- -
- 100%
- +
Январское солнце в наших широтах — гость скупой и холодный. Его лучи, пробивающиеся сквозь морозные узоры на окнах сталинки, не грели, а лишь подсвечивали мириады пылинок, танцующих над кроватью. Я открыла глаза и по привычке коснулась ладонью соседней подушки. Пусто. Но простыня еще хранила тепло его тела, а в воздухе застыл едва уловимый аромат его парфюма — терпкий, с нотками сандала и чего-то стального.
Тринадцать лет. Ровно тринадцать лет назад я стояла перед зеркалом в дешевом съемном жилье, поправляя фату, и верила, что вытянула счастливый билет. Сегодня наш «кружевной» юбилей. Странное название для даты, которая у многих ассоциируется с несчастьем. Но для нас с Глебом число тринадцать всегда было личным талисманом.
Я поднялась, накинула тяжелый кашемировый халат и подошла к окну. На подоконнике стоял мой «пациент» — шкатулка карельской березы середины девятнадцатого века. Я провела кончиками пальцев по крышке. Дерево под моими руками всегда оживало. Реставрация — это не просто ремесло, это умение видеть правду под слоями вековой грязи, фальшивого лака и копоти. Если бы я только знала, что мою собственную жизнь тоже пора очистить от наслоений лжи.
Из кухни донесся приглушенный звон посуды и шипение кофемашины. Глеб уже на ногах. Он всегда был образцом дисциплины: в меру строгий, подчеркнуто надежный, мой личный монолит в этом изменчивом мире.
Когда я вошла на кухню, он стоял спиной ко мне, изучая что-то в телефоне. На нем была свежая белая рубашка — я сама гладила её вчера вечером, тщательно разглаживая каждый шов. На столе, в центре нашей старой, но идеально чистой кухни, стояла ваза. Тринадцать черных роз.
Их лепестки казались отлитыми из бархата, глубокого, поглощающего свет цвета. Наша традиция. Тринадцатого числа каждого месяца, вне зависимости от погоды и обстоятельств, Глеб приносил мне эти цветы.
— С добрым утром, родная, — он обернулся, и на его лице расцвела та самая улыбка, в которую я влюбилась тринадцать лет назад. Спокойная, уверенная, собственническая.
Он подошел и обнял меня, прижимая к себе. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах дома.
— Тринадцать лет, Наташ. Ты веришь? — прошептал он мне в волосы. — Целая жизнь. И я бы прожил её снова, день за днем, ничего не меняя.
— Даже те моменты, когда нам не хватало на ремонт стиральной машины? — тихо рассмеялась я, отстраняясь.
— Особенно их. Трудности закаляют металл, — Глеб коснулся моей щеки. — Но сегодня я хочу, чтобы ты забыла об экономии. Я подготовил подарок.
— Глеб, мы же договаривались… — начала было я, вспоминая наш скромный бюджет менеджера страховой компании и мои непостоянные заработки реставратора. — Ольге нужны курсы рисования, да и машина просит техобслуживания.
— Ш-ш-ш, — он приложил палец к моим губам. — Сегодня — только мы. Пойдем в гостиную.
Он взял меня за руку и повел по длинному коридору. Наша квартира была моим личным проектом.Это был певый этаж,поэтому потолки были очень высокими, с лепниной, которую я восстанавливала по кусочкам, дубовый паркет, благородно скрипящий под ногами. Здесь всё пахло воском и историей.
В центре гостиной стояло нечто огромное, накрытое плотной серой тканью. Глеб замер, его глаза блеснули предвкушением.
— Я искал его почти год. Торговался, ждал, пока владелец созреет. Это зеркало из поместья князей Богдановых. Оно ждало тебя, Наташа.
Он резким движением сдернул ткань.
Я ахнула, не в силах сдержать профессиональный восторг. Это было произведение искусства. Массивная рама из темного, почти черного дерева — судя по весу и текстуре, эбен или мореный дуб. Резьба была невероятной сложности: виноградные лозы переплетались с какими-то фантастическими существами, их глазами служили крошечные вставки из обсидиана. Сама рама казалась живой, пульсирующей.
Но как профессионал, я тут же почувствовала холодный расчет в животе.
— Глеб… — я подошла ближе, касаясь кончиками пальцев холодного дерева. — Это зеркало… Оно стоит как половина нашей квартиры. На каких аукционах ты его нашел? Откуда такие деньги?
