POLARIS

Глава 1

Узкий тупик: бетон с двух сторон, впереди — глухая стена. Выхода нет. Кристиан опирается ладонями о стену на уровне плеч, как задержанный после команды «Стоять». Дождь льёт сверху сплошным, плотным потоком. Неоновый свет от вывесок дробится в лужах, окрашивая воду в ядовитые оттенки розового и синего.

За ним — трое в чёрной штурмовой броне. Жёсткие керамические пластины, герметичные воротники, глухие визоры без единой щели. Их автоматы упираются Кристиану в спину, точно между лопаток: три ствола, три точки смерти. Сразу за их солдатами парят наблюдательные дроны, мерцая сенсорами.

— Объект зафиксирован, — ровно докладывает левый.

— Меток допуска нет, — добавляет правый, скользя взглядом по интерфейсу. — Сетевой профиль не определяется.

— Работаем по третьему протоколу, — командир слегка смещается, занимая центральную линию. — Объект, без резких движений. Подними руки и медленно повернись лицом.

На долю секунды мир будто замолкает. Остаётся только дождь — вязкий, тяжёлый, и далёкий подземный гул мегаполиса.

Кристиан подчиняется. Медленно отрывает ладони от стены, поднимает их и разворачивается. Солдаты видят перед собой высокого, широкого в плечах бойца в тактической форме их службы. Тканый бронежилет под дождём темнеет неравными пятнами, по модульным наплечникам и креплениям под снаряжение стекают тонкие струйки воды.

Светлые волосы прилипли к вискам и лбу, намокшие пряди тонко контрастируют с кожей — слишком бледной для этого закопчённого города. В свете дронов его лицо кажется чуть нереальным, как пересвеченный кадр, и на этом фоне отчётливо читаются только ярко-голубые глаза с двумя красными точками в радужках.

В строю будто пропадает воздух: троица сжимается, но никто не двигается. Командир молчит дольше, чем должен по уставу. Он всматривается в глаза Кристиана, и в какой‑то момент по тому, как едва заметно напрягаются его плечи под бронёй, становится ясно — он понял, кого видит перед собой.

В общий канал кто‑то напряженно выдыхает:

— …Не может быть… Подтверждаю визуально… Это…

Договорить не успевают.

Правая рука Кристиана срывается вниз. Рывок к кобуре — пистолет оказывается в ладони так быстро, как будто всё это уже отрепетировано сотни раз.

Первый выстрел — в дрона над правым солдатом. Чёткий расчёт по углу и дистанции, без поправки, без времени на прицел. Пуля вскрывает сенсорный блок. Дрон дёргается, теряет стабилизацию и падает, задевая щит и плечо правого. Тот машинально приседает, прикрываясь щитом.

— Твою ж мать!

Следующий выстрел — по второму дрону над командиром. Вспышка, короткий металлический визг и дрон врезается в стену. Визуальные и тактические потоки в шлемах на секунду захлёстывает помехами: картинка дёргается, разметка цели мигает, часть маркеров пропадает.

— Визор тупит, чёрт… — правый пригибается ниже, переводя визор в ручной режим.

Слева, у стены, валяется старая металлическая крышка от мусорного бака. Вмятины, облупившаяся краска, липкая дождевая плёнка. Кристиан отмечает её взглядом на долю секунды — как метку в тактическом интерфейсе, которого у него уже нет.

Он делает полшага, будто просто смещается в сторону. Носком ботинка поддевает край крышки и резким, выверенным движением подбрасывает её вверх — на уровень груди солдат.

Металл взлетает, вращаясь. Пока она ещё в воздухе, Кристиан уже переносит вес на опорную ногу и бьёт по крышке подъёмом другой стопы. Удар не силовой — точный. Траектория меняется: крышка уходит вперёд плоским диском.

Она летит прямо в левого.

Тот инстинктивно поднимает руки, принимая удар на оружие и предплечья, и почти рефлекторно прижимает крышку к себе, превращая её в импровизированный щит.

