- -
- 100%
- +
Глава 1
Стук в дверь разрывает утреннюю тишину на куски.
Я вздрагиваю, чашка с кофе замирает на полпути к губам. Глеб уехал на совещание ещё в шесть, дом затих, и вдруг этот звук. Резкий. Требовательный.
— Иду, — говорю я, хотя в доме никого, кроме меня, нет. Но я всегда говорю с собой. С детства. С того самого дня, когда поняла, что сестре на меня наплевать.
Открываю дверь. И сердце падает куда-то в район солнечного сплетения.
Вика.
Моя старшая сестра. Десять лет мы не виделись. Десять лет я жила в тишине, без её криков, без её скандалов, без её вечного «всё всегда младшенькой». И вот она стоит на пороге — в коротких джинсах, растянутом свитере, с огромным чемоданом на колёсиках.
— Привет, сестра! — она вваливается в прихожую, не спрашивая разрешения, даже не глядя на меня. — Знаю, не ждала. Но я не надолго, приехала своё забрать и сразу обратно в Милан!
Я молчу. Стою у двери, сжимаю ручку так, что костяшки белеют.
Вика проходит в гостиную, крутит головой, осматривает каждую деталь. Белый рояль у окна, хрустальные подсвечники на каминной полке, французские шторы, которые мы с Глебом выбирали три месяца. Она присвистывает — резко, громко.
— А хорошо ты устроилась, сестренка! — в её голосе — яд. И зависть, которую невозможно спрятать. — Не то что я, по Европам моталась бестолку! Ни одного нормального мужика не нашла, а оказывается они в Москве!
Я не отвечаю.
Наши отношения кончились после смерти матери. Вике было шестнадцать. Она сделала аборт и доверилась не мне, не подруге, а маме. А мама узнала — и сердце не выдержало. Инфаркт. Мгновенно мамы не стало. Я не винила Вику тогда. Я винила себя. Думала, что не доглядела, не уберегла, не остановила.
А потом умер отец. И ровно через полгода день в день Вика приехала на оглашение завещания, как будто ждала этого момента с календарём в руках.
Делить было что. Родительская квартира в центре. Счета от бизнеса отца. Дача в Подмосковье, где мы бегали босиком по росе.
Я молча отдала ей конверт с адресом и временем встречи у нотариуса. Не сказала ни слова. Не обняла на прощание.
— Что, даже чаю не предложишь сестре? — она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. В них — ледяная пустота.
— Мы уже давно не сёстры, — отвечаю я, и голос мой ровный, как струна. — После того что ты сделала, для тебя нет даже чая в моём доме. Наша встреча у нотариуса будет последней.
Вика не моргает. Она проходит к роялю, проводит рукой по белоснежной крышке. Проводит медленно, как будто гладит живое существо.
— Игра на пианино, художественная школа, модельная школа, — перечисляет она, и каждое слово звучит как плевок. — Все деньги родителей были всегда на младшенькую. А старшенькая дочь — так, позор семьи. Надеюсь, хоть после смерти мне достанется хоть что-то.
Её рука останавливается на свадебной фотографии. Я смотрю на себя — счастливую, в белом платье, с Глебом, который обнимает меня за талию. Три года назад. Три года счастья, которое теперь кажется хрупким, как стекло.
— Муж у тебя красивый, — говорит она с завистью. — Чиновник, говорят?
Я уже стою в коридоре. Дверь открыта.
— Да, у Глеба скоро выборы, — отвечаю я сухо. — У меня много дел, Вика. Увидимся завтра у нотариуса.
Вика смотрит на меня. Долго. Тяжело. Потом с яростью, холодной и расчётливой, опрокидывает свадебную рамку. Стекло разбивается вдребезги, осколки сыплются на паркет, а она даже не моргает.
— Как хочешь, сестрёнка, — бросает она и выходит из квартиры.
Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней лбом.
— Что же ты делаешь, — шепчу я. — Что же ты делаешь с нами.
Ответа нет. Только звон разбитого стекла и дождь за окном.
Нотариус находится в старом особняке на Покровке.
Я приезжаю с Глебом — он настоял. Говорит, что я слишком мягкая, что сестра может использовать это против меня. Я не спорю. Глеб всегда знает, что лучше.
— Ты бледная, — замечает он, подавая мне руку из машины. — Волнуешься?
— Нет, — вру я.
— Дрожишь вся.
— Мерзну.
Он вздыхает, снимает пиджак, накидывает мне на плечи.
