- -
- 100%
- +
Глава 1
— Ваш эмбриончик такой красивый, очень сильный парень! ПГД исследование показало, что это мальчик, и он сейчас пойдёт к мамочке в гнёздышко! — говорит врач-репродуктолог, и я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног.
Мальчик.
У меня будет сын.
Я сжимаю руку Игоря так крепко, что белеют костяшки пальцев, и поворачиваюсь к нему — хочу увидеть в его глазах ту же радость, что разрывает меня изнутри. Но он смотрит куда-то в сторону, мимо меня, мимо врача, мимо этой тесной комнаты, где решается моя судьба.
— Игорь, — шепчу я. — Ты слышал? Сын.
— Слышал, — отвечает он ровно, без единой нотки восторга. — Это хорошо.
Хорошо. Будто я спросила его про прогноз погоды на завтра.
Три года. Три года я хожу по этим коридорам, глотаю гормоны, считаю дни цикла, плачу в подушку каждый раз, когда на тесте — одна полоска вместо двух. Три года я молюсь, чтобы хоть раз услышать то, что слышу сейчас. А он стоит рядом, как памятник самому себе, и в его лице — ничего. Пустота.
— Не нервничайте так, голубушка, — врач, женщина в годах, с добрыми морщинками у глаз, кладёт ладонь мне на плечо. — Подсадка пройдёт легко, вы даже не почувствуете. Готовьтесь, через десять минут начинаем.
Я киваю и иду по коридору, всё ещё держа в груди эту невозможную, оглушительную радость пополам с холодом, который мне сейчас не с кем разделить.
У дверей лаборатории я останавливаюсь — мимо проходит женщина в белом халате, миниатюрная, с идеально уложенными светлыми волосами. Светлана. Эмбриолог, которая ведёт наш протокол вот уже полгода. Меня она будто не замечает — взгляд скользит мимо, как сквозь пустое место, зато на Игоря смотрит слишком долго, слишком внимательно для случайной коллеги.
— Игорь Викторович, — произносит она вкрадчиво, почти не разжимая губ. — Можно вас на минуту? По документам.
— Да, конечно, — он коротко кивает мне, как будто извиняясь, что не предложил подождать. — Я сейчас.
Я смотрю им вслед. Что-то царапает внутри — неясное, необъяснимое чувство, которому я ещё не нахожу названия. Слишком близко она стоит к нему. Слишком знакомо звучит её голос, обращённый к моему мужу.
— Тебе показалось, — говорю я вслух, разворачиваясь к комнате для переодевания. — Сегодня не тот день, чтобы выдумывать себе проблемы, Арина. Сегодня твой сын идёт к тебе.
Я переодеваюсь в одноразовый халат, ложусь на кушетку, считаю плитки на потолке, пока медсестра ищет вену. Игорь так и не вернулся. Когда меня везут в процедурную, я цепляюсь взглядом за дверь — вдруг он успеет, вдруг хотя бы сейчас будет рядом. Дверь закрывается. Его нет.
— Не переживайте, — улыбается мне анестезиолог. — Папы редко выдерживают этот момент, такими впечатлительными бывают, вы не представляете.
Я улыбаюсь в ответ, хотя внутри — ледяная игла, которая входит глубже любого катетера. Не впечатлительность. Я знаю своего мужа три года и впервые не могу понять, что в его глазах было утром — не страх и не радость. Что-то похожее на облегчение. Облегчение от чего?
Процедура занимает несколько минут. Лёгкая, безболезненная, как и обещали. Когда я снова открываю глаза, в груди уже бьётся не игла, а тёплое, оглушительное чувство — внутри меня теперь живёт кто-то ещё. Маленький. Мой.
Я выхожу из процедурного кабинета на ватных ногах — лёгкое головокружение после наркоза, в груди тепло пополам со страхом. Получилось. Я чувствую — получилось.
Сворачиваю за угол, ищу взглядом скамейку, чтобы присесть, и в этот момент с разгону врезаюсь в кого-то — крепкого, высокого, в безупречно отглаженной рубашке, пахнущего смесью одеколона и больничного антисептика.
— Простите, — выдыхаю я, хватаясь за стену.
— Смотрите, куда идёте, — голос у него низкий, командный, без тени извинения в ответ.