— Контакт спереди! — выкрикивает он, закрывая корпус.

Ещё один выстрел, но вновь не в человека — в металл. Пуля врезается в крышку у самого края. Резкий лязг, сжатый хлопок рикошета — по мокрой поверхности срывается широкий веер ярких искр, бьющих прямо в визор.

Для левого всё смыкается в один белый всполох. Он рефлекторно отводит голову и закрывает шлем руками вместе с крышкой, полностью глуша себе обзор.

Кристиан тут же отпускает оружие — пистолет описывает дугу и летит вглубь тупика, за спины солдат.

— Контроль оружия! Оружие ушло назад!

Правый дёргает стволом в ту сторону, пытаясь взять пистолет на прицел.

Командир приходит в движение. Он выносит щит вперёд, смещается влево, пытаясь перекрыть Кристиану сектор и вбить его обратно к стене. Мужчина стреляет очередью — три коротких выстрела.

Пули уходят выше: Кристиан не стоит на месте. Он шагом уходит внутрь строя. Вперёд и чуть вправо, в проплешину пространства между правым и командиром.

Кристиан рвётся к одному из солдат. Плечом он бьёт в стык между щитом и бронеплитой. Удар не на пролом, а чтобы сбить опору. Центр тяжести правого уходит назад. Солдат делает шаг, пытаясь удержаться.

В это время командир заходит за спину. Щит остаётся сбоку, в левой руке, а правой он жёстко захватывает Кристиана: прижимает плечи, сминает локти и пытается зафиксировать корпус. Захват почти идеальный — учебный.

Кристиан на секунду будто принимает захват — и тут же бьёт назад головой. Резко, коротко, без размаха. Его затылок врезается в визор командира. Пластик хрустит, по стеклу разбегаются трещины. Командир глухо рычит, хват слабеет.

Кристиан этим сразу пользуется и всем телом выгибается назад, как пружина, наваливаясь на мужчину. Масса и броня работают против командира и он летит назад, оседая под стеной, спиной к бетону. В его глазах — не только злость. Там явный, холодный ужас.

Над ним, в метре–полутора, проходят балконные решётки. Кристиан делает два быстрых шага и прыгает, хватаясь за них. Тело на мгновение зависает почти горизонтально, как на турнике. Он набирает инерцию, раскачиваясь вперёд, и в нужный момент резко подтягивается и всей массой, двумя подошвами, влетает в правого.

Тот успевает вскинуть щит, но к удару с такой траектории не готов. Две тяжёлые точки врезаются в центр щита, как таран и солдата сносит. Он падает на пол, грохоча бронёй, щит частично накрывает его самого.

Взгляд Кристиана скользит по старым облицовочным панелям, между которыми неровный стык. Панели висят криво, крепления разболтаны.

Кристиан делает шаг к ним. Цепляет пальцами край металла и одним резким, точным движением дёргает на себя. Одна из панелей ломается по старому шву, с треском сходит с креплений и падает вниз, грохоча о бетон.

За ней — техканал. Сначала — узкий горизонтальный участок, метр-полтора вперёд; дальше тьма проваливается вниз, в косой, почти наклонный лаз.

Командир, всё ещё сидя у стены, дёргается, пытаясь подняться. Щит подбит вверх, наполовину в блоке, другая рука ищет опору.

— Стоять! — он с усилием разворачивается к нему, опираясь на щит, пытаясь подняться на одно колено. — Кристиан, даже не думай!

Ноги его ещё не слушают после удара, щит больше тянет вниз, чем помогает, но он всё равно рвётся в стойку.

Кристиан чуть приподнимает руку и двумя пальцами легко касается виска — короткий, почти уставной жест, как прощальный салют.

Левый в этот момент наконец отдёргивает руки от визора и отбрасывает крышку. Система успевает отработать засветку, картинка очищается. Он видит, как Кристиан уже разворачивается боком к щели техканала.