Внутри пахнет старым деревом и сургучом. Вика уже сидит — на стуле у окна, скрестив руки на груди, с видом королевы на кастинге. Даже не смотрит на меня.
Нотариус — пожилая женщина с добрыми глазами и железным голосом. Поправляет очки, открывает папку, перелистывает страницы.
— Завещание Соколова Алексея Петровича и Соколовой Галины Дмитриевны, — читает она ровно, монотонно. — Утверждено восемнадцатого марта две тысячи двадцать третьего года.
Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладонь. Глеб кладёт руку мне на плечо.
— Всё движимое и недвижимое имущество, включая квартиру в городе Москве, дачное хозяйство в Подмосковье, а также денежные средства на счетах, — нотариус делает паузу, переворачивает страницу, — завещается дочери Соколовой Ангелине Алексеевне.
Тишина.
Я не дышу.
Вика встаёт — резко, стул отлетает назад и ударяется о стену.
— А мне?! — голос её звенит, как натянутая струна. — Мне что?!
Нотариус поправляет очки, шуршит бумагами.
— Виктории Алексеевне завещается дача в Подмосковье — дом сто тридцать пять по улице Цветочной, шесть соток земли.
— Дачку?! — крик Вики режет уши. — Старую, гнилую дачку, где крыша течёт? Где окна заколочены?!
— Если вы хотите обжаловать завещание, — нотариус остаётся спокойной, — у вас есть шесть месяцев.
— Я буду обжаловать! — Вика бьёт кулаком по столу. Прямо перед нотариусом. — Я привлеку журналистов! Я всей Москве расскажу про этот обман!
Я смотрю на неё. На её перекошенное лицо, на трясущиеся руки, на слёзы, которые она не вытирает. Слёзы злости. Слёзы обиды.
— Вика, — говорю я тихо. — Я не хотела. Я ничего не знала.
— Заткнись! — кричит она. — Тебе всегда всё доставалось! Всегда, с пелёнок! И мама, и папа, и деньги, и эта квартира, и муж вон какой! А мне что? Мне никогда ничего!
Глеб поднимается. Медленно. Поправляет галстук.
— Виктория, — голос его холоден, как лёд. — Спокойнее.
— Какой спокойнее? — она давится словами. — Мне негде жить, понял? Пока я сужусь, пока эти тянутся... кому нужна старая дача? А у неё — всё.
Глеб берёт меня за руку.
— Ангелина, любимая моя, — говорит он, глядя мне в глаза. — Нам сейчас не нужны упоминания нашей фамилии в жёлтых газетёнках. Ты понимаешь? Меньше чем через три месяца выборы. Один скандал — и всё, конец.
— Но она же моя сестра, — шепчу я. — Как я могу...
— Можешь, — перебивает он. — Ты же добрая. Ты же у нас сама душевность. Договорись с ней.
Я смотрю на Вику. На её дрожащие губы, на сжатые кулаки. Она ненавидит меня. Всегда ненавидела.
— Вика, — говорю я. — Я предлагаю сделку.
Она молчит. Ждёт.
— Я перепишу на тебя половину родительской квартиры. А пока... пока ты можешь жить у нас. В гостевом доме.
Вика кривит губы.
— В гостевом доме? Как приживалка?
— Как сестра, — поправляю я. — Как семья.
Она усмехается. Горько. Зло.
— Семья, — повторяет она. — Ты забыла, что это такое, Ангелина. Ты забыла, что значит быть сестрой. А я — нет.
Она встаёт, берёт чемодан.
— Я согласна. Но помни — ты сама предложила. Чтобы потом без обид!
Она выходит, не прощаясь.
Глеб обнимает меня.
— Всё правильно, — говорит он в мои волосы. — Так будет лучше для всех.
Я закрываю глаза. Чувствую, как что-то внутри сжимается в холодный, тугой комок.
За окном снова дождь. Холодный. Бесконечный.
И я знаю — это только начало. Вика еще возьмет свое. Не в ее правилах проигрывать.
Утро.
Я просыпаюсь от запаха кофе и голоса Глеба, который разговаривает по телефону в гостиной. Его голос — тихий, деловой, ровный — звучит как белый шум, как фон, на котором я научилась жить. Он всегда такой. Сосредоточенный. Занятый.
Я смотрю на пустую половину кровати — он встал рано, как обычно. И мысль, привычная до зубного скрежета, сверлит голову: когда он в последний раз обнимал меня не перед сном, а просто так? Когда смотрел в глаза не поверх телефона?
