Исцеление

© Андилевко И. Г., 2026

© Издание, оформление. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик», 2026

1

Если вы думаете, что в вашей жизни все плохо, то просто не были на моем месте. Именно так я начну свою лекцию, хотя уверена, что некоторые меня раскритикуют, ведь встречаются гораздо более сложные случаи. Однако, думаю, не среди лучших студентов со всего мира, перед которыми мне выпала честь выступать сегодня. – Профессор посмотрела на битком заполненный конференц-зал Кембриджского университета и улыбнулась.

Доктор психологических наук, профессор Кира Дмитриевна была среднего роста, с большими карими глазами, обрамленными мелкими морщинками, и открытой улыбкой. Ее вряд ли можно было назвать красавицей в классическом понимании этого слова, но было в ее внешности нечто, что притягивало взор и не оставляло равнодушным. В свои шестьдесят с лишним лет она была моложавой и любила элегантно одеваться – каждый элемент ее гардероба добавлял необходимый штрих, создавая единый утонченный образ. Единственное, что выдавало ее возраст, – длинные седые волосы, которые она обычно носила распущенными или убирала в высокий пучок, оставляя несколько прядей у лица.

– Начав писать свою первую книгу, – продолжила профессор, – я сильно сомневалась, что это кому-нибудь нужно. Но, снова и снова вспоминая весь пройденный путь, убеждалась, что эта книга важна не столько для меня, сколько для других, потому что она – маячок, ориентир для тех, кому так же тяжело в жизни. Ее главный посыл – «Все можно изменить, стоит только захотеть». Ну, а девиз сегодняшней лекции – «Долой прекрасных лебедей и гадких утят!». Почему так? Потому что я всегда считала себя гадким утенком и только после тридцати осознала, что нет никаких гадких утят и прекрасных лебедей – есть те, кем мы себя считаем, и это никак не связано с внешними данными. Не обладая эффектной внешностью и дрожа, как осиновый лист на ветру, всякий раз, когда ко мне обращались, могла ли я надеяться на успех в жизни? А главное – хотела ли? Нет! Моим страстным желанием было одно: оставаться незаметной, слиться со средой, и так дожить свой век.

Студенты замерли, не смея шелохнуться, и безотрывно смотрели на профессора.

– «В семье не без урода», – как-то услышала я и приняла эти слова всерьез. «Почему?» – спросите вы. Все просто: полноватая, кривые зубы, круглое лицо, редкие светлые волосы – неприметная серая мышка… Продолжать?

Вопрос был риторическим, но студенты – все как один – закивали, завороженно ловя каждое слово именитого профессора. В первом ряду хрупкая, как фарфоровая кукла, студентка с идеальным маникюром нервно сжала ручку. Кира знала этот жест – так цепляются за якорь, когда слышат слишком личное – о том, где болит.

– Вы и представить себе не можете, как я ненавидела свое круглое лицо. Всякий раз, выходя на улицу в непогоду, я шла, вжимая голову поглубже в плечи, а руками удерживала пряди волос у лица: нечего прохожим глазеть на мой «шарик» – так я называла свое лицо про себя.

Один из сидящих во втором ряду сдержанно хихикнул. Соседка тут же толкнула его локтем, уголки ее губ предательски дрожали. Два студента с задних парт переглянулись – один даже прикрыл рот рукой.

Профессор как ни в чем не бывало продолжила:

– Шапку я принципиально не носила: она предательски прилизывала и без того редкие три волосинки, а когда я ее снимала, наэлектризованные волосы выглядели словно антенны – жалкое зрелище! – Профессор брезгливо фыркнула.

Тут молодой человек со второго ряда рассмеялся в голос, представляя эти самые антенны, за что получил шуточный подзатыльник от соседки.

– Как говорил о нашей семье мой папа, «мы люди честные и гордые». Из этого высказывания я вынесла свое первое убеждение: «Лучше быть бедным, но гордым и сохранить свою честь». Поэтому, начиная с шести лет, я познала все тяготы довольно-таки бедного существования. Но признаться самой себе и уж тем более подружкам в бедности для меня было равносильно смерти – невыносимо стыдно. Тогда я научилась держать все в себе и ничем не выдавать свои эмоции. Я была убеждена, что быть бедным стыдно; рассказывать кому-то о своих горестях – хуже смерти; все нужно держать в себе.

