Я собирала себя по кускам

Глава 1

Стихотворение — это маленький шедевр, где каждое слово на своем месте. Оно не может быть "недописанным", ведь его природа — в завершенности: от первого обращения до финального аккорда, в котором сфокусирована вся глубина авторского замысла. Наша жизнь — тоже своего рода текст. Но если в поэзии мы сами ставим точку, то в жизни мы лишь знаем, где открыли первую страницу, оставаясь в неведении относительно того, когда книга будет закрыта

Как я приехала к родителям и осталась.

Мне 38 лет, я вернулась в родительский дом после развода. У меня нет четкого плана на будущее — только робкая вера в то, что всё непременно наладится.

Долгое время я искала смыслы вовне. Мне казалось, что всё в мире подчинено логике причин и следствий, а я — центр этой вселенной. Меня это устраивало, пока не наступил кризис. В какой-то момент я поняла: больше не хочу решать вопросы с границами, деньгами и обязательствами. Я просто хотела взять билет в один конец и сбежать.

За несколько дней я продала всё, что у меня было, и уехала в Крым. Я верила, что там обрету свободу и наконец стану счастливой. Сейчас я понимаю, что это было безрассудство, но тогда я слепо верила в чудеса и в свои силы.

Реальность оказалась далека от моих фантазий. С квартирой меня обманули, в Москве, куда я заехала по пути, сестра не смогла встретить нас с сыном из-за срочных дел. Я осталась одна с несовершеннолетним ребенком на руках, не в силах даже позаботиться о себе. От бессилия я срывалась на крик, винила сына во всех своих бедах, хотя сама загнала нас в этот тупик. Мне казалось, что я иду к нирване, но чем дальше, тем страшнее становилось смотреть вперед.

В Симферополе мы сняли комнату. Пока были деньги, мы гуляли, ездили на море и пытались делать вид, что всё хорошо. Но деньги имеют свойство заканчиваться. Решение пришло из объявления в соцсетях: «Срочно требуется администратор в отель. Питание и проживание бесплатно».

Так мы оказались в пансионате «Лебедь» в поселке Мирный. Я освоилась быстро: помогло психологическое образование, стрессоустойчивость и осознание того, что отступать некуда. Иногда сын подменял меня на ресепшене, выдавал ключи, чтобы я могла поспать.

Работа в туризме — это своего рода добровольное рабство. Ты должен быть удобным для всех, незаметным, лишенным собственного мнения. Кому-то это подходит, но только не тем, кто хочет проявляться.

Я быстро освоилась. Мое психологическое образование и привычка выживать в безвыходных ситуациях помогли мне в работе. Иногда сын подменял меня на ресепшене, чтобы я могла поспать. Работа в туризме — это своего рода добровольное рабство: ты должен быть удобным, незаметным и лишенным собственного мнения. Возможно, кому-то это подходит, но только не тем, кто стремится проявляться и быть собой

Так вот после того, как мне «повезло» работать в пансионате. Я точно поняла для себя все плюсы и минусы работы в сфере туризма. Эта работа по-своему интересная, сложная и требующая подчинения правилам. Умеешь подчиняться, тогда добро пожаловать.

О праве быть собой

Желание проявляться есть не у всех. Многих из нас с детства «приучили» не высовываться. Это своего рода религия наших родителей: «Не хвастай», «Не говори», «Не думай», «Нельзя». Есть отличный анекдот: «Мальчик до трех лет думал, что его зовут Нельзя».

Конечно, эти ограничения продиктованы любовью и заботой. В два-три года ребенок познает мир, не осознавая опасности, и задача родителя — создать для него безопасное пространство. Но проблема в том, что дети вырастают, а ограничения остаются. Многие взрослые продолжают играть роль «заботливых родителей», диктуя своим повзрослевшим детям, как им жить, даже когда те давно вышли из возраста «безопасного пространства».

Мы несем этот груз «нельзя» в свою взрослую жизнь, превращая его в невидимые оковы. Мы боимся проявляться, потому что внутри до сих пор звучит голос, запрещающий быть собой. И мой побег в Крым, мой развод, моя попытка начать всё с чистого листа в отеле — это была не просто смена декораций. Это была отчаянная, болезненная попытка вырваться из того самого «нельзя», которое я сама себе назначила, следуя родительским сценариям.

