Жена брата. Переплетение судеб

Глава 5

Ольга

Мне снится сон. Яркий, будто это не сон, а вторая жизнь. Такой отчетливый, что он кажется настоящей жизнью, той, которой у меня никогда не было.

Я стою в саду. Небо над головой залито золотом, воздух тёплый, будто лето никогда не кончится. Трава мягкая, под ногами она шелестит, словно поёт. Передо мной стоит колыбелька, белая, как облако. И в ней — мой Сашенька. Он тянет ко мне крошечные ручки, смеётся так звонко и чисто, что у меня сжимается сердце.

Я наклоняюсь, беру его на руки, прижимаю к груди, вдыхаю его запах. Молоко. Тепло. Что-то невыразимо родное, что невозможно потерять, иначе — смерть. Этот запах я знаю до боли, он врезался в меня и стал моей частью.

И вдруг рядом появляется Ярослав. Высокий, сильный. Но взгляд у него не тот, к которому я привыкла. Не ледяной, не колкий, а живой, тёплый. Он смотрит на нас так, будто это самое важное, что у него есть. Будто мы — его семья.

Он протягивает руки, забирает у меня сына, подбрасывает вверх, и малыш смеётся так громко, так счастливо, что я тоже улыбаюсь. Улыбаюсь впервые за долгое время — легко, свободно. И мне кажется: всё. Это оно. Жизнь, ради которой я должна держаться. Мы втроём. Настоящие. Вместе.

Но вдруг краски начинают бледнеть. Сначала чуть-чуть, будто кто-то стер краску с холста. Потом всё быстрее. Сад исчезает, небо темнеет, воздух густеет, становится холодным. Ярослав тает, как дым, его глаза исчезают последними. Сашенька выскальзывает из рук, и вдруг колыбелька передо мной пуста.

Пустая. Белая. Мёртвая.

— Сашенька! — кричу я. Голос надрывается. — Ярослав!

Никто не отвечает. Я бегу. Трава превращается в чёрную землю, под ногами хлюпает грязь. Я цепляюсь руками за пустоту, рву воздух, спотыкаюсь, падаю. Слёзы жгут глаза, а колыбелька стоит, пугающе неподвижная. Пустая.

Я наклоняюсь над ней, хватаюсь за бортики, трясу, будто могу вырвать обратно жизнь. Но там — ничего. Тишина. Звенящая, как крик.

И я понимаю: нет ни сада, ни неба, ни смеха. Только пустота. И холод.

Я просыпаюсь с криком. В груди боль, такая, что невозможно дышать. Слёзы текут сами собой. Руки шарят по кровати, будто я всё ещё могу нащупать тёплого малыша. Но рядом только подушка. Я хватаю её, прижимаю к себе и начинаю качать, словно это он. Монотонные движения немного успокаивают, но сердце всё равно рвётся из груди.

Когда слёзы иссякают, я с трудом поднимаюсь и вновь иду в кабинет Ярослава. Комната пахнет им. Этот запах бьёт в голову, обволакивает. Я опускаюсь в его кресло, забираюсь с ногами, сжимаю руками подлокотники. Внутри пустота и хаос. За окном начинает сереть безрадостное утро.

Кто может мне помочь? У кого есть силы и желание? Я одна. Совсем одна.

Но вдруг приходит мысль. Глеб. И его жена, тоже Оля. Они приходили ко мне в роддом, были искренними, теплыми. Они ведь говорили: если что — обращайся. Я долго колеблюсь, но потом набираю сообщение. Пишу всё — как в Ярослава стреляли, как он лежит без сознания, как пропал мой малыш. Пишу и чувствую, будто сама себя предаю — не имею права грузить их этим кошмаром. Но пальцы сами бегут по экрану. В конце добавляю: «Простите, что тревожу. Мне просто очень нужна поддержка. Хоть слово».

Отправляю. И сразу же накрывает стыд. Что я делаю? У них своя жизнь. Я не имею права вламываться в неё со своим адом.

Телефон вибрирует почти мгновенно. Сообщение от Глеба:

«Ольга, мы с Олей будем только рады помочь. Ты можешь приезжать в любое время. И не извиняйся. Я подумаю, как ещё мы можем поддержать. Ты не одна. Мы рядом».

Замираю, глядя на экран. Слёзы снова льются. Я не одна. Пусть даже вдалеке, но есть люди, которые думают обо мне. Это греет. Хоть ненадолго.

Я еле поднимаюсь с кресла. Тело ломит, глаза опухли. Но нужно держаться. Для Сашеньки. Для Ярослава. Для самой себя.