Я поднимаю глаза. Передо мной мужчина лет сорока пяти, с резкими чертами лица, седина на висках, взгляд — будто рентген, который сканирует меня насквозь и тут же теряет интерес.
— Вообще-то это вы налетели на меня, — я не привыкла, чтобы со мной говорили в таком тоне, даже сейчас, с трясущимися от слабости ногами. — Может, стоит сбавить шаг в больничном коридоре?
— Может, стоит смотреть по сторонам, а не витать в облаках, — отрезает он, перекладывая папку под мышкой. — У некоторых здесь действительно важные дела, а не прогулки.
— У меня тоже не прогулка, — голос мой звенит, в горле комок из обиды, усталости трёх лет и непрошенной грубости незнакомца разом. — У меня сегодня, может быть, самый важный день в жизни.
Он на секунду замирает. Смотрит на меня внимательнее — не как на досадную помеху, а как на человека. Что-то мелькает в его взгляде — не извинение, но и не прежнее раздражение.
— Тогда тем более стоит быть осторожнее, — говорит он уже тише, и это почти звучит как уступка. — Не каждый день можно себе позволить столкновения.
— Спасибо за заботу, — бросаю я с холодным сарказмом, обходя его. — Обойдусь как-нибудь сама.
— Не сомневаюсь, — доносится мне вслед, и в его голосе — едва уловимая, почти невидимая усмешка.
Я не оборачиваюсь. Иду дальше по коридору, туда, где должен ждать меня Игорь — должен сидеть, волноваться, считать минуты до того, как мы официально станем родителями.
Но стул рядом с тем местом, где я его оставила, пуст.
Я опускаюсь на него одна, прижимаю ладонь к животу, туда, где сейчас, возможно, уже бьётся крошечное сердце моего сына, и шепчу в пустоту коридора:
— Ничего. Мы справимся. Ты и я.
Я ещё не знаю, что справляться придётся раньше и тяжелее, чем я могу себе представить…
Глава 2
— Две полоски... не верю... их две! — шепчу я, и руки трясутся так, что тест едва не падает в раковину.
Я смотрю на эту маленькую пластиковую полоску ещё раз, ещё, как будто вторая линия может раствориться, если моргнуть слишком резко. Не растворяется. Стоит, ровная, чёткая, настоящая.
— Получилось, — говорю я своему отражению в зеркале, и по щекам уже текут слёзы, тёплые, счастливые. — Получилось, малыш. Ты есть.
Я хватаю телефон, пальцы дрожат так, что не сразу попадаю по нужной кнопке. Игорь снимает не сразу — три гудка, четыре.
— Да, — голос у него усталый, далёкий, будто из другого мира.
— Игорь, — я задыхаюсь от собственного счастья, — Игорь, тест положительный! Две полоски!
Пауза. Долгая. Слишком долгая для новости, которую мы ждали три года.
— Точно? — спрашивает он наконец, и в голосе ни капли того восторга, которого я жду.
— Точно! Я уже три раза переделала, представляешь?
— Хорошо, — говорит он. — Я сегодня поздно, у меня встреча с инвесторами. Поговорим вечером.
Гудки.
Я стою посреди кухни с телефоном в руке и впервые за этот невозможный, счастливый день чувствую, как в груди появляется маленькая, острая трещина.
Вечером я жду его с ужином, со свечами, с глупой детской радостью, которую хочется разделить хоть с кем-то живым. Он приходит за полночь, пахнет чужими сигаретами, хотя сам не курит.
— Игорь, — я подхожу к нему, обнимаю за шею, тянусь поцеловать. — Я так счастлива. Ты представляешь, у нас будет ребёнок.
Он отстраняется. Резко, почти грубо.
— Не сейчас, — говорит он, отворачиваясь. — Ты беременна, Арина. Тебе сейчас вредны все эти... эмоции.
— Эмоции? — я смотрю на него и не узнаю. — Игорь, это же радость. Это наш ребёнок.
— Вот именно, — он снимает пиджак, вешает на спинку стула, не глядя на меня. — Поэтому тебе нужен покой. Меньше нервов. Я читал, это вредно для плода.
Он говорит это так ровно, так разумно, что я почти верю. Почти. Если бы не глаза — пустые, отстранённые, смотрящие сквозь меня, как через стекло.