Помню как моя мама крутилась на кухне с утра до ночи, готовя что-то из «ничего»: пирожки с капустой, картошкой, постные коврижки… Стандартным завтраком перед школой был батон с вареньем, а в первые несколько дней после папиной зарплаты к ним добавлялось масло – это был маленький праздник живота. Любимым днем недели было воскресенье, когда мы по семейной традиции лепили, а затем ели пельмени. Сочная мясная начинка, жирная сметана – рай для детей и взрослых постсоветского периода! В такие дни я всегда наедалась впрок… Это, конечно, невозможно, но я так сильно любила пельмени, что ела, пока живот не начинал болеть, и даже тогда внутренний голос шептал: «Может, еще немного? Хоть одну штучку!» Но больше просто не лезло… Сейчас я могу позволить себе любую дорогую еду: устрицы, фуа-гра, трюфели, – но ничто не пахнет так, как те воскресные пельмени: безопасностью и сытостью. Наверное, тогда и появился мой внутренний «монстрик» – вечно голодная часть, которая хочет есть, даже когда я сыта. Борьба с лишними килограммами стала для меня проблемой, которая окончательно разрешилась лишь к сорока годам.

Моя любовь к учебе проявилась еще в начальной школе: я не была отличницей и грустила от того, что мой почерк никогда не ставили в пример другим, но обожала читать и мечтать. Читая, я попадала в миры, где могла быть кем угодно, только не собой, и мечтала, что однажды придумаю такой мир сама… Средняя школа далась эмоционально тяжелее: много новых учителей, ощущение брошенности и растерянности, все больший стыд от нашей бедности. В то время, как подружки из более обеспеченных семей меняли наряды каждый день, у меня было две кофточки, джинсы и юбка. Надо ли говорить, что качество этих вещей оставляло желать лучшего? Их приходилось штопать, а кофточки так быстро покрывались катышками, что после пары стирок носить их было неприлично. Но выбора не было…

Студентка с идеальным маникюром – та самая, что сжимала ручку, – вдруг провела большим пальцем по манжете своего дорогого свитера, будто проверяя, нет ли там катышков. Ее соседка невольно отодвинула в сторону сумку с логотипом Louis Vuitton.

– Это сейчас мы все знаем, что выбор есть всегда. Вы помните об этом? – Профессор посмотрела на студентов, и они начали кивать. – А тогда маленькой девочке казалось, что выбора не существует – полная безнадега.

Студент на заднем ряду так тяжело и громко вздохнул, что вся аудитория повернулась к нему.

– Все в порядке? – Получив одобрительный кивок, она продолжила: – Уроки, которые я искренне любила, – русский язык и литература. Это была моя стихия: я лучше всех писала сочинения! Созданные в моем воображении миры и то, как я их преподносила, завораживали и держали внимание одноклассников до последнего сказанного мной слова. Но потом что-то во мне сломалось, и я стала заикаться каждый раз, когда выходила к доске…

Представьте себе девочку, стоящую перед аудиторией и отчаянно пытающуюся выдавить хоть слово из выученного наизусть стихотворения. «Давай, Кира, давай, ты можешь! Ты сотню раз репетировала дома и рассказывала без сучка и задоринки. Давай!» – подбадривала себя я. «З-з-заря, з-з-зарница, з-з-зорюшка или з-з-зорька…» Хохот одноклассников отрезвляет лучше ледяного душа. Кто-то открыто смеется в лицо, наплевав на твои чувства. Кто-то тихонько прыскает от смеха в кулак. Кто-то поворачивается к соседу сзади, тихонько перешептывается с ним и ехидно улыбается. И только твои верные подружки молчат. Они не смеются, нет – стыдливо отводят глаза. Порой швыряют в мальчишек скомканные листы бумаги и шипят: «Заткнись, придурок!» Но тебе от этого не легче. Дикая боль пронизывает все твое естество. Стыд жжет изнутри и окрашивает щеки в алый цвет. Пот течет градом. Ты силишься дальше рассказать стих, но замолкаешь на середине и невнятно мямлишь: «Я еще доучу и отвечу позднее». И повержено, еле переставляя ноги, плетешься за свою парту, чтобы рухнуть на стул и сделать вид, что все в порядке. Руками хватаешься за учебник и сжимаешь его до побеления костяшек. Губы трясутся, хочется зарыдать, но ты не переживешь еще большего позора и, собрав силы в кулак, стискиваешь зубы – только желваки ходят по щекам…

