- -
- 100%
- +
Утро пахло гватемальским кофе и свежескошенной травой. Наш сад, скрытый за высоким кованым забором, в это время года напоминал ожившую открытку: сочная зелень, тяжелые шапки гортензий и дорожки, выложенные натуральным камнем, которые еще хранили ночную прохладу.
Я стояла у кухонного острова, прижимая ладони к теплой поверхности из белого мрамора. В этом доме всё было идеальным. Каждая ваза, каждый изгиб штор, каждая мелочь подбирались мной с той же тщательностью, с которой я создаю рецепты для наших кондитерских. Двадцать пять лет я строила этот храм. Двадцать пять лет я верила, что если в доме пахнет ванилью и корицей, то беда никогда не переступит порог.
— Ксюш, ты видела мой серый галстук? Тот, с жемчужным отливом? — Голос Алексея донесся из спальни, со второго этажа. Привычный, уверенный, обволакивающий.
— В левом ящике комода, Леш. Под шелковыми платками, — отозвалась я, машинально поправляя салфетку на столе.
Я знала этот дом до последнего винтика. Я знала своего мужа до последней интонации. Или мне так казалось?
Через минуту он спустился — статный, подтянутый, с той легкой сединой на висках, которая только добавляет мужчинам благородства. Мой Алеша. Мой единственный мужчина, с которым мы когда-то, четверть века назад, делили одну сосиску в студенческой общаге и мечтали о том, как завалим этот город самыми вкусными эклерами в мире.
— Ты сегодня рано, — он подошел сзади, коснулся губами моей щеки. От него пахло дорогим парфюмом — сложный аромат с нотами кожи и сандала. — Опять волнуешься из-за банкета?
— Двадцать пять лет, Леш... — я обернулась, поправляя его воротничок. — И Ромке двадцать четыре. В один день. Мне до сих пор кажется, что это чудо. Помнишь, как ты ворвался в палату с огромным букетом мимоз? У тебя тогда еще куртка была порвана на плече.
Алексей рассмеялся, и в его глазах вспыхнули те самые искры, в которые я влюбилась девчонкой.
— Помню. Ты была такая маленькая в этой огромной казенной сорочке. И Ромка — красный, крикливый... Настоящий Некрасов. Ладно, родная, мне пора. Нужно заскочить в цех, проверить поставку какао-масла, а потом в банк. Юбилей требует жертв, в том числе и финансовых.
Он подхватил со стула пиджак. И тут это случилось.
Пиджак соскользнул, ударившись о край стула, и из внутреннего кармана что-то выпало. Маленький, сложенный вдвое листок бумаги. Алексей не заметил — он уже смотрел в телефон, отвечая на чье-то сообщение.
— Я побежал! Целую! — он быстро вышел, и через секунду я услышала, как зашуршали шины его внедорожника по гравию.
Я наклонилась и подняла бумажку. Это был чек. Обычный кассовый чек из элитного ювелирного бутика «Эрмитаж». Мое сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь. «Сюрприз!» — радостно крикнул внутренний голос. Ну конечно, подарок на серебряную свадьбу. Алексей всегда умел удивлять.
Я развернула листок. Сумма заставила меня зажмуриться на мгновение. Шесть нулей. Мой муж никогда не был скуп, но это... это было за гранью даже нашей привычной роскоши.
«Гарнитур: серьги и колье. Платина. Изумруды высшей категории».
Я застыла, и чашка с кофе в моей руке мелко задрожала. Изумруды.
Алексей знал. Он не мог не знать. Двадцать пять лет назад, когда погибли мои родители, единственное, что у меня осталось от мамы — это её глаза. Пронзительно-зеленые, как молодая трава. И её любимые серьги с изумрудами, которые разбились в той аварии. С тех пор я не могла смотреть на этот камень. Он вызывал у меня физическую боль, удушье, запах жженой резины и мокрого асфальта. Для меня изумруд был цветом смерти, цветом той пустоты, которая образовалась в моей душе, когда я осталась одна в двадцать лет с маленьким наследством в виде убыточной пекарни.
Я никогда не носила зеленый. В нашем доме не было ничего этого цвета. Алексей сам говорил друзьям: «Моя Ксения предпочитает жемчуг или бриллианты, изумруды ей не идут».
Тогда для кого этот чек?
Я медленно опустилась на стул. Мозг лихорадочно подбрасывал оправдания. Может, он перепутал? Может, это инвестиция? Но в чеке стояла дата — вчерашний вечер. И время: девятнадцать сорок. В это время Алексей звонил мне и говорил, что застрял на совещании с технологами в пригороде.