Олег заходит в кабинет, и в его взгляде мелькает вопрос: спала ли я вообще. Я делаю вид, что всё в порядке.

— Поехали в больницу, — говорит он коротко.

Я киваю. Внутри всё сжимается: страх и надежда борются между собой.

Дорога тянется бесконечно. Каждое светофорное ожидание кажется пыткой. Я молюсь, чтобы, когда мы приедем, врачи сказали что-то хорошее. Хотя бы чуть-чуть.

Я стою в коридоре больницы, белом и безжизненном, где каждое слово отдаётся эхом, а воздух пахнет бинтами и йодом. Сердце стучит в ушах так громко, что я почти не слышу шагов Олега рядом. Мы сворачиваем за угол, и я сразу вижу её.

Алла Борисовна. В идеально сидящем костюме, с безупречной причёской, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Она будто вышла из салона красоты, а не пришла в больницу, где её пасынок лежит между жизнью и смертью.

— Здравствуйте, — выдавливаю я, голос срывается.

Она даже не смотрит в мою сторону. Лишь кивок — короткий, ледяной, как печать. Её взгляд сразу находит Олега, и в нём нет ни капли смятения, будто всё вокруг — неважно. Только цель.

— Нам нужно поговорить, — говорит она, и я понимаю, что это не просьба.

Олег хмурится, но всё же кивает. Потом поворачивается ко мне:

— Ольга, подождите в комнате для посетителей.

Сердце стучит, как молот. Я хочу возразить, но взгляд Аллы Борисовны прожигает насквозь. Молча выхожу, дверь мягко захлопывается за моей спиной.

Я захожу в просторную комнату и… Я не могу иначе. Внутри всё сжимается: они будут говорить о малыше, я это чувствую. Я прижимаюсь ухом к щели между дверью и косяком.

Пауза внутри длится долго. Слышу, как Алла Борисовна откашливается.

— Говорите, — её голос режет воздух. — Что вы выяснили? Где ребёнок?

У меня сжимается сердце. Не «как Ярослав», не «он выживет ли». Только ребёнок. Саша.

Олег отвечает ровно:

— Мы проверяем все зацепки. Самое вероятное — Марат.

— Марат? — Алла Борисовна в её холоде впервые прорывается металл. — Это смешно.

— Он увёз ребёнка, — спокойно продолжает Олег. — По его словам, по поручению Ярослава.

— Ярослав в это время истекал кровью, — резко перебивает она. — Не стройте из меня дуру. Вы должны искать мальчика, а не нести бред.

Я слышу, как Олег шумно выдыхает.

— Мы не исключаем и других вариантов. Но именно Марат выехал из дома с ребёнком. Машину нашли сожженной.

На секунду тишина. Потом её голос, тихий, но в этой тишине он звучит как хлыст:

— Вы некомпетентны.

Я закрываю глаза. Мне кажется, я ослышалась. Но Олег молчит, и тишина длится слишком долго.

— Вы не справляетесь, — продолжает она. — Если бы справлялись, мальчик был бы здесь. А вместо этого — пустые разговоры.

— Мы делаем всё возможное, — глухо говорит он.

— Недостаточно, — отрезает она. — Ваши люди пропускают очевидное. Вы цепляетесь за ложные следы.

Я прижимаю ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть. Мне больно слышать, как этот сильный, уверенный мужчина, всегда рядом с Ярославом, сжимается под её голосом. Его тон меняется, он словно уменьшается в размерах.

— Мы… продолжаем работу, — произносит он, и в этих словах больше оправдания, чем уверенности.

Я не верю своим ушам. Олег — тот, кто командует целой службой безопасности, привыкший держать всё под контролем, сейчас словно мальчишка перед строгой учительницей.

— Работайте быстрее, — заключает она. — Я хочу знать, где ребёнок. И мне всё равно, какими методами.

Я отхожу от двери, сердце гулко бьётся. Очевидно, что Алле Борисовне всё равно, выживет ли её пасынок. Всё её внимание приковано только к Саше. Только к моему сыну.

Слышу как она уходит.

После ухода Аллы Борисовны, я сижу в коридоре больницы и жду, разрешит ли врач увидеть Ярослава, хотя бы глазком. И наконец один из врачей — высокий, в белом халате, с усталым лицом — выходит ко мне.

— Вам можно ненадолго к нему, — говорит он тихо. — Только ненадолго.

Я киваю так быстро, что даже не успеваю вдохнуть, и почти бегу за ним по длинному коридору. Кажется, стены сжимаются вокруг, всё звенит от тишины, и только стук моих каблуков эхом отдаётся в пустоте.

