Жена брата. Переплетение судеб

— Всё хорошо, малыш, — шепчу я, — Мамочка рядом.

Я делаю глубокий вдох, достаю телефон. Экран мутнеет от слёз, я моргаю, пытаюсь сфокусироваться.

Такси. Просто вызвать такси.

Я вбиваю адрес — родной, но чужой. Квартира на окраине Москвы, в доме, где я выросла. Где всё осталось как раньше: старый ковёр на стене, запах варенья и усталости, и тишина, в которой никто никого не слушает.

Нажимаю «вызвать».

Телефон тихо вибрирует. Водитель уже принял заказ — пять минут ожидания.

Я присаживаюсь на лавку у больницы. Саша спит у меня на руках, его крошечное тело доверчиво прижимается к моему. Слёзы сами катятся по щекам, я не вытираю их. Пусть текут. Сколько уже можно держаться?

Ты сильная, — говорил Ярослав в ту ночь, когда родился Саша. Ты даже не представляешь, какая ты сильная.

А я не сильная. Нифига не сильная! Сильной я была рядом с ним.

Такси приезжает. Мы садимся и я называю адрес родительского дома.

Я стою перед старой дверью, держа Сашеньку на руках, и слышу, как за ней шаркают шаги. Щелчок замка, глухое скрип петель — и вот она, мама. Тот же халат — выцветший, с распущенной нитью на поясе, те же тапочки с загнутыми носками, то же выражение лица, будто мир опять сделал что-то не так, и виновата, конечно, я.

— Ольга? — мама морщит лоб. — Ты чего приехала?

Голос у неё всё тот же — уставший, раздраженный, будто я не дочь, а курьер с просроченной посылкой.

Может она меня удочерила и поэтому так не любит?!

— Мам, — я стараюсь улыбнуться. — Привет.

Она обводит меня взглядом — с головы до ног. Долго. Потом задерживается на Саше.

— Это что, ребёнок?

Я киваю.

— Мой. Твой внук, мама.

— Внук, — повторяет она, и в голосе ни тени тепла. — От кого?

Я сглатываю.

— Это долгая история. Можно мы… войдём?

Мама тяжело вздыхает, отходит в сторону, будто впуская меня не из жалости, а потому что слишком устала спорить.

— Проходи. Раз уж приперлась.

Я захожу в квартиру, вдыхаю знакомый запах — смесь подгоревшего масла и дешёвого порошка. Всё так же, как десять лет назад. Даже шторы те же — жёлтые. На подоконнике стоит тот же цветок, старый, но живучий. Всё замерло здесь, как будто и я сама ушла, а след остался.

— Можешь поставить его… куда-нибудь, — говорит мама, кивнув на Сашу в переноске. — Только не на диван, он новый.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать, что «новый» диван — лет пятнадцати от роду, но молчу. Опускаю переноску на пол, расстегиваю одеяло, Сашенька тихо посапывает. Мама бросает на него равнодушный взгляд.

— Ну, похож… — говорит как будто про чужого ребёнка. — На кого — не пойму.

Я опускаюсь рядом с малышом, провожу рукой по его лбу.

— Главное, что он хороший.

Мама пожимает плечами, идёт на кухню.

— Кофе хочешь? У меня растворимый. Чай — черный.

— Чай, — тихо отвечаю я.

На кухне всё тоже без изменений. Табуретки, стол, кухонный гарнитур. Она ставит чайник, открывает банку с печеньем — то самое, что я когда-то покупала. Я ловлю себя на мысли, что после свадьбы с Игорем я часто ей помогала. Денежные переводы, новые вещи, даже ремонт в ванной — но всё это растворилось в привычной серости, как будто ничего и не было.

Мама ставит передо мной чашку.

— Так зачем приехала? — спрашивает, не глядя.

— Мне некуда идти, — говорю тихо. — Можно я немного побуду у тебя?

Она поворачивается, опирается руками о столешницу. В её взгляде ни удивления, ни сочувствия — только раздражение.

— Муж выгнал? — продолжает она. — Или ты сама убежала?

— Мы… — я ищу слова. — Мы больше не вместе. Разве ты не знаешь?

Мама фыркает.

— А что мне знать? Я знаю, что ты не от мужа ребенка родила. Он мне позвонил и сам все рассказал.

— Я даже не знала об это! Да к тому же Игорь изменил мне!

— А я тебе говорила. Не удержишь ты такого. Он тебя из грязи вытащил, а ты что? Сколько он на тебя денег тратил! — мама качает головой. — Шубы, машины, квартиры. А ты? Всё казалось мало, да?

— А я что?! Мам, он мне с Лерой нашей изменил!

Слова падают одно за другим, холодные, тяжёлые.

— Стыдно тебе должно быть сестру оговаривать!

— Мам… — шепчу я.

— Ребенка родила и вспомнила, что у тебя мать есть?

Я молчу. Просто молчу. Я и не рассчитывала на другое.