Я снова посмотрела на чек. На обратной стороне была сделана пометка от руки, быстрым, размашистым почерком менеджера: «Доставка курьером в отель „Плаза“, номер 402, к 13:00».
Воздух в кухне вдруг стал густым и липким. Отель «Плаза». Сегодня. Час дня.
Я посмотрела на часы. Десять утра.
— Мам? Ты чего такая бледная? — в кухню зашла Саша. Моя младшая, моя семнадцатилетняя бунтарка с копной темно-рыжих волос. Она была в коротких шортах и растянутой футболке, сонная и такая родная. — Опять давление?
Я быстро скомкала чек в кулаке. Ладонь мгновенно стала влажной.
— Нет, Сашенька. Просто... задумалась о меню. Ты завтракала?
— Мам, какой завтрак, я к первой паре опаздываю, — она чмокнула меня в висок и замерла. — У тебя руки ледяные. Точно всё нормально?
— Всё хорошо, детка. Иди, — я выдавила улыбку, которая, должно быть, выглядела как гримаса.
Когда дверь за дочерью закрылась, я разжала кулак. Чек превратился в жалкий комок бумаги, но буквы не исчезли. Изумруды. Отель. Тринадцать ноль-ноль.
В памяти всплыл вчерашний вечер. Алексей вернулся поздно, выглядел уставшим, но каким-то… возбужденным. Он долго стоял под душем, а потом обнял меня, и мне показалось, что от его волос пахнет чем-то посторонним. Не моим парфюмом. Не нашими сладостями.
Я встала и подошла к раковине, выплеснув остывший кофе. Шоколад. Весь наш бизнес был построен на шоколаде. Мы называли его «черным золотом». Я знала о нем всё: как он должен ломаться, как должен таять на языке, оставляя долгое, бархатистое послевкусие. Хороший шоколад никогда не горчит слишком сильно. Если в нем есть излишняя горечь — значит, бобы пережарили. Значит, они испорчены.
Сейчас я чувствовала эту горечь на корне языка. Она поднималась откуда-то изнутри, из самого желудка, заполняя собой всё пространство.
Я поднялась в нашу спальню. Огромная кровать была застелена безупречным бельем из египетского хлопка. На тумбочке Алексея лежал его планшет. Обычно он защищен паролем, но сегодня… сегодня удача была на стороне моей боли. Планшет оказался не заблокирован.
Дрожащими пальцами я открыла историю браузера. Я не знала, что ищу, но рука сама вела меня.
«Заказ цветов: орхидеи ванда». «Бронирование номера люкс». И… сайт ювелирного дома «Эрмитаж».
Я закрыла глаза. Мой муж, мой идеальный Алексей, с которым мы планировали прожить до глубокой старости и умереть в один день, заказывал изумруды и отель в день нашего двойного юбилея. Нет, не в день юбилея — юбилей в субботу. Сегодня четверг. Значит, это «репетиция»? Или это прощальный подарок кому-то?
«Не будь дурой, Ксения», — шепнул внутренний голос. — «Мужчины не дарят прощальные подарки ценой в квартиру».
Я вышла из спальни и зашла в ванную. Включила холодную воду и долго умывалась, пытаясь смыть с лица это оцепенение. В зеркале на меня смотрела ухоженная женщина сорок три года. Тонкие морщинки у глаз, которые раньше казались мне лучиками смеха, теперь выглядели как трещины на пересушенной глазури. Я всегда гордилась своей кожей — светлой, почти фарфоровой, результатом хорошей генетики и спокойной, размеренной жизни. Но сейчас по ней разливалась серая, мертвенная бледность.
Двадцать пять лет!!!
Мы строили это вместе. Каждый кирпич нашего загородного дома, каждый новый филиал «Некрасов и Ко», каждая победа на кондитерских форумах — всё это было общим. Я была «мозгом» и «сердцем» производства, хранительницей тех самых рецептов моего отца, которые мы превратили в золото. Алексей был мотором, щитом, коммерческим гением. Мы казались себе — и всем вокруг — монолитом. Сплавом, который невозможно разделить без того, чтобы не разрушить структуру обоих металлов.
Я вспомнила нашу свадьбу. Жаркий июнь, дешевое шампанское и мое платье, сшитое из тяжелого атласа. Мы были так молоды и так отчаянно влюблены, что не замечали ни бедности, ни отсутствия перспектив. Алексей тогда поклялся мне на развалинах пекарни моих родителей, что я никогда не пожалею о своем выборе.