Дверь открывается — и я вхожу.

Ярослав.

Он лежит так неподвижно, что у меня внутри всё обрывается. Чужие провода, трубки, датчики — они почти скрывают его тело, делая его похожим не на человека, а на куклу, подключённую к машинам. Щека вдавлена в подушку, губы сухие, бледные, кожа неестественно белая. Его грудь едва заметно приподнимается — дыхание идёт через аппарат.

И всё равно это он.

Тот самый мужчина, чьё присутствие всегда заполняло комнату. Чей голос пробирал до костей, заставлял слушаться, дрожать, спорить — и всё равно идти за ним. А теперь он неподвижен.

Я делаю шаг к кровати. Потом ещё один. Сердце подступает к горлу. И когда моя ладонь касается его руки, я почти всхлипываю. Она холодная, тяжёлая, чужая. Не та сильная рука, которая сжимала мою, когда рождался Сашенька. Не та, что однажды уверенно легла мне на колено в машине и сняла дрожь.

— Ярослав… — шепчу я. — Слышишь меня?..

Ответа нет. Только тихое «пик-пик» приборов.

Я сажусь на стул рядом, подтягиваю его ближе, чтобы видеть каждую черту его лица. И начинаю говорить. Потому что тишина убивает сильнее любого молчания.

— Помнишь ночь, когда родился Саша? — мой голос дрожит, но я улыбаюсь сквозь слёзы. — Я думала, что не выдержу. Думала, что всё — конец. А ты был рядом. Держал мою руку. Ты не кричал, не раздражался… только повторял: «Дыши. Всё будет хорошо». И я верила. Потому что с тобой я могла верить.

Я поглаживаю его пальцы, осторожно, будто боюсь сломать.

— А ещё… помнишь прогулку в лесу? — я чуть смеюсь, хоть смех получается горьким. — Ты шёл впереди, такой уверенный. А я шарахалась от каждого шороха, от каждой ветки. Но рядом с тобой мне было спокойно. Тогда я впервые увидела тебя другим. И подумала: может быть, у меня есть шанс… у нас есть шанс.

Я прижимаю его руку к щеке. Слёзы скатываются на простыню.

— Ты нужен нам. Мне и Саше. Понимаешь? Ты не имеешь права уйти. Я жду тебя. Вернись к нам, Ярослав. Пожалуйста…

Я опускаю голову на край кровати. Чувствую, как сердце рвётся от боли. Слёзы текут на простыню, мои волосы прилипают к коже. Я дышу его запахом — слабым, почти утонувшим в лекарствах и металле, но всё равно узнаваемым.

И вдруг…

Мне кажется, что его губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Словно хотел что-то сказать.

Я вскакиваю, замираю, вглядываюсь в его лицо.

— Ярослав?.. — шепчу. — Это ты?.. Слышишь меня?..

Он не двигается. Только те же длинные ресницы отбрасывают тени, и приборы продолжают мерно пищать.

Но я знаю. Я чувствую. Это было. Он пытался ответить.

Я снова беру его руку в обе ладони, прижимаю к губам.

Глава 6

Ольга

Мы с Олегом выходим из больницы, и холодный воздух ударяет в лицо так резко, что я на секунду закрываю глаза. Кажется, что после стерильного запаха коридоров и палаты этот вечерний ветер пахнет свободой — и одновременно пустотой.

— Тебе нужно домой, — хмуро говорит Олег, придерживая для меня дверь машины. — Отдохнуть. Тебе сейчас особенно важно держаться.

Я качаю головой, сжимая ремешок сумки так сильно, что костяшки пальцев белеют.

— Нет. Я не могу туда.

— Ольга… — голос у него твёрдый, почти приказной. — После всего, что произошло, лучше быть дома. Там охрана, там безопаснее.

— Не могу я там быть, — перебиваю я. Голос срывается, становится резким, и я почти задыхаюсь. — Понимаешь? Там всё напоминает… и Сашу, и Ярослава. Я не вынесу еще одну ночь в этих стенах.

Он молчит. Смотрит на меня пристально, но я не отвожу взгляд.

— Я должна… — выдыхаю, — я должна кое-куда поехать. К друзьям. Туда, где меня не раздавит эта тишина.

— К кому? — спрашивает он наконец, прищурив глаза, словно пытается прочитать ответ прямо с моего лица.

Я отвожу взгляд, сжимаю телефон в ладони так, что пальцы сводит. На экране — чат с Ольгой и Глебом, их тёплые слова поддержки. Но я не хочу говорить..

— У меня есть люди, — произношу как можно спокойнее. — Люди, которым я доверяю.