Сейчас, вернувшись в родительский дом, я смотрю на эти стены иначе. Раньше они казались мне клеткой, а теперь я вижу в них лишь декорации, в которых я когда-то училась быть «удобной». Но теперь я другая. Я больше не хочу быть администратором своей жизни, который выдает ключи от чужих комнат, забывая о своей собственной.

Жизнь — это не стихотворение, которое можно отредактировать или переписать, если рифма не сложилась. Это поток. И если в какой-то момент ты понимаешь, что твоя роль в этом спектакле тебе мала, что она жмет в плечах, как детское пальто, — значит, пришло время снимать ограничения.

Я не знаю, когда закончится этот этап. Я не знаю, что будет завтра. Но я точно знаю одно: я больше не хочу, чтобы меня звали «Нельзя». Я хочу быть собой — со всеми своими ошибками, с опытом работы в пансионате, с разбитыми иллюзиями и с той самой верой, которая, несмотря ни на что, всё еще жива.

Возвращение домой — это не поражение. Это пауза перед тем, как начать писать свою главу без оглядки на чужие запреты. Ведь если жизнь — это произведение, то я наконец-то готова стать не просто его героиней, а автором. И пусть эта история будет не идеальным маленьким шедевром, а чем-то гораздо более важным — честной жизнью, в которой наконец-то разрешено всё.

Разрешено всё, что делает меня живой.

Раньше я думала, что свобода — это географическая точка на карте, где никто не знает твоего прошлого. Я ошибалась. Свобода — это не отсутствие обязательств или смена климата, это способность выдерживать собственный взгляд в зеркале, когда ты больше не пытаешься казаться «правильной» для окружающих.

Сидя сейчас в комнате, где когда-то маленькая девочка училась быть послушной, я чувствую странное спокойствие. Раньше эти стены давили, напоминая о невыполненных ожиданиях, о том, что я «не оправдала», «не достигла», «не удержала». Теперь же я вижу в них лишь фундамент. Да, он был построен на правилах, которые мне не подходят, но именно на этом фундаменте я стою сейчас — взрослая, уставшая, но проснувшаяся.

Я больше не ищу нирвану в бегстве. Я нахожу её в принятии того факта, что я — это не мои достижения, не мой статус «замужней женщины» и не моя работа в отеле. Я — это тот самый человек, который решился на безумство, который прошел через хаос и который нашел в себе смелость вернуться, чтобы пересобрать себя заново.

Возможно, это и есть самая большая дерзость — признать, что ты не идеальна, что ты совершила ошибки, и при этом не позволить стыду съесть тебя изнутри. Я больше не буду «удобной» для мира, который требует от меня соответствия чужим лекалам. Если жизнь — это произведение, то я наконец-то перестала вычеркивать из него «неудобные» строки. Я оставляю их все. И те, где я кричала на сына от бессилия, и те, где я работала за копейки, и те, где я верила в сказки. Это мои черновики. Без них не было бы чистовика, который я начинаю писать прямо сейчас.

Я не знаю, сколько продлится этот этап «возвращения». Может быть, это лишь передышка перед новым рывком, а может — начало долгого пути к самой себе. Но теперь я знаю точно: я больше не боюсь тишины, которая наступает, когда перестаешь оправдываться. В этой тишине наконец-то слышно не «нельзя», а «можно». Можно быть разной. Можно быть собой. И этого достаточно, чтобы начать жить по-настоящему.

...И в этой новой тишине я учусь слышать собственный голос, который больше не дрожит от страха быть отвергнутой. Раньше я думала, что любовь — это награда за мою «правильность», за то, что я вовремя подала ключи, вовремя улыбнулась, вовремя промолчала. Теперь я понимаю: это была не любовь, а сделка. Сделка с самой собой, где я продавала свою искренность за иллюзию безопасности.