Следующие недели он задерживается каждый день. То совещание, то инвесторы, то срочный звонок из министерства. Я звоню в офис — секретарша смущённо мнётся, говорит, что Игорь Викторович уехал ещё днём. Я говорю себе: показалось. Я говорю себе: он просто устал, у него ответственность, скоро выборы, у него стресс. Я говорю себе очень много вещей, лишь бы не слышать ту маленькую, ледяную мысль, которая царапается где-то в глубине: что-то не так.
В четверг я ухожу с примерки обоев раньше — нашла наконец тот самый, нежно-голубой с облаками, который мечтала повесить в детской. Хочу удивить Игоря, показать ему рулон прямо сегодня, услышать хоть слово тепла.
Я открываю дверь своим ключом, тихо, чтобы не спугнуть момент.
И слышу голоса. Из детской.
Сердце ухает вниз ещё до того, как я понимаю, что именно слышу.
Дверь приоткрыта. Я толкаю её рукой — медленно, как во сне, который не можешь остановить.
Игорь и Светлана.
Здесь. В комнате, где должна была стоять кроватка моего сына.
— За что... — голос отказывает мне на середине слова.
Светлана отстраняется первой. Одергивает юбку и трусики. Без капли стыда. Еще и смотрит на меня с холодным, почти весёлым презрением.
— О, — тянет она. — А вот и мамочка пришла.
— Игорь, — шепчу я, и собственный голос кажется мне чужим. — Как ты мог...она же мой врач и…
— Арина, послушай, — начинает он, застегивая ширинку, но Светлана перебивает, делает шаг вперёд, и в её глазах — не страх, а торжество. – Давно надо было тебе сказать…
— А знаешь что, Ариночка, — она нарочно коверкает моё имя сладким голоском, — хочешь правду? Этот ребёнок, которого ты так носишь, с которым ты тут обои выбираешь — не от Игоря.
— Что ты несёшь, — выдыхаю я, прижимая руку к животу, будто могу заслонить его от этих слов.
— Материал подменили, — она улыбается, и от этой улыбки у меня темнеет в глазах. — В тот же день, в клинике. Чей подсадили — уже не моё дело, я своё дело сделала. Но точно не его.
Тишина обрушивается на меня, как потолок.
— Игорь, — я поворачиваюсь к нему, ищу хоть что-то — отрицание, ярость, что угодно. — Скажи, что это неправда.
И тогда происходит то, чего я не ожидаю меньше всего.
Он не оправдывается. Он не злится на Светлану. Он смотрит на меня — и в его взгляде облегчение. Настоящее, неприкрытое облегчение.
— Вот видишь, — говорит он тихо, почти спокойно. — Получается, ты сама виновата, что не уследила. А может и вовсе, в чужую койку прыгала?
— Я? — кричу я, и голос срывается. — Я виновата?! Ты мне изменял! Ты привёл её в дом, в детскую!
— А ты носишь чужого ребёнка, — отрезает он, и в этих словах — ни капли вины, только холодный расчёт человека, нашедшего идеальный повод. — Так что не надо мне тут разыгрывать оскорблённую жену, Арина. Собирай вещи. Заявление на развод уже в суде. Скажу что нагуляла этого ребенка, надо будет, ДНК все подтвердит. Только опозоришься как гулящая девка в суде.
— Три года, — говорю я, и голос мой звучит откуда-то издалека, будто не мой вовсе. — Три года я колола себе гормоны. Плакала над каждым отрицательным тестом. А ты всё это время... с ней?
— С ней мне, по крайней мере, не нужно изображать чувства, которых нет, — пожимает плечами Игорь, и от этой лёгкости, с которой он произносит приговор моему браку, моей жизни, мне хочется кричать.
Светлана подходит ближе, поправляет смятую блузку, и в её голосе — нескрываемое торжество победительницы.
— Не строй из себя жертву, Ариночка, — цедит она. — Три года ты была удобной. Тихой. Покорной. А мужикам надоедает покорность. Я дала ему то, чего не смогла дать ты.
— Заткнись, — шепчу я, и это всё, на что меня хватает.