Я встаю, иду в ванную, смотрю на себя в зеркало.
— Сегодня скажешь ему, — произношу я вслух. — Сегодня напомнишь.
Но голос звучит неуверенно, и я отворачиваюсь от своего отражения.
На кухне Глеб уже сидит за столом — свежая рубашка, причёсан, выбрит. Перед ним остывший кофе и ноутбук. Он даже не заметил, что я вошла.
— Доброе утро, — говорю я и целую его в щёку.
Он отрывает взгляд от экрана, улыбается уголками губ.
— Доброе, мой ангел.
— Ты сегодня забыл меня поцеловать, — тихо замечаю я.
— Прости, дела. — Он тянется ко мне, целует в лоб, быстро, небрежно. И возвращается к экрану.
Я сажусь напротив, наливаю себе кофе.
— Глеб, — начинаю я осторожно. — Я хотела поговорить.
— О чём? — он даже не поднимает глаз.
— О нас. О том, что уже год, как мы женаты. И о том, что беременность...
Он поднимает голову. Смотрит на меня — не раздражённо, но с лёгкой усталостью, которая больнее раздражения.
— Ангел, только не сейчас. У меня сегодня встреча с инвесторами, потом штаб, потом...
— Я знаю, — перебиваю я. — Но после выборов, может, сходим к врачу? Вместе?
Глеб вздыхает, закрывает ноутбук.
— Хорошо, мой ангел. После выборов. Обещаю.
Я знаю, что это «обещаю» ничего не значит. Он уже говорил так. Весной. Потом летом. Потом в августе. Но я киваю и улыбаюсь, потому что что ещё мне остаётся?
— Ничего, родит вам Глеб Игоревич наша Ангелина ещё целую футбольную команду! — голос Вики врезается в разговор, как нож в масло. — Наши бабки плодовитые были, поголовно.
Я поднимаю глаза — и у меня перехватывает дыхание.
Вика стоит в дверях кухни. В коротком пеньюаре. Шёлковом, тонком, почти прозрачном. Волосы распущены, макияжа нет, но это не имеет значения. Она красивая. Всегда была красивой. Только сейчас, в этом полусвете утра, в этом кружевном белье, которое просвечивает сквозь ткань, она не просто красивая — она опасная.
Я смотрю на Глеба. Краем глаза. Боюсь повернуть голову.
Его взгляд скользит по её ногам. Один миг. Два. Не больше. Но я это вижу.
— Вика, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты бы не могла... переодеться. Что за шоу ты тут устроила?
— А что такое? — она пожимает плечами, и пеньюар сползает с одного плеча. — Свои же люди. Я не в ресторан вышла.
Глеб встаёт. Закрывает ноутбук. Поправляет галстук.
— У меня совещание, — говорит он, не глядя на Вику. И, кажется, не глядя на меня тоже. — Буду поздно.
Он подходит, целует меня в лоб.
— Будь осторожна, мой ангел. Сейчас такое нервное время.
— С кем? — усмехается Вика. — Со мной?
Глеб не отвечает. Уходит. Дверь за ним закрывается мягко, без хлопка.
Я сижу, сжимая чашку с остывшим кофе. Пальцы дрожат.
— Вика, — говорю я, и голос мой уже не такой ровный. — Я позволила тебе жить у нас пока идут разбирательства по завещанию. Будь благодарна. Следуй правилам дома.
Она смотрит на меня. Сверху вниз, хотя мы одного роста. Но кажется, что она выше. Всегда казалась.
— Ангелиночка, — она улыбается, и в улыбке — снисхождение. — Твой муж меня совсем не интересует, если ты об этом. Честно. Не мой тип. Слишком правильный. Слишком... деловой.
— Тогда будь добра, одевайся у себя в комнате.
— Хорошо, — она кивает. Не спорит. Не огрызается. — Ты права, сестрёнка. Я как-то не подумала. В конце концов, это ты у нас жемчужина этого дома, а не я. — Она уходит, не спеша, покачивая бёдрами.
Я остаюсь одна. Смотрю в свою чашку. Кофе кончился, а внутри — холод.
— Не подумала, — шепчу я. — Как же.
Я сижу в кресле, белая простыня на коленях, руки сцеплены в замок. Врач — женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и седыми прядями в волосах — смотрит на мои анализы. Долго. Внимательно.