Сейчас, когда я снова в доме родителей, я не чувствую себя проигравшей. Я чувствую себя вернувшейся из долгой экспедиции, где я искала ответы на вопросы, которые на самом деле были спрятаны внутри меня с самого начала. Я привезла с собой не деньги и не статус, а нечто гораздо более ценное — право на ошибку. Право быть неидеальной дочерью, неидеальной матерью и, самое главное, неидеальной женщиной, которая имеет право на усталость, на гнев и на право просто быть.

Я смотрю на своего сына и вижу в нем не причину моих бед, а человека, который прошел этот путь вместе со мной. Мы оба выжили. Мы оба стали другими. И теперь, когда я больше не пытаюсь быть «удобной» для мира, я вдруг обнаруживаю, что мир вовсе не требует от меня этой жертвы. Это требование жило только в моей голове, подпитываемое страхом, что если я перестану соответствовать, меня перестанут любить.

Но настоящая любовь не боится моей «неудобности». Она не боится моих шрамов, моих провалов в Крыму и моих слез в родительской гостиной. Она просто есть. И теперь, когда я перестала бежать, я наконец-то могу остановиться и посмотреть на этот путь не как на череду катастроф, а как на процесс освобождения.

Моя жизнь — это не стихотворение, которое должно быть безупречным. Это живая, пульсирующая проза, полная помарок, зачеркнутых слов и неожиданных поворотов сюжета. И в этом ее красота. Я больше не жду, что кто-то придет и поставит точку в конце моей истории. Я сама беру ручку. И пусть следующая глава будет написана не по правилам, а по зову сердца, которое наконец-то перестало бояться собственного ритма. Теперь я знаю: финал — это не то, что случается с нами, это то, что мы выбираем сами, когда решаем, что с этого момента нам больше не нужно никуда бежать, чтобы быть достойными счастья.

Я учусь принимать себя в каждом несовершенстве, в каждом сомнении и страхе. Раньше я боялась показать слабость, думала, что это признак поражения. Теперь понимаю: именно в уязвимости рождается сила. Сила быть настоящей, без масок и ролей, которые навязывает общество и даже самые близкие.

Каждый день — это выбор. Выбор не прятаться за чужими ожиданиями, не гнаться за идеалами, которые не мои. Выбор — позволить себе ошибаться, падать и подниматься заново. Выбор — не бояться быть услышанной и увиденной такой, какая я есть.

Мой сын — мой самый большой учитель. Он напоминает мне о простом человеческом праве — быть любимой не за заслуги, а просто так. Его доверие и любовь дают мне силы идти дальше, несмотря на неуверенность и страхи.

Возвращение домой стало не концом, а началом. Началом пути к себе, к свободе от «нельзя» и «должна». Путь, на котором я учусь слышать свой внутренний голос и доверять ему. Путь, где нет места для самообмана и иллюзий, но есть место для настоящей жизни — со всеми её сложностями и красотой.

Я не знаю, что принесёт завтра, но теперь я встречаю его с открытым сердцем. Я готова принимать перемены, не теряя себя. Готова создавать свою историю, не оглядываясь на чужие сценарии и ожидания.

И пусть эта история будет далека от идеала, пусть она будет живой, искренней и полной — такой, какой я хочу её видеть. Потому что настоящая свобода — это не бегство, а принятие. Принятие себя, своей жизни и своего пути.

Я больше не боюсь быть собой. И это — самое большое чудо, которое я могла подарить себе.

...И в этом принятии я вдруг осознала простую истину: дом — это не стены, не адрес в паспорте и не место, куда ты возвращаешься, когда больше некуда идти. Дом — это состояние, в котором ты наконец-то перестаешь воевать с самой собой.

Раньше я думала, что счастье — это конечная станция, где всё разложено по полочкам, где нет долгов, нет тревог и нет необходимости что-то доказывать. Я гналась за этим призраком, сжигая мосты и меняя декорации, не понимая, что везу свою «неудобность» и свои страхи в каждом чемодане. Теперь я понимаю: счастье — это не отсутствие проблем, а присутствие себя в собственной жизни. Это способность оставаться собой даже тогда, когда всё вокруг рушится или когда ты вынуждена начинать с нуля в тридцать восемь лет.