— Взял объект под прицел!

Кристиан ныряет внутрь. Сначала — короткий шаг по узкому горизонтальному карману, плечи скользят по бетону. Ещё полшага — и пол под ним обрывается в наклон.

Он уходит на полкорпуса глубже, чем нужно, чтобы стать удобной целью.

Пули вгрызаются в бетон по краю проёма. Одна с визгом рикошетит от трубы. Ещё пара пуль прошивает кромку облезлой панели в нескольких сантиметрах от головы.

Дальше пол уже не пол — косой, гладко стёртый лоток вниз.

Ботинки срываются — сцепления нет, и Кристиана летит по наклону, чувствуя, как металл и бетон скребут по бронежилету. Он пытается взять под контроль падение: разворачивается боком, левой рукой вжимается в стену, правой цепляется за кабели и трубы, дозируя скорость.

— Блять… Херов демон… — рявкает левый, и позади ещё раз стрекочет очередь — запоздалый, злой рефлекс.

— Стоп огонь! Стоп! — рубит командир, снова собирая голос в жёсткий, служебный тон, хотя челюсть у него ходит. — Периметр! Не лезть внутрь!

Ниже наклон плавно выравнивается. Кристиан гасит остаток скорости, сильнее упираясь плечом и ладонью в стену. Ботинки начинают цепляться за жёсткую, рифлёную решётку. Он доезжает последние сантиметры уже почти шагом, перенося вес на носки.

Слева проходит вибрация: в соседнем техканале что‑то быстро идёт по решётке. Но это не шаги — ровный, мерный гул сервоприводов.

— Запустили внутрь дронов, надо же.

Кристиан отступает от скоса чуть дальше по выровнявшемуся участку, в тень. Так, чтобы угол наклона перекрывал прямую линию обзора: оператор увидит только пустой лоток, уходящий вниз.

Сверху, из темноты наклонного участка, вспыхивает блеклый диод. Низкопрофильный разведдрон ползёт по каналу на паучьих шарнирах: плоский корпус, камера на шарнире, датчики тепла и движения.

Как только нос машины оказывается в зоне видимости, Кристиан рывком скользит вперёд по мокрой решётке, корпус разворачивает боком. Левая ладонь уходит в стену для опоры, правая — в корпус дрона. Он всем весом вбивает дрона в бетон.

Корпус с глухим треском плющится о стену. Пластик лопается, камера съезжает набок, лапы дёргаются в воздухе. Кристиан не даёт машине отскочить: вторым толчком вдавливает её ещё сильнее, пока сервоприводы не захрипят и не стихнут. Светодиод пару раз мигает и гаснет.

Он отпускает искорёженный корпус, даёт ему съехать на решётку и пинком загоняет под трубы, в мёртвую зону обзора.Не задерживаясь, Кристиан разворачивается и быстро уходит вперёд по техканалу, время от времени цепляясь рукой за кабели, чтобы не потерять баланс на скользкой решётке.

Сквозь бетон прорывается металлический голос:

— ОБЪЕКТ «POLARIS», ОСТАНОВИТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО. ВЫ НАХОДИТЕСЬ В КОНТРОЛИРУЕМОЙ ЗОНЕ.

Сразу поверх него — живой, нервный:

— Он между корпусами! Скан фасадов, уровни с третьего по восьмой! Все внешние контуры взять под контроль!

«Скан. Значит — вверх», — отмечает Кристиан.

Первый вертикальный лаз обслуживания он замечает почти инстинктивно: круглая шахта, тускло подсвеченная аварийным кольцом. Металлические скобы уходят вверх, теряясь во мраке. Кристиан не тормозит. Подскакивает, хватается за первую скобу и начинает подниматься. Иногда ногой срывает капли воды с железа — они летят вниз, исчезая в черноте.

Мышцы работают чётко, без лишних движений. Руки — перехват, подтягивание, фиксация. Ноги — упор, толчок. Тело двигается так, будто это уже отработано сотни раз, и так оно и есть.