— Я не вижу никаких отклонений, Ангелина Алексеевна, — говорит она наконец. — Цикл ровный, овуляция есть, прогестерон в норме. Нет никаких физических причин, чтобы беременность не наступила.
Я сглатываю. Комок подступает к горлу, но я проглатываю и его.
— Тогда получается, всё дело в голове? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит.
— Возможно, — врач поправляет очки. — Вы много нервничаете? Стрессы?
— У мужа выборы, — говорю я. — Это всегда стресс.
— Это пройдёт. А как ваш муж настроен на планирование беременности?
Я молчу. Вспоминаю наши ночи. Редкие. Спешные. Когда он приходит уставший, когда целует меня и уже засыпает. Когда «потом, солнышко, потом».
— Замечательно, — выдавливаю я улыбку. — Он очень хочет детей.
Врач смотрит на меня. Я чувствую — не верит. Но не спорит.
— Тогда у вас всё получится, — говорит она. — Меньше стресса и больше любви.
Я выхожу из кабинета. В коридоре меня ждёт водитель — Глеб настоял, чтобы у меня был личный водитель.
— Домой? — спрашивает он, открывая дверь.
— Нет, — говорю я. — Отвезите в центр. Я хочу прогуляться. Скажите Глебу, что я в ресторане с подругами задержалась.
— Хорошо, — он не спорит. Он всегда не спорит.
Я выхожу из машины на Патриарших. Осень. Воздух холодный, пахнет прелыми листьями и уходящим теплом.
Я иду по знакомым улицам. В наушниках — Шопен. Ноктюрн до-диез минор. Любимый мамин. В детстве она ставила эту пластинку вечерами, и мы с Викой засыпали под эту музыку. Тогда мы были сёстрами. Настоящими.
Я сворачиваю во дворы. Вот окна нашей квартиры — четвёртый этаж, сталинка, с лепниной на фасаде. Там сейчас чужие люди. Чужой свет. Чужая жизнь.
Родителей нет. Вика чужая. Глеб далёкий.
Слёзы текут по щекам, и я не вытираю их. Пусть. Здесь никто не видит.
Я стою, смотрю на окна, вижу себя маленькую — бегущую по этому же двору с Викой наперегонки, кричащую «догоняй!». И слышу в ответ её смех — весёлый, звонкий, настоящий.
Где ты, Вика? Где та девочка, которая прятала меня от маминого ремня? Где та сестра, которая говорила: «Не бойся, я с тобой»?
Часы на руке вибрируют.
Глеб. Наверное, беспокоится. Наверное, вспомнил, что я есть.
Я смотрю на экран: «Ангел, не задерживайся. Сегодня приезжают из министерства».
Я убираю телефон в карман. Заворачиваю в арку между домами — сократить путь до Большой Никитской.
И в этот момент я чувствую, как в лицо ударяет вода. Ледяная. Режущая.
— Что за... — кричу я.
Но крик превращается в вопль.
Не вода. Кислота.
Мир гаснет. Я сползаю по шершавой стене арки, цепляюсь пальцами за выбоины в кирпиче, но пальцы скользят. Лицо горит — нет, не горит, пылает, как будто кто-то приложил раскалённую сковороду к коже и держит, держит, не отпускает.
— Помогите, — шепчу я, но голоса нет. Только тишина.
И шаги. Чьи-то шаги за спиной. Быстрые. Уверенные.
— Помог... — кричу я что есть силы, но вместо голоса лишь немой крик.
И всё.
Темнота…
Глава 3
Год спустя.
Темнота. Тишина. Только дыхание и хриплый шёпот.
Глеб целует меня в плечо — губы сухие, быстрые, без нежности. Руки его шуршат по простыне, находят край шёлкового халата, распахивают. Я не сопротивляюсь. Я давно не сопротивляюсь. Даже когда он проводит ладонью по моему бедру, сжимает кожу — и я чувствую не возбуждение, а только холод.
Он разворачивает меня. От себя. Сначала лицом к лицу — но только на секунду. Я вижу его глаза: закрыты. Он не смотрит. Он никогда не смотрит.
— Повернись, — команда, не просьба. Голос глухой, чужой.
Я послушно переворачиваюсь на живот. Спиной к нему. Спиной, чтобы не видеть меня. Чтобы не видеть эти шрамы.
В темноте.
В тишине.
Ритмичные толчки, как маятник, как казнь. Я закусываю губу, чтобы не закричать. Кровь. Солёная, горькая. Но крик не про боль внизу — про боль в груди, там, где было сердце.