Я смотрю в окно на знакомый с детства сад и вижу не ограничения, а пространство для роста. Эти деревья, этот воздух, этот привычный уклад — они не изменились, изменилась я. Я больше не та девочка, которая ждет разрешения, чтобы сделать вдох. Я — женщина, которая прошла через шторм, потеряла всё, что считала важным, и обнаружила, что самое главное — способность подняться — всегда была при мне.

Мой путь не был ошибкой. Это был необходимый опыт, болезненная прививка от иллюзий. Я благодарна тому времени в Крыму, той работе в отеле, тому отчаянию, которое заставляло меня кричать. Без этого я бы никогда не узнала, где заканчиваются навязанные мне роли и где начинаюсь настоящая я.

Теперь, когда я пишу свою историю, я не боюсь помарок. Я не боюсь, что кто-то осудит мой выбор или мой темп. Я больше не администратор, который следит за порядком в чужих номерах. Я — хозяйка своего внутреннего мира. И в этом мире больше нет запретных зон. Есть только право чувствовать, право ошибаться, право быть слабой и право быть сильной — ровно в той пропорции, которая нужна мне сегодня.

Жизнь продолжается, и я больше не пытаюсь угадать, когда наступит финал. Я просто учусь наслаждаться процессом письма. Каждое утро — это чистый лист, и впервые за много лет я не боюсь того, что на нем будет написано. Ведь теперь я знаю: даже если сюжет сделает крутой поворот, даже если мне снова придется что-то менять, я справлюсь. Потому что я больше не бегу от себя. Я наконец-то пришла домой — к самой себе. И это единственное место, где я всегда буду в безопасности.

...И в этой тишине, где больше не звучит эхо чужих ожиданий, я начинаю слышать музыку собственной жизни. Она не всегда гармонична, в ней случаются диссонансы и резкие переходы, но это — моя музыка. Раньше я пыталась подстроиться под общий хор, боясь сфальшивить, боясь, что мой голос покажется кому-то слишком громким или неуместным. Теперь я понимаю: фальшь была именно в попытке соответствовать. Истинное звучание рождается только тогда, когда ты перестаешь бояться быть услышанной.

Я больше не ищу внешних подтверждений своей ценности. Мне не нужны одобрительные кивки окружающих, чтобы знать, что я справляюсь. Моя мера успеха теперь — это глубина моего дыхания и ясность моих мыслей. Если я могу проснуться утром и не почувствовать привычного сжатия в груди от страха перед предстоящим днем — значит, я победила. Если я могу посмотреть на свои ошибки не как на клеймо, а как на уроки, за которые я заплатила высокую цену, — значит, я выросла.

Возвращение к родителям стало для меня не «откатом» назад, а точкой опоры. Я смотрю на них и вижу людей, которые тоже когда-то были детьми, тоже чего-то боялись и тоже пытались защитить себя и меня так, как умели. Я больше не злюсь на их «нельзя». Я просто благодарю их за жизнь и за то, что теперь, став взрослой, я могу сама решать, какие из их уроков взять с собой в будущее, а какие — оставить в прошлом, как старую, ставшую тесной одежду.

Я учусь быть бережной к себе. Я разрешаю себе быть уставшей, разрешаю себе не знать ответов на все вопросы, разрешаю себе просто быть, не пытаясь ежесекундно доказывать свою состоятельность. Это и есть та самая свобода, которую я так отчаянно искала в Крыму, не понимая, что она всегда была внутри, запертая за дверью, на которой висела табличка «Нельзя».

Теперь эта дверь открыта. Я выхожу из нее — не в Крым, не в отель, не в чужие города, а в свою собственную жизнь. Она может быть неидеальной, она может быть сложной, но она — моя. И в этом осознании — бесконечный покой. Я больше не жду чуда, я сама становлюсь этим чудом, просто позволяя себе быть настоящей. И это — самое важное произведение, которое я когда-либо создавала. Оно еще не закончено, и в этом его главная прелесть: я продолжаю писать, и каждая новая строка — это мой выбор, мой голос и моя правда.

Глава 2

Новое место работы, со старыми дырками.