Олег недовольно морщится, брови сходятся к переносице.

— Это неразумно.

— Разумно или нет, — я стараюсь говорить твёрдо, хотя голос дрожит, — это единственное, что удержит меня на ногах.

Он смотрит долго, тяжело, словно пытается пробить меня насквозь. Я выдерживаю этот взгляд, не отводя своих глаз.

— Я отвезу.

— Нет! — вспыхиваю. — Я — сама.

Наконец он вздыхает, сдается.

— Ладно. Я дам тебе час. Только потом сам приеду и заберу.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Час - это очень мало. Но с другой стороны хоть какая-то передышка.

Олег уезжает по своим делам. Я дожидаюсь, чтобы его автомобиль скрылся за поворотом, тогда перехожу через дорогу и вызываю такси на адрес первого попавшегося на пути ресторана.

Машина везёт меня по освещённым улицам города. Огни витрин, люди, спешащие по своим делам, пары, держащиеся за руки… Всё это будто из другого мира, не моего. Но внутри чуть теплеет от мысли, что впереди меня ждут знакомые лица.

Салон Ольги и Глеба светится мягким тёплым светом. Я выхожу из машины, и сердце трепещет — стыдно идти к ним в таком состоянии, с глазами, опухшими от слёз. Но дверь распахивается, и они уже здесь.

— Оля! — восклицает Ольга, бросаясь ко мне и обнимая. — Господи, как же я рада тебя видеть!

— Ты жива-здорова? — добавляет Глеб, и его ладонь мягко ложится мне на плечо. В его глазах — тревога и участие.

У меня перехватывает дыхание. Я не успеваю ничего сказать, только киваю.

— Ты бледная как полотно, — Ольга подхватывает меня под руку. — Пойдём внутрь.

Тепло салона обволакивает меня, запах кофе и косметики перемешан с их голосами. Они не засыпают вопросами — сначала усаживают меня на мягкий диван, приносят воды, а потом Глеб тихо говорит:

— Мы всё слышали по новостям. Там стреляли… и Ярослав…

Я сжимаю губы, чтобы не заплакать.

— Он жив, но пока без сознания. И… Сашу забрали, — слова рвутся наружу, и я не могу их удержать. — Его нет со мной, я не могу сейчас домой. Я задохнусь там.

Они переглядываются.

— Ты поедешь к нам, — решает Глеб. — У нас загородный дом, там спокойно. Никаких камер, никакой суеты. Там ты сможешь хоть немного прийти в себя.

— Но… — начинаю я.

— Никаких «но», — перебивает Ольга. — Ты нужна нам, а мы тебе. Вот и всё.

Я закрываю лицо руками. Слёзы подступают, но уже не такие жгучие, как раньше.

— Спасибо…

Глеб улыбается чуть грустно.

— Поехали вместе. Сегодня ты не останешься одна.

И в этот момент я впервые за долгое время чувствую: может быть, у меня действительно ещё есть люди, которые не отвернутся.

Мы едем втроем в машине Глеба. Его внедорожник мягко катится по ночной дороге, салон тёплый, свет фар выхватывает из темноты полоску асфальта и редкие дорожные знаки. Я устроилась на заднем сиденье, а впереди Глеб и Ольга тихо переговариваются. Иногда они оборачиваются ко мне — то улыбка, то вопрос, то просто взгляд поддержки. И от этого у меня внутри что-то сжимается и отпускает одновременно. Словно впервые за эти страшные дни меня окружает тепло.

Телефон в сумке начинает вибрировать. Я вздрагиваю: Олег. Несколько секунд борюсь с собой — взять или нет. Если не отвечу, он поднимет шум, начнёт искать. Я не готова к его вопросам, к его давлению. Но всё-таки провожу пальцем по экрану.

— Где ты? — его голос хлёсткий, резкий. — Мы договаривались на час. Час давно прошёл.

— Со мной всё в порядке, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно.

— «В порядке»? — он почти рычит. — Ты одна, без охраны, после покушения и похищения ребёнка. Это безответственность.

Я замираю, глядя в боковое окно. Отражение моего лица бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами. Внутри всё дрожит, но я заставляю себя выпрямиться.

— Я не ребёнок, Олег. Мне не шестнадцать. И я сама решаю, где мне быть.

— Ты играешь с огнём, — холодно произносит он. — Если с тобой что-то случится…

— Это будет моя ответственность, — перебиваю я. — Не твоя. И не забывает, что ты безопасник Ярослава, а не мой муж!

На том конце повисает тишина. Я слышу его дыхание, тяжёлое и злое.