Девушка с розовыми волосами и чрезмерно раздутыми гиалуронкой губами, сидящая во втором ряду, непроизвольно согнулась, будто физически ощущая этот стыд. Парень рядом с ней бессознательно сжал кулаки – его пальцы повторили тот самый жест, который только что описала Кира. А в углу зала тоненькая блондинка с огромными глазами вдруг вытащила блокнот и что-то яростно зарисовала – может быть, себя в похожей ситуации.

– Ты хочешь бежать без оглядки, рыдать и молить Господа о пощаде, об избавлении от этих мук. Лучше умереть, чем чувствовать весь этот стыд, агонию и пустоту… На перемене ты делаешь вид, что ничего не произошло, и даже пытаешься шутить… И только придя домой, спрятавшись в своей комнате и надев наушники с любимой музыкой на полную мощность, можешь позволить себе заплакать: тихо, беззвучно, чтобы мама не услышала и не начала выпытывать, что случилось. Я мечтала стать невидимкой, как в сказке: когда можно надеть мантию и спастись от назойливых глаз, сбежать от всех, скрыться и никогда не возвращаться туда, где больно.

Студенты не смели дышать, буквально впитывая каждое слово знаменитого профессора, которая участвовала в самых крупных конференциях мира по психологии и ежегодно давала сотню мастер-классов для широкой аудитории.

Голос Киры стал тише, будто слова застряли в горле. Она на секунду прикрыла глаза, прежде чем продолжить.

– Я много думала о том, что когда-нибудь накажу всех своих обидчиков, а еще докажу всем, что чего-то стою. Иногда я мечтала пойти на карате, чтобы мастерски разделаться с теми, кто надо мной смеялся, – эдакая супердевушка в белом кимоно с черным поясом. Иногда плакала и мечтала о любви: не юношеской, а человеческой – о доброте, принятии, хотя и не знала тогда этого слова, но чувствовала, что даже меня – заикающуюся, робкую девочку – можно любить. Иногда я страстно желала умереть, чтобы не соприкасаться с этим позором, чтобы у меня так сильно не жгло в груди… Иногда мне казалось, что это лишь сон и стоит очнуться, как все пройдет. Снова и снова я просыпалась в надежде на чудесное исцеление, но… сказки в жизни не бывает, если только мы сами себе ее не создадим. Каждую ночь перед сном, лежа в кровати, я смотрела на яркую звезду на небе и представляла, что она моя фея-крестная и стоит только попросить ее о самом сокровенном, как она непременно исполнит мое желание.

Девушка с первой парты тяжело вздохнула.

– Меня терзал вопрос: «Почему это все со мной происходит?» Я жалела себя, была готова биться головой о стену, лишь бы не чувствовать агонию загнанного зверя, которая стала моим постоянным спутником. Сотни раз я представляла, как выйду к доске и свободно выскажу свое мнение. Но каждый раз, когда наступал мой черед, внутри, не оставляя ни единого шанса на ответ, поднималась волна непреодолимого страха и я снова говорила учителю, что отвечу позднее, не в силах справиться с внутренним волнением.

На последних словах голос профессора стал тише – она словно перенеслась в те мгновения внутренней пытки снова. После непродолжительной паузы она продолжила:

– С тех пор я старалась быть максимально незаметной: даже не серой мышкой в дешевой одежде, а неприметной мебелью, которая сливается с фоном. Я жила в постоянном напряжении, выдыхала, только когда приходила домой и погружалась в мир музыки. «Бегство!» – скажете вы и будете правы! Тогда я уверовала, что мир жесток и несправедлив, что в нем выживает сильнейший. И уже тогда я приняла внутреннее решение «мочить врагов» первой, чтобы не успели сделать больно мне. Я максимально отстранилась и закрылась от людей, я относилась ко всем настороженно, то и дело ожидая подвоха. Сарказм стал моим вторым именем.

Она обвела взглядом зал, видя на лицах отражение своей давней боли.

– И знаете, я не уникальна – эти механизмы знакомы многим. Давайте же теперь разберем, как формируются внутренние страхи и убеждения, – обратилась Кира к студентам, – какие блоки, страхи, убеждения вы нашли в моем рассказе?