Муж подошел сзади и положил руки мне на плечи. В отражении я видела нас обоих: я — в домашнем халате, с растрепанными после сна волосами, и он — безупречный, сильный, возвышающийся надо мной.
— Я копил, Наташ. Подработки, премии, удачные сделки. Я хотел, чтобы в наш тринадцатый год ты смотрела в зеркало, которое достойно твоего таланта. Амальгама здесь оригинальная, серебряная. Оно не просто отражает, оно хранит свет.
Я смотрела в глубину стекла. Оно действительно было необычным. Отражение казалось объемнее, глубже, словно комната за моей спиной стала бесконечной. Но в самой раме было что-то… тревожное. Среди изгибов лозы я заметила символы, которые не вписывались в классический декор девятнадцатого века. Какие-то острые углы, знаки, напоминающие алхимические печати.
— Мам? Пап? Вы чего тут? — в комнату зашла Ольга.
Ей только исполнилось двенадцать, и она была в том колючем возрасте, когда любая эмоция родителей вызывала у неё либо скепсис, либо раздражение. Она стояла в дверях, прижимая к груди альбом для рисования. Её короткая стрижка была взъерошена, а на щеке виднелся след от фломастера.
— Посмотри, какой подарок папа сделал, — я позвала её к себе.
Ольга подошла, щурясь от яркого зимнего солнца. Она замерла перед зеркалом, и я увидела, как её лицо внезапно побледнело. Она не стала рассматривать резьбу или восхищаться возрастом вещи. Она просто смотрела в стекло.
— Фу, — она передернула плечами. — Оно… оно злое.
— Оля! — Глеб нахмурился, его голос стал жестче. — Что за фантазии? Это ценная антикварная вещь.
— Оно смотрит на меня, — упрямо повторила дочь, делая шаг назад. — У него внутри как будто глаза. Пап, убери его в другую комнату, пожалуйста. От него холодно.
— Просто оно еще не согрелось с мороза, — я попыталась сгладить углы, подходя к дочери. — Посмотри, какая работа. Это же шедевр.
Ольга ничего не ответила. Она лишь быстро набросала что-то в своем альбоме — я успела заметить контур глаза, окруженного острыми шипами, — и выскочила из комнаты.
Глеб тяжело вздохнул.
— Подростки. У них сейчас всё либо черное, либо белое. Ладно, мне пора. Вечером у нас заказан столик в «Вертинском». Будь готова к семи, хорошо? И… Наташа.
Он взял меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Не пытайся его реставрировать сегодня. Просто привыкни к нему. Иногда вещам нужно время, чтобы принять новых хозяев.
Когда дверь за Глебом закрылась, в квартире воцарилась та особая тишина, которую я обычно любила. Время для работы. Но сегодня тишина казалась другой — вакуумной, плотной, словно зеркало всасывало в себя все звуки дома.
Я не послушалась Глеба. Я не могла. Как врач не может пройти мимо раненого, так и я не могла оставить вещь, покрытую слоем вековой патины и жирной пыли.
Я принесла из мастерской свой чемоданчик. Спирт, уайт-спирит, набор мягких кистей из беличьего ворса, ватные палочки и специальные растворители, рецепты которых я хранила в строжайшем секрете.
Я опустилась на колени перед зеркалом. Работа реставратора — это разговор с прошлым. Ты снимаешь слой за слоем, пробираясь сквозь десятилетия, пока не доходишь до первоначального замысла мастера.
— Ну, посмотрим, что ты скрываешь, — прошептала я, смачивая тампон в растворителе.
Я начала с верхнего правого угла рамы. Темный лак поддавался неохотно. Он был странным — слишком плотным, тягучим, с едва заметным запахом гари и… полыни? Странный выбор для покрытия.
Минуты складывались в часы. Я работала методично, миллиметр за миллиметром освобождая дерево. И чем больше я очищала, тем сильнее становилось моё беспокойство. Под лаком обнаружились не просто узоры. Там были цифры. Тринадцать. Оно повторялось снова и снова, вплетенное в орнамент так искусно, что заметить его можно было только под определенным углом.
Мои руки начали слегка подрагивать. Я взяла увеличительное стекло. В одном из завитков лозы я обнаружила крошечное углубление. Похоже на замочную скважину, но такую маленькую, что ключ должен был быть размером с иголку.
«Я копил на него три года», — вспомнила я слова Глеба.