Прошёл год.
Год после того дня в арке. После того, как неизвестный плеснул мне в лицо кислотой. Три месяца я пролежала в ожоговом центре — под капельницами, бинтами, морфином. Три месяца смотрела в потолок и боялась попросить зеркало.
Несколько операций. Кожная пластика. Пересадка тканей. Почти потерянное зрение на левом глазу — врачи сказали, повезло, могло быть хуже. Гораздо хуже.
И теперь моё лицо — оно всё ещё моё. Но наполовину в шрамах. Левая щека стянута рубцами, подбородок в розовых неровных полосах, уголок губы приподнят — останется навсегда. Я не плачу, глядя в зеркало. Я уже выплакала все слёзы в больнице, когда соседка по палате отвернулась от меня, когда медсестры отводили глаза, когда Глеб пришёл первый раз и не поцеловал меня.
Просто сказал: «Выжила — и ладно».
С тех пор он ни разу не занимался со мной любовью лицом к лицу. Ни разу не поцеловал так, как раньше. Только сзади. Только быстро. Только без эмоций. Как с манекеном. Как с вещью, которую стыдно выбросить, но и незачем хранить.
Я чувствую, как он напрягается, как дыхание сбивается. Еще миг и…
Он отстраняется, пряжка ремня звякает в темноте.
— Надо ещё успеть в министерство, — голос ровный, будто ничего не случилось. — Сегодня важный приём. Ждём гостей из Приморского округа.
Я накидываю халат, завязываю пояс. Дрожащими пальцами поправляю лямку сорочки.
— Я могу пойти с тобой? — спрашиваю и сразу понимаю: не надо было спрашивать. Голос мой — неуверенный, просящий. Жалкий.
Глеб вздыхает. Сидит на краю кровати, спиной ко мне. Сейчас он скажет это. Сейчас.
— Не сейчас, милая, — в его голосе уже раздражение. — Ты же знаешь. У тебя ещё две операции впереди, и тогда... тогда ты точно будешь жемчужиной нашей затхлой тусовки. Он встаёт, надевает брюки, застёгивает молнию не глядя. — Сегодня планируешь съездить к врачу? Что по плану?
— Да, — отвечаю я, глядя в окно. За ним — темнота. Ни одной звезды. — Сегодня будет небольшая косметическая операция. Лазером отшлифуем рубцы на подбородке. Возможно, придётся остаться в стационаре до завтра. Вика приедет за мной утром, не беспокойся.
Глеб поворачивается. Смотрит на меня — мельком, быстро. Ему стыдно? Или ему всё равно? Я не знаю. Я перестала понимать его ещё в той больнице.
— Хорошо, — он идёт к двери, берёт портфель. — Передавай привет Вике.
— Глеб, — окликаю я.
Он замирает на пороге.
— Ты меня ещё любишь?
Молчание. Долгое. Тяжёлое.
— Ангел мой, — говорит он, не оборачиваясь. — У меня выборы. Мне не до сантиментов. Будь умницей.
Дверь закрывается. Я слышу, как заводится машина, как урчит мотор. Минута — и тишина.
Я сижу на пустой постели, сжимаю в руке халат.
— Умницей, — шепчу я. — Я всегда была умницей. А толку?
Вика продолжила жить в гостевом доме.
После покушения она стала словно шёлковой. Привозила мне бульон в больницу, читала вслух книги, держала за руку, когда я плакала. Даже ухаживала за швами после операций — такие вещи, на которые не каждый решится.
— Ты только поправляйся, сестрёнка, — говорила она. — Всё будет хорошо.
Я поверила. Глупо? Наверное. Очень хотелось верить, что общая беда нас сблизила. Что та девочка из детства, которая прятала меня от маминого ремня, вернулась.
Глеб, как ни странно, не был против. Сам предложил: «Пусть живёт, поможет тебе».
Врач в пластической хирургии — седой мужчина с золотыми руками — смотрит мои анализы, качает головой.
— Вы беременны, Ангелина Алексеевна, — говорит он. — Три недели. Поздравляю.
Я сижу, сжимая край кушетки, и не дышу.
— Но как же операция? — шепчу я. — Лазер?
— Операцию придётся отложить, — он разводит руками. — До родов. А лучше до окончания грудного вскармливания.
Я выхожу из кабинета, держусь за стену.