— Я выстрою для тебя замок, Ксюша, — шептал он, целуя мои ладони, пахнущие мукой и дрожжами. — Ты будешь королевой.
И он выстроил. Но, кажется, забыл уточнить, что в этом замке будут потайные ходы для других женщин.
Я вышла из ванной и подошла к гардеробной. Мои руки больше не дрожали. На их место пришел странный, звенящий холод. Это было похоже на состояние, когда ты готовишь сложный карамельный декор: одно неверное движение, один лишний градус — и всё превратится в липкое, горькое месиво. Сейчас я должна была быть точной.
Я выбрала строгий костюм цвета темного шоколада — мой «боевой наряд» для важных переговоров. Жемчуг на шею. Волосы — в безупречный узел. Я смотрела на свое отражение и не узнавала эту женщину. В её глазах больше не было теплоты. Только расчет.
Если это ошибка, если я сейчас сойду с ума от собственной подозрительности — я готова буду просить прощения на коленях. Но если нет...
Я взяла ключи от своего «Мерседеса» и спустилась в гараж.
До города было тридцать минут езды. Эти тридцать минут стали самыми длинными в моей жизни. Я проезжала мимо знакомых витрин наших кафе. «Семья Некрасовых» — гласили золотые вывески. Это название придумывала я. Я хотела, чтобы каждый клиент чувствовал: здесь не просто продают торты, здесь делятся частью тепла. Какая ирония.
Отель «Плаза» высился в центре города как монумент чужому богатству и пороку. Я припарковалась за углом. Мои ладони сжимали руль так сильно, что костяшки побелели.
Тринадцать ноль-ноль.
Я вошла в холл. Воздух здесь был пропитан дорогими ароматами и приглушенным звоном столового серебра в ресторане при отеле. Я подошла к стойке регистрации, натянув на лицо маску вежливой самоуверенности.
— Добрый день. Мой муж, Алексей Некрасов, забронировал здесь номер, — мой голос прозвучал удивительно ровно. — Он просил меня забрать кое-какие документы, но я забыла номер комнаты. Кажется, четырехсотая?
Девушка за стойкой — молодая, с безупречной улыбкой и холодными глазами — быстро застучала по клавишам.
— Секунду, госпожа Некрасова. Да, Алексей Владимирович... Четыреста второй номер. Но он просил не беспокоить его до вечера. У него важная встреча.
— О, я знаю, — я наклонилась чуть ближе, понизив голос до доверительного шепота. — Деловая встреча. Он просто забыл папку с контрактами, а они нужны к двум часам. Я поднимусь буквально на минуту.
— У вас есть ключ? — спросила она, замешкавшись.
— Ключ у него, но я думаю, он не будет против, если я просто постучу. Мы же... одна семья.
Моя улыбка, должно быть, была очень убедительной. Или имя Некрасовых в этом городе значило слишком много. Девушка кивнула.
Лифт поднимался бесшумно. Сердце колотилось в горле, каждый удар отдавался болью в висках. Четвертый этаж. Мягкий ковролин поглощал звуки моих шагов.
400... 401... 402.
Я остановилась перед дверью. Тишина. В какой-то момент мне захотелось развернуться и бежать. Исчезнуть. Спрятаться в своем кондитерском цеху, окружить себя запахом ванили и сделать вид, что этого дня никогда не было. Просто дождаться субботы, отпраздновать двадцать пять лет «счастья», принять изумруды и продолжать глотать эту ложь, как подгоревшее печенье.
Но рука сама потянулась к ручке. Она была заперта. Конечно.
Я прижалась ухом к холодной поверхности дерева. Изнутри донесся смех. Легкий, грудной, женский смех. А потом — голос моего мужа.
— Тебе очень идет, Ириша. Я же говорил, что они подчеркнут цвет твоих глаз.
— Ох, Леша... Это слишком дорого. Ксения не заметит пропажу такой суммы со счетов?
— Ксения слишком занята своими новыми начинками для макарунс. Она живет в мире розовых облаков и сахарной пудры. Для неё деньги — это просто цифры в таблице, которые я ей показываю. Не бери в голову. Сегодня — наш день.
Мир вокруг меня перестал существовать. Слова Алексея впивались в кожу, как осколки битого стекла. «Мир розовых облаков». «Сахарная пудра». Он говорил о женщине, которая вытащила его из нищеты, которая работала по восемнадцать часов в сутки, чтобы наш бренд стал узнаваемым, пока он налаживал «связи».