Мама садится напротив, вздыхает, смотрит на меня поверх чашки.

— Ладно. Я не изверг, живи, раз уж больше пойти не к кому, — наконец говорит. — Куда ж я тебя дену. Комната твоя цела, правда, складом стала.

— Я уберусь в ней.

— Только, чтобы Леру мне наветы не пледа! Поняла? — строго смотрит.

— Спасибо, мам, — выдыхаю я.

— Не «спасибо», а «впредь думай головой». Это тебе за то, что не ценила человека, который тебе жизнь устроил.

Я киваю.

— Да, мам.

Слова привычные. Они не обижают — просто проходят сквозь меня, не оставляя следа. Я привыкла быть виноватой. Во всём.

Забираю сына и иду к себе в комнату. Расчищают кровать и ставлю на неё переноску. Затем готовлю ему бутылочку. Сын жадно её съедает и наконец засыпает. Его дыхание ровное, тёплое, чуть слышное. Маленькая ладошка лежит у щёчки, губы чуть приоткрыты. Я сижу рядом и не могу отвести взгляда.

В груди всё дрожит — от нежности, от страха, от ощущения, что этот мир снова уходит из-под ног.

Я провожу пальцем по его щеке, стараясь не разбудить, и шепчу:

— Прости, малыш. Мамочка опять не знает, что делать.

Комната полутёмная, старый ночник бросает неровные тени на стены. Всё кажется сном — чужим, тягучим, неправильным.

Я здесь, в квартире, с которой когда-то мечтала убежать как можно скорее. И теперь вернулась — с ребёнком, без мужа, без дома, без уверенности, что утро вообще наступит.

Но есть то, что я чувствую каждой клеткой: я должна попасть к Ярославу.

Он жив. Он в больнице. Он очнулся.

И кто знает, что ему говорят? Кто рядом с ним? Алла Борисовна? Может, уже успела перевернуть всё с ног на голову, убедить, что я — враг, что я виновата во всём, даже в его пуле.

Я не могу просто сидеть.

Мне нужно его увидеть. Нужно сказать, что я рядом. Что я не предавала. Что Саша жив, что всё, что он делал, не было зря. Что он отец. Что я…

Я закрываю глаза. Слова не складываются. В горле ком.

Как мне уехать?

Мама едва смотрит на внука. С самого приезда не подошла ни разу, не спросила, не поинтересовалась, как кормлю, как спит. Ей будто всё равно. Сашенька для неё — просто лишний рот в квартире.

Я слышу её шаги на кухне — размеренные, раздражённые. Включается чайник, потом гремит ложка о чашку. Она всё делает громко, будто специально, чтобы я не забыла, что я здесь гостья.

Я поднимаюсь, подхожу к двери и приоткрываю её. Из щели вижу маму: сидит за столом, в халате, скрестив руки. Курит.

Сигарета дрожит в пальцах, пепел сыпется на тарелку.

— Мам… — тихо зову я.

Она не поворачивается.

— Что опять?

— Мне… нужно будет утром отлучиться.

— Куда? — голос острый, как нож.

— В больницу.

Она отставляет чашку.

— В больницу? К кому?

— К одному человеку.

— А ребёнка куда?

Вот он, главный вопрос. Я ждала его.

И не знаю, что ответить.

— Мама, — я делаю шаг вперёд. — Я тебя очень прошу… побудь с ним пару часов. Он спит, ты даже не заметишь.

Мама оборачивается.

В глазах раздражение.

— Ты серьёзно? Думаешь, мне сейчас до твоих младенцев?

— Он твой внук, — вырывается у меня.

— Я внуков не заказывала, — сухо говорит она и тушит сигарету. — У меня своя жизнь. И вообще, где его отец? Пусть он и сидит.

— Он в больнице, — тихо отвечаю. — В него стреляли.

Мама замирает на секунду, но потом лишь фыркает.

— Ну, вот и видишь, к чему доводят твои богатенькие кавалеры.

Я сглатываю.

— Мама, пожалуйста. Мне очень нужно.

— А мне нужно спокойно пожить, — перебивает она. — Я не нянька.

Мы обе молчим. В воздухе густо пахнет табаком и упрямством.

Я понимаю, что она не скажет «да».

Но всё равно пытаюсь.

— Это ненадолго. Я вернусь к обеду. Он, правда, тихий. Если проснётся — просто дай ему бутылочку. Я всё приготовлю.

Мама криво усмехается.

— Ты как всегда: вляпалась — и теперь я крайняя.

Я молчу.

Просто стою.

В какой-то момент её взгляд смягчается — едва заметно, но всё же.

— Ладно, — вздыхает она. — Оставь. Только без этих твоих соплей. Я не обещаю, что всё правильно сделаю, но постараюсь не угробить.

Эти слова звучат почти как милость.

Я киваю.

— Спасибо, мам.

Она отмахивается.

— Иди уже, а то передумаю.