Я знала наш семейный бюджет до копейки. Мы откладывали на отпуск, на учебу Ольги, на новый холодильник. Свободных денег просто не могло быть. Даже если бы он не обедал все эти три года, он не смог бы купить эту вещь. Значит, он врал? Но зачем? Глеб никогда не врал мне в крупных вещах. Мы были командой.
Внезапно в комнате стало очень тихо. Даже шум машин с проспекта словно выключили. Я замерла, не убирая кисть от дерева. Мое внимание привлекли часы на каминной полке. Секундная стрелка задрожала, сделала рывок назад и… замерла.
13:13.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это просто совпадение. Старые часы, им давно пора в чистку.
Я подняла взгляд на зеркало. Моё отражение смотрело на меня. Лицо мастера — сосредоточенное, с пятнышком сажи на лбу, волосы стянуты в тугой узел. Я улыбнулась своему страху, решив, что пора сделать перерыв и выпить чаю.
Я начала медленно выпрямляться, опираясь рукой о край рамы. И в этот момент это произошло.
Отражение в зеркале не шелохнулось.
Я уже стояла, а женщина в зеркале всё еще сидела на коленях, сжимая в руке кисть. Это длилось всего секунду, может быть, меньше, но мой мозг, привыкший к анализу мельчайших деталей, четко зафиксировал этот «пинг», этот разрыв между реальностью и стеклом.
А потом отражение «догнало» меня. Оно дернулось, как в некачественном видео, и застыло в той же позе, что и я.
Сердце забилось где-то в горле. Я часто задышала, чувствуя, как комната начинает кружиться.
— Оля? — позвала я, и мой голос прозвучал чужо и тонко.
Тишина. Дочь, видимо, ушла к подруге или сидела в наушниках в своей комнате.
Я снова посмотрела в зеркало. И на этот раз я увидела не только себя.
В глубине отраженной гостиной, там, где у нас стоял тяжелый дубовый шкаф, была тень. Высокая, неподвижная фигура мужчины. Он стоял в самом углу, почти сливаясь с мебелью. На нем был длинный черный плащ или пальто, а лицо оставалось скрыто глубоким мраком.
Я резко обернулась.
Никого. Только пустой угол, пылинки в солнечном свете и тиканье… стоп, часы пошли снова.
Я снова посмотрела в зеркало. Фигура исчезла. Но в центре комнаты, прямо на ковре, лежало что-то темное.
Я подошла ближе. Это был лепесток одной из тех черных роз, что стояли на кухне. Он был свежим, влажным, словно его только что сорвали. Но ваза осталась в другой комнате за закрытой дверью.
Я подняла лепесток. Он обжег мои пальцы ледяным холодом. В этот момент зазвонил мой телефон, заставив меня вскрикнуть от неожиданности. На экране высветилось имя: «Глеб».
Я долго смотрела на вибрирующий аппарат, боясь нажать «принять». Лепесток в моей руке начал стремительно чернеть и превращаться в труху, осыпаясь на ковер мелким пеплом.
— Алло? — наконец ответила я.
— Наташа, — голос мужа был необычно мягким, почти вкрадчивым. — Ты ведь не начала его чистить, правда? Я же просил.
Я посмотрела на свои руки, испачканные в растворителе, на чемоданчик с инструментами и на зеркало, которое теперь казалось бездонным провалом в стене.
— Нет, Глеб, — соврала я, и это была первая ложь за наши тринадцать лет. — Я просто смотрю на него. Оно… оно очень красивое.
— Вот и хорошо, — выдохнул он. — Не трогай его. Амальгама очень хрупкая. До вечера, любимая.
Я положила телефон на стол. Мои пальцы все еще чувствовали холод того лепестка. Я снова подошла к зеркалу и коснулась стекла. Оно не было холодным. Оно было теплым. Пульсирующим. Как будто под тонким слоем серебра билось чье-то сердце.
Тринадцать лет я думала, что знаю о своем муже всё. Я думала, что наша жизнь — это открытая книга, отреставрированная моими руками до идеального блеска. Но сегодня я поняла: под этим блеском скрывается нечто такое, что не поддается никакой реставрации.
И это «что-то» только что посмотрело на меня из глубины моего собственного дома.
Я взяла кисть и медленно, почти осознанно нарушая запрет Глеба, провела ею по раме, там, где скрывались знаки. Я еще не знала, что этот жест станет началом моего долгого пути в ад. Но я уже чувствовала: кружево нашей свадьбы начинает рваться, обнажая гнилые нити, которыми Глеб сшивал нашу реальность все эти тринадцать лет.