Я медленно опустила руку.
В этот момент дверь напротив приоткрылась, оттуда вышла горничная с тележкой. Она посмотрела на меня с недоумением.
— Вам помочь, мадам?
— Нет, — я выпрямилась. Мое лицо превратилось в маску. — Я уже нашла всё, что искала.
Я развернулась и пошла к лифту. Каждое движение стоило мне колоссальных усилий. Но я не могла войти туда. Не сейчас. Не в этом безликом номере отеля. Если я устрою скандал здесь, я проиграю. Я стану «истеричной женой», которую застукали у дверей любовницы.
Алексей всегда говорил, что в бизнесе главное — выдержка. Что нужно дождаться, пока противник раскроется, и только потом наносить удар.
Хорошо, Алеша. Я была отличной ученицей.
Я вышла из отеля на залитую солнцем улицу. Город жил своей жизнью: спешили машины, смеялись студенты, где-то за углом в нашей кондитерской кто-то прямо сейчас покупал торт для семейного торжества.
Я села в машину и достала телефон. Мои пальцы больше не дрожали. Они были холодными и твердыми, как замороженный шоколад.
Я набрала номер Риты.
— Рита? Это Ксения. Мне нужен контакт того человека, о котором ты говорила месяц назад. Ну, того, который занимается «сложными разводами и аудитом». Да. Прямо сейчас.
Я отключила вызов и посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида.
Двадцать пять лет я была Ксенией Некрасовой, душой кондитерского дома и преданной женой.
С этой минуты я снова стала Ксенией Семеновой. Дочерью своих родителей. Женщиной, которой больше нечего терять.
Я включила зажигание. Впереди была подготовка к самому грандиозному юбилею в истории нашего города. И я собиралась сделать так, чтобы этот праздник Алексей не забыл до конца своих дней.
Только это будет не праздник любви. Это будут поминки по его репутации.
Я выехала с парковки, и в горле снова возникла эта горечь. Но теперь я знала, как с ней бороться. Шоколад требует темперирования — нагрева и резкого охлаждения.
Что ж, Алексей. Тебя только что охладили до точки замерзания.
Глава 2 (Алексей)
(от лица Алексея)
Жемчужный шелк идеально лег на воротник сорочки. Я поправил узел галстука, вглядываясь в свое отражение с тем приятным чувством, которое испытывает коллекционер, созерцая редкий, идеально сохранившийся экспонат. В сорок пять я выглядел лучше, чем в двадцать пять. Тогда я был жилистым, вечно голодным псом с горящими глазами и дешевой стрижкой. Сейчас из зеркала на меня смотрел мужчина, чей статус считывался без лишних слов: по четкой линии подбородка, по едва заметной, благородной седине на висках, по уверенному взгляду человека, который привык отдавать приказы.
— В левом ящике комода, Леш. Под шелковыми платками, — донесся из кухни голос Ксении.
Я усмехнулся. Моя жена обладала удивительной способностью помнить местоположение каждой пылинки в этом огромном доме. Иногда это восхищало, иногда — душило. Ксения была как тот самый антикварный комод: надежная, привычная, безумно дорогая сердцу… но совершенно предсказуемая. За четверть века я выучил все её интонации, все её «правильные» завтраки и это вечное, чуть тревожное выражение лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда речь заходила о семейных датах.
Двадцать пять лет. Серебряная свадьба.
Для Ксении это был священный Грааль. Для меня — солидный срок службы, после которого любой механизм требует капитального ремонта. Или полной замены.
Я спустился на кухню, на ходу проверяя уведомления в телефоне. Ксения стояла у острова, замерев в какой-то странной позе, прижимая ладони к мрамору. На мгновение мне показалось, что она слишком бледная, но я тут же отогнал эту мысль. Подготовка к двойному юбилею — нашему и Ромкиному — вымотала бы кого угодно.
— Ты сегодня рано, — она обернулась.
Я привычно коснулся губами её щеки. Она пахла домом: ванилью, хорошим мылом и чем-то неуловимо «вчерашним». Этот запах был моим тылом долгие годы, но в последнее время мне отчаянно хотелось другого — аромата дорогих отелей, опасности и селективного парфюма, который не оставляет шанса на спокойный сон.