Почти все студенты подняли руки, желая ответить. Профессор подошла к доске, записала ключевые слова и продолжила лекцию, завершившуюся бурными аплодисментами.

Кира Дмитриевна тепло попрощалась со студентами и стала собирать вещи. Она аккуратно сложила конспекты, бережно касаясь страниц, на которых были записаны те самые слова, что когда-то не могли прорваться сквозь заикание.

2

Уже за дверью аудитории ее догнал тот самый вздыхавший студент с заднего ряда.

– Профессор, профессор! – окликнул он. – Это правда, что вы уходите на… – Студент запнулся. – На пенсию?

– Ну, «на пенсию» – это громко сказано! – засмеялась Кира. – Я беру бессрочный отпуск: хочу отвлечься от преподавания и закончить свою книгу. Издатель ждет и уже организовал турне для ее презентации.

– А как же мы? Вы же знаете, ваши лекции – это то, ради чего я и многие другие поступали в этот университет.

– Да, знаю и очень это ценю. Но я делаю то, что чувствую правильным в настоящий момент. Сейчас мне нужна пауза. – И она быстрым шагом направилась к выходу.

– Профессор, постойте! Позвольте с вами поговорить!

– Я слушаю вас, Колин. Так вас, кажется, зовут?

Студент удивленно кивнул и продолжил:

– Не тут. Точнее, можно и тут… Мне нужно десять минут вашего драгоценного времени.

На долю секунды Кира опешила: давно ее вот так «в лоб» не останавливали студенты, прося уделить время личной беседе. Каждый час в ее плотном графике был расписан так, как ей удобно, и при этом максимально продуктивно. Свободного времени просто не было. Но в том его вздохе на лекции, во взгляде сейчас она разглядела нечто особенное, и ее профессиональное чутье подсказывало: за этим стоит что-то важное, и ей стоит обратить на него внимание. Интуиция никогда не подводила Киру.

– Прямо сейчас меня ждут на кафедре и времени нет ни минуты. Но мне интересно, о чем пойдет речь. И я люблю настойчивых студентов – сама такой была. – Профессор улыбнулась своей улыбкой, которую иногда сравнивали с улыбкой Моны Лизы. – Тем более я помню ваше выступление на семинаре: вы активно защищали бихевиористов. Предупреждая ваш вопрос, скажу: тогда я и запомнила ваше имя.

Колин посмотрел на профессора с благоговением: Кира Дмитриевна была живой легендой, лучшие студенты из всех вузов мира стремились попасть на ее прощальные лекции, а она запомнила его имя!

Профессор продолжила:

– Я освобожусь через двадцать минут. У меня будет час перед следующей встречей, и я хочу прогуляться по парку. Если хотите, присоединяйтесь. Расскажете, что там у вас.

– Ура! Я только предупрежу преподавателя, что не приду на следующую пару, и догоню вас на улице.

Кира посмотрела ему вслед и усмехнулась, вспоминая себя в золотую пору студенчества.

Закончив с делами на кафедре, она медленно шла по улице, вдыхая аромат ранней осени. Сухие листья хрустели под ногами, как сотни исписанных после психологических процессов страниц, которые она без сожаления сжигала, не оставляя и следа о былой боли.

«Прислушайтесь к осени: она пахнет лопнувшими каштанами, сухой листвой и легкой грустью по ушедшему лету. А еще это запах приближающихся холодов и одновременно ожидание чуда».

Голос Колина прервал поток ее размышлений:

– Профессор, вот вы где! Еще раз благодарю, что позволили с вами поговорить.

Кира кивнула.

– Ну, я слушаю. Представить себе не могу, что заставило вас пойти со мной на прогулку.

– Я прошу вас помочь мне как психолог, как наставник, как человек, который меня вдохновляет.

– Ух ты! Вот это неожиданно! – удивилась профессор. Я не раз говорила, что уже много лет не беру никого в терапию.

– Знаю, да и цена будет для меня высока.

– Тогда чего же вы хотите? – спросила профессор.

– Понимаете, слушая вас во время лекции, я буквально видел в описываемых вами событиях себя: бедная семья, поношенная одежда, чувство собственной ничтожности и бессилия… А еще – решимость во что бы то ни стало добиться успеха.