Через несколько пролетов в тусклом свете проступает цифра «6», выведенная стёртой жёлтой краской. Рядом в бетон врезан прямоугольник аварийного люка.

Кристиан одной рукой держится за скобу, второй упирается в холодный металл. Толкает. Люк сначала стоит, как влитой, потом, под давлением и весом, с надрывным скрежетом сдаётся и уходит внутрь. Открывается узкая щель между несущей плитой и внешним фасадом.

Пространства почти нет, бетон давит с обеих сторон.

Он вжимается, протискивается всем телом. Ткань цепляется за шершавый край, где‑то рвётся. По коже проходят сухие царапины. На вдохе — спертый, пыльный воздух техшахты, на выдохе его накрывает другой, холодный — уличный. В лицо бьёт ночной сквозняк.

Кристиан выбирается плечами вперёд, упирается ладонями и вылезает в узкий карман между фасадом и внешним ограждением.

Справа, почти на одном уровне, тянется вверх старая пожарная лестница, прижатая к стене. Ступени блестят от дождя.

Внизу, метрах в десяти, по лужам ползут лучи дронов: они режут влажный воздух белыми полосами. Один луч скользит по фасаду, проходя на уровне ниже.

— Он на внешнем контуре! Проверить все балконы! — срывается чей‑то голос в общем канале.

Четвёртый уровень. Он идёт вверх.

Пятый. Шаги по лестнице — мерные, быстрые, без суеты.

На шестом — распахнутая балконная дверь. Узкая полоска тёплого света изнутри, домашний жёлтый среди красного и белого. Штора дёргается от сквозняка и далёкого гула сирен.

Шанс один.

Кристиан становится на бетонный бортик балкона, прижимается спиной к стене, чтобы скрыться от лучей снизу. В нужный момент пригибается, ловит фазу между проходами дронов, хватает край двери и, почти не замедляясь, скользит внутрь комнаты.

Габи сначала решает, что вибрируют только наушники. Инфросирена пробирается через стены квартиры низким, вязким тоном, от которого в груди гулко откликается пустота. Рядом, на полу, коротко пищит коммуникатор. На тёмном стекле вспыхивает блекло‑красная строка:

«РЕЖИМ ЛОКАЛЬНОЙ ТРЕВОГИ. КАТЕГОРИЯ УГРОЗЫ: ОСОБО ОПАСНЫЙ НАРУШИТЕЛЬ».

Габи машинально косит глаза, отмечая знакомую формулировку и тут же возвращается к работе. Такие предупреждения прилетают практически каждую неделю.

Она сидит на полу в студии, обложенная листами набросков, как в гнезде из бумаги. Перед ней, на низком столике, в воздухе висит голографический холст. Длинные светло‑каштановые волосы свободно спадают на плечи, ложатся на тонкую ткань блузы и изредка выбиваются на лицо, когда она наклоняется вперёд. Зелёные глаза с длинными ресницами спокойно и внимательно скользят по бумажным эскизам, то и дело возвращаясь к светящейся плоскости.

На холсте постепенно проступает мужское лицо: сначала жёсткая линия подбородка, потом тень носа, контур губ. Только глаза пока что остаются пустыми — два ровных овала без зрачков.

Коммуникатор снова подаёт голос — короткий, привычный писк — и мягко мигает боковой гранью. На пару сантиметров над тёмным стеклом всплывает блекло‑синяя панель входящего сообщения.

Мама:

>Ты дома?

Габи диктует в сторону:

— Да, мам. Дома. Всё нормально.

Иконка голосового ввода коротко вспыхивает, по ней пробегает тонкая полоса распознавания. Фраза тут же укладывается в текст, пара слов незаметно правится автоматикой и уходит по каналу.

Проекция сообщения гаснет, коммуникатор снова становится просто тёмной пластиной возле её колена. Инфросирена снаружи тянет ноту настойчивее.