Она начала вспоминать про роддом, про букет мимоз и мою порванную куртку. Я слушал, изображая на лице соответствующую моменту ностальгическую улыбку, а сам думал о том, что эта куртка была выброшена двадцать три года назад. Почему женщины так цепляются за ветошь? Почему им важно помнить, какими нищими и жалкими мы были, вместо того чтобы наслаждаться тем, кем мы стали?
Я — Алексей Некрасов. Человек, который превратил её захудалую семейную пекарню в империю, чьи вывески горят по всему городу. И если для этого мне пришлось стать жестким, циничным и завести «личную жизнь» за пределами этого ванильного кокона — что ж, это справедливая цена за успех.
— Я побежал! Целую! — я подхватил пиджак и поспешил к выходу, чувствуя, как внутри нарастает зуд предвкушения.
Сев в салон своего «Рейндж Ровера», я первым делом глубоко вдохнул запах дорогой кожи. Вот он — аромат победы. Никаких дрожжей, никакой сахарной пудры. Чистый бизнес.
Дорога до офиса заняла двадцать минут. Я вел машину уверенно, наслаждаясь тем, как другие водители почтительно принимают вправо, завидев мой номер. В этом городе меня знали. Меня уважали. И никто, решительно никто не догадывался, что за фасадом «идеального семьянина» скрывается человек, который решил, что двадцать пять лет верности — это достаточный взнос за право наконец-то пожить для себя.
Вчерашняя покупка изумрудов до сих пор грела мне карман. Вернее, память о ней. Миллион двести тысяч рублей — сумма, которую Ксения сочла бы безумием, а я счел грамотной инвестицией в свое удовольствие. Изумруды для Ирины. Они были такими же острыми, яркими и холодными, как она сама.
Я зашел в здание кондитерского дома «Некрасов и Ко», кивая охране. Здесь всё было пропитано моим влиянием. Даже тот факт, что в названии стояла моя фамилия, хотя бизнес формально начинался с активов её родителей, был моей маленькой победой. Родители Ксении… Старики были славными, но мягкотелыми. Они пекли булки. Я же строил систему.
— Алексей Владимирович, доброе утро! — моя секретарша, девочка-стажерка, едва не выронила папку, когда я прошел мимо.
— Кофе в кабинет. Двойной эспрессо, — бросил я, не оборачиваясь.
Я вошел в свой кабинет, окна которого выходили на центральную площадь. Здесь не было ванильных занавесок и коллекционного фарфора. Стекло, сталь, дорогая кожа и тишина, нарушаемая только тиканьем напольных часов.
Дверь приоткрылась без стука. Я даже не поднял головы, зная, кто это. Только один человек в этой компании позволял себе такую дерзость. И только один человек знал, что за этой дерзостью стоит нечто большее, чем просто отсутствие манер.
Ирина Вотякова. Наш ведущий маркетолог и, по совместительству, мой главный бухгалтер в тех делах, которые не предназначались для глаз Ксении.
Она прошла к креслу, покачивая бедрами в узкой юбке-карандаше. На ней была шелковая блуза цвета шампанского, расстегнутая на одну пуговицу больше, чем того требовал офисный этикет. Ира была воплощением хищницы: тридцать два года, острый ум, идеальный маникюр и полное отсутствие сантиментов.
— Доброе утро, босс, — она присела на край моего стола, бесцеремонно отодвинув стопку отчетов. — Выглядишь как человек, который совершил очень удачную сделку. Или очень приятную покупку.
Я откинулся на спинку кресла, разглядывая её. Ирина была как глоток ледяного шампанского после теплого домашнего чая. С ней не нужно было вспоминать про мимозы и порванные куртки. С ней я чувствовал себя молодым волком, а не старым псом у камина.
— Покупка была исключительной, Ира. Надеюсь, ты оценишь её по достоинству.
— О, я умею ценить красивые жесты, — она наклонилась вперед, и я почувствовал её парфюм — терпкий, с нотами бергамота и мускуса. — Особенно когда они подкреплены делом. Как там наша «Золотая книга»? Конкуренты из «Гурмэ-Групп» вчера снова обрывали мне телефон. Они очень хотят видеть технологические карты ваших знаменитых тортов у себя в портфеле.
Я помрачнел. Рецепты родителей Ксении были сердцем нашего бизнеса. Ксения хранила их в старой тетради с засаленными страницами, как святыню. Она верила, что в них — душа семьи. Для меня же это были формулы. И если эти формулы могли принести мне капитал, на который я построю новую жизнь после развода — я не собирался колебаться.