— А что, неприятно слышать правду? — она склоняет голову набок, разглядывает меня, как энтомолог разглядывает раздавленное насекомое. — Привыкай. Теперь у тебя будет много времени подумать, кто на самом деле отец твоего ребёнка. Я бы на твоём месте начала молиться, чтобы это оказался хотя бы приличный человек, а не первый встречный из коридора клиники.
— Ты не можешь так со мной поступить, — говорю я, поворачиваясь к Игорю, ища в нём хоть что-то от мужчины, за которого выходила замуж три года назад. — Это твой дом. Это была наша семья.
— Была, — кивает он, и в этом коротком слове — вся беспощадность приговора. — Теперь забирай свои вещи и уходи. И ребёнка с собой забери — он в любом случае не мой.
Я стою посреди комнаты, которую готовила для сына, среди коробок с игрушками и рулона голубых обоев, который так и не донесла до коробки, и впервые в жизни не нахожу ни единого слова.
— Хорошо, — говорю я тихо, и сама удивляюсь, откуда берётся этот холодный, ровный голос. — Я уйду. Но запомни этот день, Игорь. Запомни, как ты выгнал беременную жену из дома ради женщины, которая предаст тебя так же легко, как предала вместе с тобой меня.
Я разворачиваюсь и иду к выходу, мимо разорванной упаковки с голубыми обоями, мимо коробки с плюшевым медвежонком, который так и не успеет встретить своего хозяина в этом доме.
Только в груди — ровный, оглушительный звон разбитого вдребезги стекла.
В машине я долго не могу вставить ключ зажигания — руки трясутся так, что металл выскальзывает из пальцев. Сажусь, упираюсь лбом в руль и наконец позволяю себе закричать — без слов, без слёз, просто звук, идущий откуда-то из самой глубины, где минуту назад умерла моя прежняя жизнь. Потом затихаю, прижимаю обе ладони к животу и шепчу в пустоту салона:
— Кем бы ни была твой папа, малыш... теперь у тебя есть только я.
Глава 3
Три года я учусь жить заново, и сегодня впервые ловлю себя на мысли, что у меня почти получилось.
— Мам, смотри, какой я цветок сделал! — Тимофей протягивает мне мятый бумажный тюльпан, неровный, перекошенный, самый красивый из всех, что я видела за свою жизнь.
— Это шедевр, — говорю я серьёзно, целую его в макушку, пахнущую тёплым молоком и детским шампунем. — Поставлю на самое видное место в мастерской.
Моя мастерская — три года назад это слово казалось мне насмешкой, мечтой без шанса на реализацию. Сейчас на вывеске у входа значится «Цветы и десерты Арины», и заказов с каждым месяцем больше, чем рук, чтобы их выполнить. Я подняла себя сама, по кирпичику, без чьей-либо помощи.
Сегодня — особый заказ. Благотворительный приём в одном из лучших залов города. Я расставляю последние композиции из белых роз, когда у меня за спиной раздаётся низкий, командный голос.
— Это что должно символизировать? Похороны? — незнакомец стоит у моего стола, разглядывает розы так, будто принимает парад, и в его тоне столько холодного превосходства, что у меня внутри всё закипает.
Я оборачиваюсь — и сердце спотыкается. Тот самый мужчина из коридора клиники. Только теперь в безупречном костюме, с генеральскими погонами на плечах.
— Это символизирует вкус, — отвечаю я, не отступая ни на шаг, хотя руки слегка дрожат. — Видимо, вам он непривычен.
— Дерзите, — он почти улыбается, но это не улыбка, а оскал хищника, заметившего добычу поинтереснее. — В моём окружении это не приветствуется.
— Тогда вам повезло, — парирую я, — что я не в вашем окружении. Я просто расставляю цветы, и за дерзость отдельной строкой в счёте не плачу.
— А зря, — он скрещивает руки на груди, разглядывает меня так пристально, что хочется отступить, но я не отступаю. — С таким тоном можно неплохо зарабатывать.
— Я зарабатываю…талантом, а не языком, — отрезаю я. — В отличие от некоторых, кто привык платить за всё, включая вежливость окружающих.
Он замирает на секунду — кажется, никто давно не позволял себе говорить с ним в подобном тоне, и это явно застаёт его врасплох сильнее, чем он готов показать.