Речь Колина была быстрой, порывистой. Он много жестикулировал и, казалось, старался поскорее выпалить все, что наболело.

– Ведь я мог запросто скатиться в пропасть, как многие мои приятели: от безысходности и незнания, как жить иначе, они пустились во все тяжкие, и сейчас одни сидят в тюрьме за хулиганство или разбой, другие спиваются… В общем, печальное зрелище. Я же выбрал учиться: днями и ночами читал, зубрил, чтобы поступить, и вот я здесь. – Колин обреченно развел руки в стороны. – Но самое страшное в том, что, даже учась в одном из лучших университетов мира, я не чувствую себя счастливым. Не чувствую, что помог себе. И я запутался… – Он на секунду замолчал, нервно сглатывая ком в горле, а потом с новым энтузиазмом продолжил: – Поэтому я прошу вас помочь. Я знаю, что вы ни с кем не работаете лично, но позвольте мне беседовать с вами. Возможно, это поможет мне понять, чего я хочу на самом деле.

Кира просканировала Колина глазами. Он буквально почувствовал, что она видит его насквозь. Это не было неприятно, но немного странно и… тепло.

– О, это бесспорно поможет. Только я не работаю лично уже давно, а весь свой опыт открыто изложила в книгах. Что нового вы хотите узнать? Думаете, я храню тайные знания для тех, с кем работаю лично? Или у меня есть волшебная таблетка, которая может вмиг решить любую проблему? – засмеялась профессор. Несмотря на возраст, это был задорный смех юной девушки.

Этот контраст удивил Колина еще в их первую встречу: мудрость и глубина ее взгляда удивительным образом сочетались с юношеским задором. А сила ее влияния… Сложно описать, но все без исключения студенты слушали ее, раскрыв рты и бережно записывая каждое слово. Ее лекции расхватывали на цитаты, ее книги становились настольными и вдохновляли на изменения.

– Я хочу найти себя. И еще мне кажется, что я мечтаю быть художником, – еле слышно произнес Колин и продолжил с прежним запалом: – Я поступил на психологический факультет в надежде помочь самому себе, найти ключ от боли… А потом помогать другим справляться с их проблемами. Но как я помогу кому-то еще, если не могу вытянуть сам себя? Я учусь, стараюсь, зубрю все лекции и часами просиживаю за учебными проектами, но руки так и тянутся за кисточкой и красками, а на лекциях – за карандашом, чтобы рисовать, рисовать, рисовать…

– Так что же вам мешает писать картины, если вас так тянет?

– Ничего, наверное. Но в голове крепко засело убеждение, что я тварь дрожащая и ничего нового показать миру не могу. Где я – просто Колин – и великие мастера живописи? Помните, как у Достоевского?

– Безусловно, – кивнула профессор, и перед глазами всплыл образ того самого кабинета психолога с потертым кожаным диваном, на котором тридцать лет назад она сама говорила, что тварь дрожащая и права не имеет не только писать, но и говорить.

Воспоминания былой давности накатили с новой силой. Но если раньше они вызывали боль, то сейчас – легкую улыбку.

Сколько таких колинов она видела за тридцать лет? Поначалу ее сердце сжималось от боли, и она исполняла роль спасателя: мечтала спасти всех и каждого. Потом поняла, что точечная индивидуальная работа, конечно, дает самые яркие результаты, но может помочь ничтожно малому количеству людей. А она хотела масштаба, поэтому писала поистине терапевтические книги, проводила мастер-классы и преподавала. А еще приняла, что не все готовы расставаться со своей болью. Приняла выбор человека идти в исцеление или оставаться там, где болит.

– Ваша история, безусловно, интересна, – ответила Кира, – но я действительно не понимаю, зачем вам я. У вас есть мои книги, впереди еще три лекции в университете… В конце концов, вы можете найти психолога и проработать свои убеждения с ним. А я совсем скоро отправляюсь в турне с презентацией моей книги…

– Профессор, пожалуйста, не отказывайте мне сразу! Я прошу вас подумать.

– Хорошо. Подумать обещаю. – Кира посмотрела Колину в глаза и уловила в его взгляде искру надежды и воодушевления. – А теперь мне пора на встречу, а вам – на занятия.

Колин кивнул и, пятясь, чуть не упал в кусты.