Беременна. Ребёнок. Наш с Глебом ребёнок. Тот, кого я ждала год. Тот, о ком мечтала.
— Теперь он будет счастлив, — говорю я себе. — Теперь всё наладится.
Я лечу домой.
Водитель ведёт машину быстрее обычного — я просила. Сердце колотится, ладони потеют.
Я бегу по дорожке, не чувствуя ног.
Внутри тихо. Странно. Глеб говорил, что будет на приёме в министерстве. Вика должна быть в гостевом доме.
— Глеб? — зову я. — Вика?
Шёпот. Я слышу шёпот.
На кухне.
Я иду туда — медленно, будто что-то внутри уже знает, но мозг отказывается верить.
И замираю в дверях.
Глеб стоит у столешницы. И не один.
Вика сидит на краю стола — ноги обхватили его бёдра. Короткий халат сбит на плечах, грудь открыта. Помада на лице размазана. Волосы растрёпаны.
Глеб целует её. Нежно. Страстно. Так, как меня — никогда.
Я смотрю. Не моргаю. Не дышу.
Вика замечает меня первой.
— Ой, — капризно тянет она. — А мы тебя не ждали, сестрёнка.
Глеб оборачивается. Секунду в его глазах — страх. Потом страх гаснет, остаётся только злость.
— Ангелина, — говорит он, даже не пытаясь отстраниться от Вики. — Ты не вовремя.
— Не вовремя? — мой голос — чужой, словно не мой. — Вы... вы...
— А ты что думала? — смеётся Вика. — Что я тут сижу и цветочки поливаю из жалости к тебе? — она спрыгивает со стола, поправляет халат. — Глеб меня любит. По-настоящему. А ты... ты — инвалид с лицом Франкенштейна. На кой ты ему сдалась?
— Вика! — кричу я. — Ты моя сестра! А ты, Глеб… как ты…
— Была, — она пожимает плечами. — А теперь я та, кто родит ему детей. Ты-то на что способна? Шрамы свои лазером шлифовать? Так это много ума не надо.
Глеб подходит к Вике, обнимает за плечи. Будто меня здесь нет.
— Ты всё равно никому не нужна, Ангелина, — говорит он равнодушно. — С таким лицом только в платке ходить да милостыню просить. Но я тебя не выгоню. Живи в гостевом доме — там и Вика жила. А ребёнка, если родишь, отдашь нам. Она вырастит. У неё получится.
— Я не донор! — кричу я. — Глеб, ты сошел с ума?
— Ты — никто, — Вика улыбается и прижимается к Глебу. — И звать тебя никак.
Я срываю со стены свадебную фотографию — там мы с Глебом, счастливые, целуемся на фоне моря. Я была красивая. Он — влюблённый.
— Я подам на развод, Глеб! — кричу я изо всех сил. — Твою репутацию испортит не моё лицо, а твои отвратительные поступки!
Я швыряю рамку.
Стекло разбивается вдребезги. Осколок летит в Вику — рассекает плечо, выступает алая капля.
— Ты психопатка! — орёт она. — Глеб, сделай что-нибудь! Успокой её!
Он хватает меня за локоть. Сильно, пальцы впиваются в кожу.
— Идём, — холодно говорит он. — Проедемся. Успокоишься.
Я не сопротивляюсь. Волокусь за ним по коридору, босиком по паркету, в одном платье. Он толкает меня в машину, за руль садится сам.
— Глеб, куда мы? — шепчу я.
Молчит.
Машина вылетает со двора, несётся по шоссе. Глеб сжимает руль так, что костяшки белеют.
В зеркале заднего вида я вижу своё лицо. Шрамы. Рубцы. Уродство. Слёзы текут, но я не вытираю.
— Как же ты мне надоела, — цедит Глеб. — Ты мне всю жизнь сломала. У других жёны — как жёны: тихие, красивые. На приёмах блистают. А ты — уродина! С тобой даже в люди выйти стыдно. Народ будет блевать в тарелки!
— Останови, — прошу я. — Пожалуйста.
— Всю жизнь будешь жить в тени, поняла? — не слышит он. — Ребёнка родишь — Вике отдашь. Будет она народной спасительницей. Растить ребёнка сестры, которая сошла с ума на почве потери своего лица – благое дело.
— Да пошел ты…, — плачу я. — Предатель, сукин ты сын, Глеб! Развод, завтра же…Развод!
Машина тормозит. Пустынная трасса. Ни огней, ни домов. Только лес и холодный ветер.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.