— Скажите хотя бы, куда ты поехала, — его голос снова властный, не терпящий возражений.

— Нет, — я смотрю прямо вперёд, туда, где в свете фар дорога уходит в темноту. — Я не скажу.

— Ольга, — в его голосе сталь, — ты не понимаешь, чем рискуешь.

— Может быть. Но я не могу сейчас вернуться в дом, где стоит пустая колыбелька. Я не выдержу.

— Завтра утром, — отрезает он. — Я жду тебя в доме.

— Я приеду, — тихо говорю я.

И, не дав ему сказать больше, сбрасываю звонок. Телефон остаётся в руке, и только сейчас я замечаю, что пальцы дрожат.

— Всё в порядке? — Ольга, сидящая впереди, оборачивается ко мне. Её глаза полны сочувствия.

— Да, — выдыхаю я. — Просто… устала.

Глеб бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— Выключи телефон и выйми сим-карту.

— Зачем?

— Так надо.

Меня передергивает, но все же я выполняю. У меня нет оснований не доверять им.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как горло сжимается. Я не хочу плакать, не хочу распадаться прямо здесь, в этой машине. Но внутри слишком много боли.

Мы едем дальше. За окном редкие огни посёлков, потом снова тьма и лес, в котором отражаются фары. Внедорожник мягко несёт нас вперёд, и я вдруг чувствую себя почти в безопасности. Почти.

Мы едем по извилистой дороге, и чем ближе огни дома впереди, тем сильнее бьётся моё сердце. Я смотрю в окно и понимаю — этот поворот, эти сосны, даже тишина вокруг — мне знакомы. Когда машина сворачивает за угол, я вижу фасад. Белые стены, широкое крыльцо, свет из больших окон. И вдруг меня пронзает осознание.

Я уже была здесь.

Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони. Этот дом… именно здесь, в этих стенах, в ту самую страшную и чудесную ночь, я родила Сашеньку. Перед глазами вспыхивает картина: дождь, крики, паника, Ярослав, держащий меня за руку, и мой первый крик счастья, когда я услышала голос сына.

Я тихо выдыхаю, и сердце болезненно сжимается. Словно вся эта память возвращается сразу и накрывает меня волной.

Машина останавливается у ворот, которые открываются плавно, будто сами собой. Глеб и Ольга переглядываются, и я ловлю их молчаливый взгляд. Он слишком красноречивый, будто они что-то знают, чего не знаю я.

— Оль, — первой заговорила жена Глеба. Её голос мягкий, но в нём есть тень вины. — Ты нас, пожалуйста, прости. Но так было надо.

Я оборачиваюсь к ней, не понимая.

— Что… простить? О чём ты говоришь?

Глеб останавливает машину, выключает мотор. Поворачивается ко мне через плечо. Его лицо серьёзное, почти мрачное.

— Мы договорились с Ярославом, — говорит он медленно. — Что в критической ситуации поступим именно так.

— Что значит — так? — у меня пересыхает горло. — Я ничего не понимаю.

Никто не отвечает. Лишь их молчаливый взгляд, и в груди всё переворачивается. У меня ощущение, что мир, который я пытаюсь удержать, снова уходит из-под ног.

Мы выходим из машины. Холодный ночной воздух обжигает кожу, пахнет соснами и сыростью. Я делаю шаг к дому, и вдруг замираю.

Дверь открывается.

Из дома выходит человек. Высокий, широкоплечий. В руках он держит свёрток. Я щурюсь, сердце замирает, дыхание останавливается.

И понимаю.

Это Марат.

Он спускается по ступенькам и осторожно прижимает к груди ребёнка. Маленький носик, крошечные ручки, белая шапочка.

Сашенька.

Мой малыш.

У меня перехватывает дыхание. Мир вокруг исчезает — только этот кадр. У меня подгибаются колени, я хватаюсь за перила, чтобы не упасть.

Глеб и Ольга стоят рядом, но я их уже не вижу. Все звуки исчезают. В ушах гул крови, в груди пожар.

Марат делает ещё шаг вперёд, и ребёнок слегка шевелится у него на руках. Саша. Живой. Настоящий. Мой.

Глава 7

Ольга

Я сижу в гостиной, и весь мир сжимается в одну точку — в маленькое тёплое тельце у меня на руках. Сашенька спит, сопит тихо-тихо, его крошечный носик смешно вздрагивает от моего дыхания, а ладошки время от времени подёргиваются, будто он ловит что-то во сне. Я не могу наглядеться. Щекочу носиком его щёчку, целую в лобик, в крошечные пальчики.