— Всё идет по плану. Мы выводим активы на «Ирис». Ксения подпишет документы о реструктуризации в субботу, прямо на банкете. Я сказал ей, что это юридическая формальность для налоговой оптимизации перед юбилеем. Она даже вникать не стала. «Леша, я тебе доверяю», — я передразнил мягкий тон жены, и мы оба рассмеялись.
— Она святая женщина, — в голосе Ирины промелькнула неприкрытая насмешка. — Или просто очень ленивая. Как можно двадцать пять лет не интересоваться, куда уходят деньги со счетов?
— Она не ленивая, Ира. Она… законсервированная. Она осталась там, в девяностых, когда мы только начинали. Она искренне верит, что если она хорошо делает шоколад, то мир вокруг неё будет таким же сладким и предсказуемым.
Я встал и подошел к окну. Внизу суетились люди. Где-то там Ксения, наверное, уже ехала в цех, чтобы в сотый раз проверить консистенцию глазури. Она не понимала, что мир давно изменился. Что в этом мире нельзя просто «печь булки». Нужно жрать других, чтобы не сожрали тебя.
Я планировал оставить ей одну кофейню. Самую первую, ту, что досталась ей от отца. Пусть печет там свои эклеры и вспоминает нашу молодость. Мне не было жаль. Я считал, что полностью оплатил свой долг перед этой семьей. Я поднял этот бизнес из руин. Я дал детям образование, о котором они не могли и мечтать. Ромка учится на архитектора в лучшем вузе, Сашка готовится к загранице…
Стоп. Сашка.
— Что с переводом для Александры? — спросил я, не оборачиваясь. — Ксения спрашивала про счета за обучение.
— Счет в швейцарском колледже еще не оплачен, — Ирина подошла сзади и положила ладони мне на плечи. Её пальцы были прохладными. — Эти деньги ушли на покупку акций для «Ириса». Алексей, пойми, если мы сейчас выведем такую сумму на обучение, у нас не хватит на контрольный пакет при выкупе производственных мощностей. Девочка подождет месяц. Скажешь матери, что возникла техническая заминка с валютным контролем. Она поверит. Она всегда тебе верит.
Я почувствовал легкий укол совести, но он тут же исчез. Сашка — моя любимица, но бизнес требует жертв. В конце концов, я делаю это для нашего общего будущего. Для моего будущего.
— Хорошо, — я обернулся и перехватил запястье Ирины. — Но учти, это должно быть чисто. Ксения не должна ничего заподозрить.
— Ксения видит только то, что хочет видеть, — Ирина высвободила руку и направилась к двери. На пороге она обернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял меня забывать о двадцати пяти годах брака. — Не опаздывай. Отель «Плаза», час дня. И не забудь… я жду не только тебя, но и тот зеленый блеск в бархатной коробочке.
Когда она ушла, в кабинете стало слишком тихо. Я сел за стол и открыл ноутбук. Пароль — дата нашей свадьбы. Я выбрал его много лет назад, и Ксения находила это безумно романтичным. Для меня же это была просто удобная комбинация цифр, которую невозможно забыть.
Я просмотрел файлы. План по банкротству основного юридического лица «Некрасов и Ко» был готов на восемьдесят процентов. К осени компания станет пустышкой. Все реальные мощности, бренды и, главное, рецептура, перейдут к «Ирису». Ксения останется с вывеской и долгами по кредитам, которые я «любезно» помог ей оформить в прошлом году.
Жестоко? Возможно. Но это бизнес. Я не собирался делить то, что создал своим умом, напополам только потому, что когда-то мы вместе ели одну сосиску в общаге. Двадцать пять лет — достаточный срок, чтобы выплатить все дивиденды по той сосиске.
Мой взгляд упал на семейное фото в рамке на углу стола. Мы четверо. Прошлое лето, на яхте. Ксения улыбается, щурясь от солнца, Ромка держит штурвал, Сашка смеется… Мы выглядим как рекламный плакат счастливой жизни.
Я на мгновение задумался: а что, если она узнает? Что, если этот карточный домик рухнет раньше, чем я успею подстелить соломку?
«Ерунда», — одернул я сам себя. Ксения слишком доверчива. Она слишком любит этот наш иллюзорный мир, чтобы разрушить его собственными руками. Она предпочтет не заметить, не услышать, не понять. Женщины её типа до последнего держатся за иллюзию «идеального брака», потому что признать правду для них — значит признать собственное фиаско как женщины.