—Вам к лицу, — наконец произносит он, наклоняясь к композиции, тянется к одной из роз — той самой, единственной с лёгким, едва заметным изломом на стебле, которую я только что хотела поправить. – Ваша дерзость и наивность.
Наши пальцы встречаются на одном цветке одновременно. На долю секунды — не отдёргиваем рук. Тепло его ладони обжигает мне кожу резче, чем должно бы обжигать случайное прикосновение незнакомца.
— Эта роза моя, — говорю я тише, чем хотела бы, и голос предательски срывается на середине фразы.
— Здесь всё на сегодняшний вечер моё, — отвечает он, не отпуская розу, глядя при этом не на цветок, а на меня. — Я оплатил банкет.
— Нет, — я наконец выдёргиваю розу из его пальцев резким движением, шип царапает мне ладонь, но я не подаю виду. — У вас нет права трогать чужую незавершенную работу.
Он смотрит на царапину у меня на руке — на секунду в его взгляде мелькает что-то похожее на сожаление, тут же спрятанное за прежней холодностью.
— Как вас зовут? — спрашивает он внезапно, требовательно, будто имеет на этот вопрос полное право.
— Это имеет значение? — огрызаюсь я, прижимая ладонь к груди.
— Имеет, — отрезает он. — Я не люблю оставлять долги. А вам сегодня досталось от меня незаслуженно.
— Арина, — выдавливаю я наконец, сама не понимая, зачем отвечаю.
— Дмитрий Андреевич, машина подана, — окликает его кто-то из свиты, и он, бросив на меня последний, нечитаемый взгляд, разворачивается и уходит, не оглянувшись.
Я выдыхаю только когда он растворяется в толпе смокингов. Ладонь, которую оцарапал шип, до сих пор горит — то ли от боли, то ли от того прикосновения, которое я никак не могу выкинуть из головы.
Будний вечер, обычный до зевоты. Я кручусь у плиты, Тимофей возит машинку по полу гостиной и звонко комментирует каждый манёвр.
— Мам, а закажем пиццу? — он подбегает, повисает у меня на руке. — Ну пожалуйста!
— Тимош, я готовлю ужин, — смеюсь я, вытирая руки о полотенце.
— А вдруг это уже пицца сама приехала! — он выдумывает на ходу, глаза горят азартом.
В этот момент раздаётся звонок в дверь — резкий, требовательный. Тимофей взвизгивает от восторга.
— Пицца! Я открою!
— Тимош, подожди! — кричу я, но он уже несётся к двери на своих быстрых трёхлетних ногах, и я едва успеваю за ним.
Он распахивает дверь, задрав голову, готовый увидеть курьера с коробкой.
— А где пицца, дядя? — спрашивает он растерянно.
Я выхожу следом — и весь мир вокруг меня застывает.
На пороге стоит он. Дмитрий Андреевич. Без свиты, без коробки с пиццей, в простой тёмной куртке, с лицом человека, который не спал несколько ночей подряд.
Он не смотрит на меня. Он смотрит вниз, на Тимофея — и я вижу, как меняется его лицо. Как с него сходят генеральская выправка и холодное превосходство, и остаётся только потрясение, голое, беззащитное.
Липкое холодное чувство пронзает мою кожу. Я пытаюсь понять и понимаю…когда смотрю на знакомый разлет бровей, родинку на щеке и щербинку между зубами.
Нет, нет, нет!
— Тимоша, иди в комнату, мама сейчас придёт, — говорю я неестественно ровным голосом, разворачивая сына за плечи, подталкивая в сторону детской.
— А дядя кто? — успевает спросить он, оглядываясь.
— Иди, малыш, — почти умоляю я, и он, что-то проворчав про несостоявшуюся пиццу, всё-таки уходит вглубь квартиры.
Я закрываю дверь его комнаты и поворачиваюсь к мужчине на пороге — у меня внутри всё обрывается, я уже знаю, что он сейчас скажет, ещё до того, как он открывает рот.
— Что вам нужно? – пытаюсь сказать я грозно, - Если Вам не понравилось оформление я верну Вам всю сумму.
Лицо генерала непроницаемо.
— Деньги не причем, Арина. Я пришёл забрать своего сына, — говорит он тихо, и в этой тишине звучит больше угрозы, чем в любом крике. – А еще, я хочу знать, как ты украла мой биоматериал?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.