В этот день я впервые не пошла в душ после работы. Мне казалось, что запах полыни и старого зеркала въелся в мою кожу навсегда. И где-то в глубине дома, в заколоченном подвале, о котором мы никогда не говорили, что-то тяжело вздохнуло в унисон моему собственному сердцу.
Тринадцатый год начался. И дьявол уже ждал меня в нашей постели.
Глава 2( Глеб)
(то же утро от лица Глеба)
Секундная стрелка на кухонных часах не просто двигалась — она отсекала куски моей прошлой, опостылевшей жизни. Тик. Еще один миг фальшивого благополучия. Так. Еще один шаг к финалу. Я стоял спиной к двери, глядя в окно на серую январскую изморозь, и слушал. Слушал, как в спальне просыпается мой «главный ресурс».
Наталья. Моя идеальная, заботливая, бесконечно доверчивая жена. Женщина, которая тринадцать лет служила мне громоотводом, батарейкой и живым щитом.
Я услышал её шаги — легкие, осторожные. Она всегда боялась меня разбудить, если вставала раньше. Наивная. Она даже не догадывалась, что я не сплю уже три часа, вычисляя в уме коэффициенты ликвидности своих скрытых активов и прислушиваясь к тому, как внутри меня медленно поворачивается тяжелый засов. Срок контракта истекал сегодня.
Я почувствовал её взгляд на своей спине. Она замерла в дверях, наверняка любуясь моим силуэтом в лучах скупого зимнего солнца. Я знал, что она видит: надежного мужа, опору, мужчину, который за тринадцать лет не дал ни одного повода для сомнений. Я медленно обернулся, натягивая на лицо привычную маску — ту самую «улыбку номер тридцать четыре», теплую и немного усталую.
— С добрым утром, родная.
Слова соскользнули с языка легко, как смазанные маслом детали затвора. Внутри меня не дрогнул ни один нерв. За тринадцать лет я научился реставрировать свои эмоции не хуже, чем она восстанавливает свои пыльные деревяшки.
Я подошел к ней, вдохнул запах её волос — этот вечный аромат воска, спирта и какой-то домашней приторности. Раньше он казался мне уютным. Теперь — вызывал легкое подташнивание. Ресурс выработан. Амортизация достигла ста процентов. Наталья была прекрасным инструментом для достижения цели, но инструменты нужно менять, когда они начинают тупиться.
— Тринадцать лет, Наташ. Ты веришь? — прошептал я, чувствуя, как она тает в моих руках.
Она верила. Она всегда верила. В этом была её главная слабость и моё главное преимущество.
Я коснулся лепестков черных роз. Тринадцать штук. Она думала, что это романтика, наш личный код любви. На самом деле — это был мой счетчик. Каждая роза символизировала год, который я «законсервировал». В эзотерике черная роза — символ смерти и возрождения. Сегодня старая Наталья должна умереть в моем мире, чтобы я мог наконец возродиться в своем истинном обличии.
Когда мы вошли в гостиную, я кожей почувствовал её нарастающее волнение. Зеркало. Мой главный подарок. Мой троянский конь.
Я сдернул ткань. Наталья ахнула. Я видел, как её профессиональный взгляд жадно впивается в резьбу, как она оценивает возраст дерева и качество амальгамы. Она была хорошим мастером, этого не отнимешь. Но она была слишком зациклена на внешней оболочке вещей, чтобы увидеть то, что скрыто под слоями лака.
Это зеркало стоило мне огромных усилий. Не денег — деньги для меня давно перестали быть проблемой, хотя Наталье я продолжал скармливать легенды о «кредитах» и «премиях менеджера». Мне пришлось найти именно эту вещь. Зеркало Богдановых. Вещь с тяжелым прошлым, способная искажать не только свет, но и восприятие реальности.
— Я копил на него три года, Наташ, — сказал я, и мой голос звучал так искренне, что я сам почти поверил.
На самом деле я купил его на закрытом аукционе в Лондоне полгода назад. Три года копить? Смешно. За эти три года я увеличил свой капитал вчетверо, пока она радовалась новым занавескам в нашей «скромной» сталинке. Эта квартира была моей камерой обскура, моим убежищем от мира больших хищников, где я сам был самым крупным зверем. Но камера стала тесной.