Кира рассмеялась:

– Осторожнее! Художнику с костылями будет непросто писать свои шедевры.

Он покраснел, но впервые за разговор засмеялся – нервно и с облегчением.

Попрощавшись с Колином, Кира попросила личного водителя отвезти ее в издательство, а потом сразу домой. Ей не терпелось поскорее остаться одной, закончить работу над книгой и обдумать предстоящий тяжелый разговор с мужем.

3

Решив все свои дела в издательстве, Кира выдохнула. Она включила легкую музыку, заварила себе чай и села за письменный стол в кабинете – хотела как можно скорее внести последние правки в заключительную главу книги и освободиться. Так не было еще ни с одной рукописью – на этот раз она исправляла финал уже три раза. Ей все время казалось, что книга должна закончиться иначе.

Перед ней лежал чистый лист бумаги, справа от него – чернильница с пером; чуть поодаль стояла свеча. Кира чиркнула спичкой по коробку, зажгла свечу, машинально обмакнула в чернила перо и поднесла к листу бумаги. Большая капля упала на лист, разлившись противной кляксой, но Кира этого не замечала: мыслями она унеслась прочь – в то самое кафе, где несколько дней назад увидела своего мужа в компании молодой девушки. Они так проникновенно смотрели друг другу в глаза и весело смеялись, что она все поняла: ее муж завел любовницу. В тот момент ее словно парализовало: она замерла, не смея шелохнуться и поверить своим глазам. Мир рухнул, все внутри оборвалось: боль и пустота поселились там, где раньше были любовь и нежность.

Она не спрашивала себя, за что и почему, знала лишь одно: сначала нужно помочь себе вернуть спокойное состояние и лишь потом думать, как действовать дальше. Кира не стала выдавать себя: быстро ушла, оставаясь незамеченной мужем, и позже сказала ему, что переночует в загородном доме. Иногда она так делала, поэтому это не вызвало лишних вопросов.

Кира вспоминала и заново переживала отчаяние и боль, которые испытала в тот день, вернувшись домой. Она не помнила, как открыла и закрыла дверь, – лишь то, как какое-то время стояла, прижавшись спиной к двери.

Ее Миша и другая…

Кира медленно сползала по стене, пока не села, обхватив голову руками. «Черт! Как же больно!» Словно кол вонзили в грудь и оставили истекать кровью раненое сердце.

«Ненавижу его, ненавижу…»

Не хочется верить, не хочется думать, но мысли снова и снова возвращаются в то кафе, в ту самую минуту смеющихся «их вместе» – ее Миши и другой.

«Ненавижу!»

Кира с трудом поднялась с пола и нетвердой поступью пошла на кухню. В такие моменты она жалела, что не курит. Много раз Кира замечала, как во время стресса рука курильщика автоматически ищет зажигалку и сигарету – словно спасательный плот, возможность хоть за что-то уцепиться и почувствовать себя живым.

«Надо заварить мятный чай. Мята меня успокаивает», – думала Кира тогда. Дрожащими руками она открыла банку с сушеной мятой, взяла несколько листьев и положила их в заварочный чайник.

– Теперь кипяток, – вслух сказала она. Нужно было делать хоть что-то, чтобы не сойти с ума от мыслей и боли, распирающей грудь.

«В душ, срочно в душ – вода поможет расслабиться».

Кира сбросила пальто, костюм и шагнула в душевую. Капли воды неистово били по телу. Вода смывала усталость прошедшего дня, делала незаметными слезы, стекающие по щекам, но не могла помочь избавиться от этого образа.

«Его рука на моей талии, мой смех, наши моменты вместе… Кира, очнись! Вернись в реальность. Ты психолог и знаешь, что делать».

Внутренний голос вывел ее из ступора. Кира спешно вытерлась и набрала номер своего супервизора.

– Настюш, прости, что поздно и без предупреждения, но, похоже, мне нужна помощь, – с трудом преодолев ком в горле, вымолвила Кира. – Мне изменяет Миша.

Пауза на другом конце провода.

– Понятно… Почувствуй свое состояние прямо сейчас…

Выйти из оцепенения и вернуться в состояние спокойствия и ясного ума помогла психология – вот уже на протяжении тридцати лет Кира применяла быстрые психологические практики самопомощи, а в самых трудных ситуациях обращалась к супервизору.