Габи морщится, откидывается от холста, чувствуя, как тянет шею и ноет затёкшее плечо.

— Перерыв, — негромко говорит она сама себе.

Она поднимается с пола и выходит в узкий коридор. Кухня встречает её тёплым жёлтым светом и ровным гулом фильтра. За стеклом балконного проёма размыто плывут огни, редкие капли дождя стекают дорожками.

Габи открывает шкаф, достаёт стеклянный стакан, ставит под кран. Металл вентиля тихо щёлкает, вода с мягким шипением ударяет в дно, поднимается прозрачным завихрением.

В этот момент сзади, со стороны балконной двери, раздаётся резкий звук.

Сначала — глухой удар, как будто что‑то тяжёлое упирается в раму. Потом — нервный скрип металла о металл, срывающийся хруст, дрожащий щелчок защёлки. Стекло глухо звякает, дверь дёргается, словно кто‑то снаружи хватает её за ручку и толкает внутрь.

Габи вздрагивает, сжимает стакан сильнее, вода колышется, почти переливаясь через край. Шум повторяется — уже ближе, агрессивнее — и балконная дверь с рывком распахивается внутрь.

Холодный воздух врывается на кухню, обрушивается на неё ледяной волной, смешиваясь с запахом дождя и улицы. На фоне тёмного прямоугольника ночного города в проём буквально проталкивается человеческая фигура в тёмной форме. Плечом, боком, почти всем корпусом незваный гость вминается внутрь, перехватывается за раму и одним резким движением захлопывает дверь за собой. Дребезг стекла, и вой инфросирены вместе с уличным шумом обрывается, как будто кто‑то выкрутил громкость до нуля.

Габи резко оборачивается.

Высокий парень в форме СГБ без опознавательных нашивок. На виске — короткий обрубок интерфейсной нити. Голубые глаза смотрят прямо на неё — спокойно, слишком собранно для человека, только что залезшего в чужую квартиру через балкон.

Не успев даже подумать, Габи делает шаг вперёд и резко вздёргивает руку со стаканом, выплёскивая воду на незнакомца. Холодная струя бьёт ему в грудь и плечо, растекается по тёмной ткани и капает на пол. Пара брызг попадает на лицо; он моргает, машинально отводит голову в сторону.

На секунду в кухне становится очень тихо.

Парень переводит взгляд с мокрого пятна у себя на груди обратно на Габи.

— Кажется, погода сегодня одинаковая и внутри, и снаружи, — произносит он тихо, чуть хриплым голосом.

Слова долетают до неё, но не зацепляются. Сердце грохочет в ушах, пальцы всё ещё сжимают пустой стакан. Габи отступает на полшага и почти вслепую ставит стакан на стол — стекло гулко звякает о поверхность. Её рука лихорадочно ощупывает пространство, цепляясь за воздух в поисках хоть какого‑нибудь тяжёлого предмета.

Пальцы натыкаются на холодный металл стойки напольной лампы. Габи вцепляется в неё, рывком поднимает, как биту, и застывает с занесённой рукой. Свет надрывается, бросая по стенам рваные тени.

С улицы доносится голос:

— СЕКТОР 6–12, ПРОВЕРКА БАЛКОНОВ! ТЕПЛОКОНТАКТЫ ФИКСИРУЕМ!

На слове «балконов» Кристиан чуть поворачивает голову, оценивая направление звука, и делает два шага вглубь комнаты — ровно настолько, чтобы край стены полностью закрыл его от любого возможного обзора с улицы.

Совсем рядом по фасаду проходит луч прожектора.

— Не двигаться! — резко выкрикивает Габи. — Ещё шаг — и я тебя выключу.

Он не делает ни шага. Поднимает руки ладонями к ней — медленно, подчёркнуто.

— Вторая блокада за этот час. Давай так, — говорит он ровно, низким голосом. — Ты прямо сейчас решаешь, будет ли твоя жизнь в ближайшие месяцы нормальной или превратится в ад. Осторожно с выбором.