Появление Ольги внесло в мой план долю дискомфорта. Дочь. Моё продолжение, которое я так и не научился любить. В ней было слишком много от матери — эта избыточная чувствительность, это умение видеть то, что не положено. Когда она сказала, что зеркало «злое», я едва сдержал раздражение. Дети и животные первыми чувствуют системный сбой.
— Оля! — я придал голосу строгость. — Что за фантазии?
Я смотрел на дочь и видел досадную помеху. Она была частью «пакета услуг», который я приобрел вместе с Натальей тринадцать лет назад. Но срок аренды подходил к концу. Ольгу я планировал забрать с собой — не из любви, а как ценный биологический актив, который можно правильно воспитать под свои задачи. Но сначала нужно было изолировать её от материнского влияния.
— Мне пора, — я поцеловал Наталью в лоб. Кожа была сухой и теплой.
Я уходил, зная, что за моей спиной начинается необратимый процесс. Зеркало уже начало свою работу. Я чувствовал это по тому, как изменился воздух в комнате — он стал плотным, наэлектризованным.
Спускаясь по лестнице нашей сталинки, я чувствовал, как с с меня осыпается шелуха «Глеба-менеджера». Я вышел во двор, сел в наш подержанный корейский внедорожник — еще одна деталь маскировки — и выехал со двора.
Через три квартала я свернул в неприметный гаражный кооператив. Здесь, за железными воротами бокса номер восемь, заканчивалась сказка и начиналась реальность.
Я заглушил мотор и на несколько минут остался сидеть в тишине. Из бардачка я достал другой телефон — тонкий, черный, без опознавательных знаков. На нем было всего три номера. Я проверил уведомления. Карина прислала сообщение: «Жду тебя в пентхаусе. Шампанское уже остыло, а я — нет».
Я усмехнулся. Карина была полной противоположностью Натальи. В ней не было никакой «реставрации», только чистый, холодный блеск современных технологий. Она знала, кто я на самом деле, и это делало её безопасной. С ней не нужно было играть в «счастливую семью».
Я вышел из машины и подошел к зеркалу на стене гаража. Снял дешевые часы, подарок Натальи на десятилетие свадьбы, и равнодушно бросил их в коробку с ветошью. На запястье лег тяжелый золотой «Patek Philippe». Затем я сменил куртку из масс-маркета на кашемировое пальто, которое стоило больше, чем вся мебель в нашей квартире.
В углу гаража под чехлом спал мой настоящий зверь — темно-синий Bentley. Я коснулся капота, чувствуя холод металла. Вот это — моё. А не пыльные шкатулки и разговоры о ремонте кухни.
Выезжая на проспект под своим истинным именем, я набрал номер помощника.
— Вадим, — мой голос стал ниже, в нем прорезался металл, которого никогда не слышала Наталья. — Подготовь документы по ЖК «Солнцестояние». Вечером я подпишу передачу прав. И узнай, как там наш адвокат Богданов. Мне нужно, чтобы к завтрашнему утру история болезни моей жены была безупречной. Да, та самая клиника. Депрессия, галлюцинации, нестабильное состояние. Понял? Работай.
Я нажал отбой. Всё шло по графику.
Около полудня я почувствовал странное покалывание в затылке. Связь. Я установил в раму зеркала не только систему прослушки, но и кое-что более тонкое — датчики вибрации и тепла. Я знал, что Наталья не выдержит. Она была одержима своей работой.
Я припарковался у обочины и открыл приложение в телефоне. Так и есть. Датчики зафиксировали прикосновение инструментов к дереву. Она начала чистить раму. Она начала вскрывать то, что должно было оставаться скрытым до вечера.
Гнев вспыхнул во мне мгновенно, но я подавил его. Это была холодная ярость профессионала. Она опережала события. Она лезла туда, куда не следовало, рискуя нарушить тонкую настройку её будущего «безумия».
Я набрал её номер.
— Наташа, — я заставил свой голос звучать максимально мягко, вкрадчиво, так, как говорят с душевнобольными или маленькими детьми. — Ты ведь не начала его чистить, правда? Я же просил.
Я слушал её дыхание на том конце провода. Она колебалась. Она лгала мне. Впервые за тринадцать лет моя верная собачонка попыталась скрыть от меня правду. Это было забавно. Она думала, что у неё есть секреты.
— Нет, Глеб, — сказала она. — Я просто смотрю на него. Оно… оно очень красивое.
