миллиона в 2018-м, то есть до 55 тысяч евро в день. На протяжении большей части лет на посту гендиректора Shell он зарабатывал от пяти до восьми миллионов евро в год[19]. По голландским меркам это очень высокий доход. Но если бы ван Бёрден сравнил свой заработок с тем, что получают его коллеги на аналогичных постах в Великобритании и США, то справедливо счел бы его довольно скромным. Ведь в 2018 году генеральные директора 350 крупнейших американских компаний зарабатывали в среднем по 14 миллионов долларов – или даже 17,2 миллиона, если учитывать опционы на акции[20]. Всегда найдется тот, кто зарабатывает больше.