Габи прищуривается сильнее, сжимая стойку:

— Ты кто такой? И что делаешь в моей квартире?

Кристиан легко, почти лениво отвечает:

— Вариант, при котором мы оба об этом потом пожалеем, — это если я сейчас начну рассказывать длинную историю. Поэтому пока только то, что тебе действительно важно: я не собираюсь тебя трогать, я не собираюсь здесь задерживаться, и я — не твоя проблема, если ты сейчас мне не помешаешь.

Габи скрипит зубами:

— В форме Безопасности ко мне в окно лезешь, чтобы… не быть моей проблемой? Так, да?

Он слегка улыбается. Не мило — оценочно.

— А ты неглупая, — спокойно отвечает. — Это хорошо. Тогда смотри на факты, а не на форму. Первый: через минуту максимум в твою дверь постучат. Второй: меня они ищут. Агрессивно. Третий: если они найдут меня у тебя — в их отчётах ты будешь не «девушка, которую я использовал как укрытие», а «соучастница». И поверь, — он слегка склоняет голову, — Я очень хорошо знаю, как потом ломают таких «соучастниц». По протоколу.

Слова не звучат как угроза. Это констатация. Стук в дверь раздаётся, как по расписанию: жёстко, костяшками по металлу.

— ГРАЖДАНКА, ОТКРОЙТЕ. СЛУЖБА ГОРОДСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. ВИЗУАЛЬНАЯ ПРОВЕРКА.

Габи дёргается. Сердце уходит в пятки.

— Почему я должна тебе верить? — выдыхает она. — Ты… кто угодно может так говорить.

Кристиан смотрит спокойно, чуть прищурившись, как будто уже просчитывая её реакцию.

— Потому что я говорю не: «я хороший, поверь». Я говорю: «если скажешь им правду, тебе будет хуже, чем если солжёшь». Я не апеллирую к доверию. Только к твоему инстинкту самосохранения. Разницу видишь?

Габи молчит. Он попал точно. Стук повторяется, громче.

— ГРАЖДАНКА, НЕ ИГНОРИРУЙТЕ.

— Ты… — она чуть подаётся вперед, — Преступник? Псих? Шпион Консорциума?

Снизу снова разносится голос домового динамика:

— ВНИМАНИЕ ЖИТЕЛЯМ. ПРОВОДИТСЯ ЗАДЕРЖАНИЕ ОПАСНОГО НАРУШИТЕЛЯ. НЕ МЕШАЙТЕ ДЕЙСТВИЯМ СЛУЖБ.

Он бросает быстрый взгляд в сторону двери, потом снова на неё:

— Ладно. Начнём с простого. Меня зовут Кристиан.

Она моргает, на секунду сбитая с толку:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты знала, как меня зовут, пока решаешь, сдавать меня или нет.

Кристиан едва заметно кивает:

— Слушай, если бы я был тем, кто хочет тебе зла, я бы уже использовал тебя как щит. Поставил бы перед собой и просто ждал, пока они ворвутся.

Он чуть поворачивает плечо, словно подчёркивая:

— Вместо этого я стою здесь, подставляя спину твоей железке. Подумай об этом за те тридцать секунд, что у нас есть.

Её взгляд чуть‑чуть меняется. Не доверие — расчёт.

Габи резко выдыхает, как будто принимает внутреннее решение:

— Если я из‑за тебя вляпаюсь, — уже тише, но жёстко, — я тебя потом всё равно откопаю. И это будет очень плохой день для тебя. Понял?

Кристиан смотрит открыто, без фальши:

— Справедливо. Но давай сначала доживём до момента, где тебе вообще захочется меня искать.

Стук в дверь — третий, самый требовательный. Габи резко кивает в сторону спальни:

— Туда. Быстро. Без шума. Открою — ты мёртв. Вылезешь — я ору. Ясно?