Есть выражение: куда бы ты ни переехал, ты берешь себя с собой. И речь не только о физическом теле, но и о привычных способах мыслить и действовать. Ты везешь с собой свое внутреннее пространство. Жизнь наглядно доказала мне это, когда я, решив начать всё с чистого листа, устроилась работать в центр для детей, оставшихся без попечения родителей.

По иронии судьбы, я сбежала от того, от чего пыталась скрыться. Годы работы в органах опеки, бесконечные выезды на места преступлений и в неблагополучные семьи, где приходилось копаться в чужом «грязном белье», выжгли меня дотла. Я тратила ресурсы на тех, кому это было не нужно, жалела детей, ставших жертвами родительского пьянства, и считала это своей миссией. Я прошла «институт невиданной щедрости» и наделяла эту изматывающую работу божественным смыслом. Это помогало оправдывать принцип «кто везет, на том и едут».

А ехали все. Люди улыбались, точно зная: Ирина не откажет. Я не умела говорить «нет». Внутри меня жил внутренний цензор по имени «Неудобно». Мне было неловко отказать, страшно, что обо мне подумают, и мучительно важно, как ко мне отнесутся после. Этот психологический груз вместо удовлетворения приносил лишь разрушение.

Моя концепция радости рухнула. Единственным доступным удовольствием стали застолья под рюмку водки. Алкоголизм незаметно стал частью жизни, превратив её в бесконечный цикл напряжения и ложного расслабления. Последствия не заставили себя ждать: эмоциональные качели, накопленные обиды и хроническая межреберная невралгия.

Качество жизни скатилось до злобы и постоянных обвинений окружающих. Мне казалось, что весь мир ополчился против меня: плетутся интриги, строятся заговоры, распускаются сплетни. Это был чистый эгоцентризм моего внутреннего алкоголика, чей сон стал кратким, тревожным и полным тени

Я бежала от этой невыносимой жизни. Я верила, что в Крыму все будет иначе. Но не учла одного, я с собой везу себя. Начав работать в центре для социальных сирот, я это точно поняла. Все мое окружение, которое образовалось за короткое время, любили выпивать. Жили той, понятной мне жизнью, и верили в то, что так живут все. Кто-то выпивал часто, кто-то реже, кто-то уходил в запой. У каждого уровень «можности» свой и уровень зависимости тоже. Так как я была женщина одинокая, со взрослым сыном, за которым не надо следить и мыть попу. У меня завязался роковой и самый показательный роман.

Глава 3

Ох уж этот треугольник Карпмана.

Так бывает, что мы сами не подозревая этого вваливаемся в зависимые отношения. С точки зрения Стивена Карпмана существует модель взаимодействия людей, где проигрываются роли Жертвы, Преследователя и Спасателя. Это может быть один человек, который попал в ловушку. Все мысли и желания подчинены этой игре. Сначала ты спасаешь человека, потом пытаешься его контролировать и в итоге об тебя вытирают ногу. Вот такая игра.

Играть в нее очень неприятно и травматично. Потому, как преследователь никогда не сможет проконтролировать всё. Жертва постоянно будет искать и создавать себе условия, поддерживавшие страдания. Спасатель никогда не спасет жертву, потому она к этому не готова, и тем самым будет чувствовать свою безнадежность и опустошение. Жить тем, чтобы гонять себя по этому треугольнику – путь в психиатрическое отделение. Или в психотерапию, что намного результативнее. Для того, чтобы выйти из замкнутого круга, точнее треугольника, необходимо для начало понять, что вы находитесь в нем, и как вы туда попали. Так как всем известно, что где вход в лабиринт, там и выход. Как только вы найдете на эти вопросы ответы – поздравляю, вы на пути к исцелению.

Я попала в этот трагический треугольник не случайно, сказала я себе и начала искать входную дверь, чтобы открыть ее изнутри. Дверь нашлась. Оказалось, что это входная дверь моего родительского дома. В своей метафоре я представляла ее большой, даже огромной, которую открыть можно только взрослым. А я маленькая девочка и мне просто не пол силу это сделать. Но вот пришли родители и открыли мне эту чудо-дверь я вошла в нее, и она захлопнулась за моей спиной. Я осталась одна с неизвестностью и с собой. Мне было неприятно и очень страшно. Но я продолжала стоять неподвижно, пока не увидела свет впереди меня, и я пошла туда, чтобы посмотреть, что там такое. Я ребенок, и мне нужно теперь всё делать самой? Задавала я себе такой вопрос. Почему я это должна, почему, я обязана, потому, мне так плохо, почему это не может сделать, кто-то другой.