Я закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Ложь — это первый шаг к разрушению личности. Она сама начала строить стену между нами, даже не понимая, что эта стена станет её надгробием.
— Вот и хорошо, — выдохнул я. — Не трогай его. До вечера, любимая.
Я отключил вызов и посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. На меня смотрел человек, который успешно провернул самую масштабную сделку в своей жизни. Тринадцать лет инвестиций в образ «хорошего парня» окупились стократно. Сегодня я заберу всё: её наследство, её веру в людей, её дочь. А ей оставлю только отражение в зеркале, которое будет шептать ей о том, что она сошла с ума.
Я подъехал к офисному центру «Плаза». Стеклянная башня отражала серое небо, превращая его в футуристический пейзаж. Здесь меня ждали дела, которые приносили миллионы. Здесь я был богом.
Поднимаясь в скоростном лифте на сороковой этаж, я посмотрел на часы. 13:13.
Символично.
В этот момент где-то там, в нашей старой квартире, Наталья наверняка увидела первую тень в зеркале. Я представил её лицо — испуганное, растерянное. Как она будет метаться по комнатам, пытаясь найти логическое объяснение тому, что не поддается логике. Как она будет сомневаться в собственном зрении. Это было высшее наслаждение — ломать человека так тонко, что он сам помогает тебе в этом процессе.
В приемной меня встретил Вадим. Он выглядел обеспокоенным.
— Глеб Николаевич, тут Карина Викторовна… Она настаивает на встрече до вашего ужина. Говорит, возникли вопросы по документам ЖК.
— Карина слишком нетерпелива, — я прошел в свой кабинет, пахнущий дорогой кожей и успехом. — Скажи ей, пусть ждет в пентхаусе. У меня сегодня важный вечер. Конец одной эпохи и начало другой.
Я сел в кресло, повернувшись к окну. Весь город лежал у моих ног, присыпанный январской пылью. Где-то там, в лабиринте улиц, Наталья реставрировала свою очередную шкатулку, не зная, что я уже занес над ней молот.
Тринадцать лет я спал с ней в одной постели, делил хлеб, слушал её рассказы о «душе дерева». Я знал каждую её родинку, каждую интонацию. И всё это время я ждал этого дня.
Я достал из ящика стола маленький золотой ключик. Он был точной копией того, что скрывался в раме зеркала. Оригинал был у меня. То, что она найдет — всего лишь имитация, ловушка для её любопытства.
— Сегодня, Наташа, — прошептал я, глядя на панораму города. — Сегодня ты поймешь, что всё это время ты жила не с мужем. Ты жила с дьяволом, который просто умело притворялся человеком. И самое прекрасное — ты сама впустила меня в свою жизнь.
Я нажал кнопку на селекторе.
— Вадим, закажи столик в «Вертинском» на семь вечера. И пусть проверят, чтобы в букете, который доставят в ресторан, было именно тринадцать черных роз. Ни больше, ни меньше. Это важно для завершения цикла.
Я откинулся на спинку кресла. Впереди был длинный день. День, когда я окончательно перестану быть Глебом Даниловым, менеджером из страха, и стану тем, кем был рожден.
А Наталья… Наталья просто останется в зеркале. Как старая патина, которую я наконец-то решил смыть.
Глава 3
Запах спирта и растворителя обычно действовал на меня как валерьянка на кошку — успокаивал, приводил мысли в порядок, раскладывал хаос по полочкам. Но не сегодня. Сегодня едкая химия казалась ядовитым туманом, который не очищал дерево, а выедал мои воспоминания.
Я набросила на зеркало старую фланелевую простыню. Ткань осела на тяжелую раму неопрятным серым саваном. Глеб просил не трогать подарок, и теперь, когда его голос в трубке затих, я чувствовала себя преступницей, которую застали на месте преступления. Но разве преступление — хотеть увидеть правду под слоем вековой грязи?
В гостиной стало невыносимо душно. Я подошла к окну и прижала лоб к ледяному стеклу. Там, за окном, январь укрывал город грязным снегом, а здесь, внутри моего «идеального» дома, я впервые за тринадцать лет почувствовала себя чужой. Отражение, которое «опоздало». Тень в углу. Часы, застывшие на чертовой дюжине.
— Просто усталость, Наташа, — прошептала я своему мутному отражению в оконном стекле. — Реставраторская близорукость. Слишком много мелких деталей, слишком мало свежего воздуха.