— Ясно.

Он проходит мимо неё к спальне — ровным шагом, без суеты. В проёме лишь косо окидывает взглядом розовые подушки, плюшевых зверей и гирлянду над кроватью. Спальня до абсурда девчачья — идеальное укрытие для человека, который очень хочет казаться серьёзным. Дверь тихо закрывается.

Габи пару раз глубоко вдыхает, чтобы голос не подвёл, ставит лампу на место и идёт к входной двери.

Кристиан какое-то время стоит, прислушиваясь, потом начинает двигаться уже осмысленно.

На столе у окна он замечает компактный терминал старой модели, к нему — внешний накопитель с наклейками «КЭШ / ЧЕРНОВИКИ» и «АРХИВ». Рядом — маленький диктофон, штатив для микрофона и спутанная петличка. На экране в спящем режиме подсвечивается заголовок последней сессии: «черновик_опрос_подростки_опека.v11».

Под монитором — блок стикеров: фамилии, даты, коды участков, обрывки фраз. Вставки: «проверить факт», «перезвонить», «две стороны истории».

Тонкая матовая панель на стене. На ней, как приклеенные, висят слои данных: подсвеченные газетные заголовки «Семейные дела и Секторальный надзор», «Скандал в службе опеки», «Пропавшие отчёты по детдомам», поверх — полупрозрачные окна с распечатками жалоб и обезличенных писем. В центре крупным рукописным слоем, будто поверх интерфейса, выведено: «ЛЮДИ — НЕ СТАТИСТИКА».

В нижнем углу панели закреплён реальный, бумажный пропуск в городской архив с выцветшей печатью: «Редакционный доступ» — он контрастно выбивается из цифрового фона. Рядом на магнитном зажиме висит бейдж: «Габриэль Дарт-Джонсон. Внештатный корреспондент». Логотип приличного городского медиа.

На тумбочке у кровати — не только книжка на ночь, но и тонкие профиздания: «Этика расследовательской журналистики», краткий справочник по правам граждан, методичка «Работа с источниками в зонах риска». Из одной книги торчит распечатка: запрос в администрацию о расходовании средств фонда поддержки сирот. Кристиан проводит пальцем по краю.

Чуть в стороне — полка с личным. На ней старое фото: мужчина с усталыми глазами держит на руках девочку лет пяти. Он в рабочей куртке; на груди поблёскивает металлический значок старого цеха и пластиковый пропуск с красным штампом. У девочки на голове перекошенный бантик, одна прядь выбилась на лоб, она не смотрит в камеру, а как будто в сторону мужчины. Сзади, на обороте рамки, приколот уголок чёрной траурной ленты. Рядом стоит вторая рамка: та же девочка, только уже заметно старше. Она запечатлена в одиночестве, в светлом платье, с аккуратно уложенными волосами. В руках у неё букет, на лице натянутая, немного неуверенная улыбка. Фон размыт, но по флажкам и лентам позади ясно: это фото с её выпускного.

На полке ниже — детский значок «Кружок юных корреспондентов», выцветший, но аккуратно закреплённый. Маленький блокнотик с корявой детской надписью на обложке: «Интервью с мамой. Не выбрасывать». Он явно старый, но всё ещё тут.

Кристиан медленно выдыхает. Судя по комнате, она из тех, кто цепляется за чужое горе не ради просмотров, а потому что своё пережила слишком рано.

Из коридора глухо доносится, через дверь:

— Никого не видели? Никто не пытался войти? Через двери, по балкону?

Чуть раньше раздаётся короткий пик планшета и глухое бормотание:

— Один теплоконтакт, женский, совпадает с реестром…

Голос Габи — ровный, с усталой иронией:

— Вы серьёзно думаете, что я в такой режим буду открывать кому‑то, кроме вас? Все экраны орут: «никого не пускать». Я умею читать.

Где‑то эхом с лестницы долетает:

— Ой, а его прям у нас в доме ищут? Я…