Когда я бежала в Крым, мне было страшно, но я верила, что у меня получиться. Это как в мелодрамах, студентки едут покорять Москву и верят, что смогут это сделать. Самое страшное, что плана у меня на тот момент не было, от слова совсем. Не знала, где буду работать, не знала никого в новом городе, не знала, что меня ждет. Это как в моей метафоре, девочка шла на свет, который был интересен, но при этом неизвестен. Этот переезд напоминал бегство, нежели желание жить по-новому. Мой внутренний ребенок был уязвим, наивен и хорошо подходил для жертвы маньяка-педофила. Которого в итоге, я к себе и притянула.

Выйти из этого треугольника мне помогли инстинкты (самосохранения и материнский). Когда я находилась в треугольнике и была одна. У меня не было страха смерти. Я не боялась за свою жизнь. Мне было всё равно, что будет. Я спасала и спасалась. Потом опять входила в состояния угрозы жизни и здоровья и опять бежала в укрытие. Это как игра кота и мыши, кот ловит придавливает мышь, но не убивает, отпускает ее, но, когда она пытается сбежать, возвращает ее на расстояние вытянутой лапы.

Исследуя такие токсичные отношения, психологи говорят о «зависимости». Такая зависимость формируется на основе выброса гормонов. Когда жертва убегает от льва у нее зашкаливает кортизол и адреналин. И когда она достигает спокойного безопасного места, то оставаясь надолго не получается. Так как мозгу требуется новая порция. Такую форму зависимости можно наблюдать у экстремалов. Они живут тем, что постоянно рискуют своей жизнью. При этом мозг выстраивает конструкцию, основанную на приятных, будоражащих кровь воспоминаниях, а те последствия, в виде травм и переломов, намеренно упускает. Так и в любовных зависимых нездоровых отношениях. Существует период, который называется «медовый месяц», когда жертва и преследователь ярко и красиво проводят вместе время. Без ругани, без ссор и с отличным сексом, в придачу. Это зашоривает видение реальной картины мира. И на время жертва теряет бдительность. Как только такой период преследователю надоедает, он начинает опять показывать свою власть и самоутверждаться. В ход идут манипуляции, оскорбления и физическое насилие. Если вдруг, вы понимаете, что вы в этом «маньякажертвенном» треугольнике – бегите. И чем дальше, тем надежнее.

Долгое время мой преследователь меня не отпускал. Бесконечные звонки были от откровенного оскорбления, до ласкового признания в любви и транслирования своего внутреннего вопроса «как я без тебя». Преследователь, как и жертва также зависимы от этих отношений. Они любят эту игру и привыкли к ней. А самое главное, чтобы найти новую жертву и загнать ее в брак, нужно время и силы. Во-первых, нужно выбрать ее из толпы, расположить к себе, чтобы она не заподозрила, что под личиной принца скрыто чудовище. Эту роль необходимо играть определенное время, а дальше по старой проверенной схеме. «Убил – откачал». Самое главное, чтобы эта жертва была из другого города, и желательно сирота. Чтоб уж точно не сбежала. В этой, его картине мира, на самом деле кроится страх и личная трагедия.

Есть такая категория людей, которые проявляют агрессию, когда сталкиваются даже с намёком на свою беспомощность. А тем более на пренебрежение и равнодушие со стороны.

Если жертве удается сбежать, тогда обязательно находится замена, либо погружение в преследование. А так как преследование утомительная штука, и быстро истощает организм, то лучшим решением идти в новые отношения. И опять начинается игра. В этой игре на первом этапе надо запастись терпением и тактичностью. Чтобы жертва ничего не заподозрила. Соблазнение строится на жалости и сочувствии. Я такой несчастный и одинокий, у меня никого в этом мире нет, мне так нужен человек, который бы меня понимал, принимал каким есть и был искренним и кому я мог доверить все сокровенное и на кого мог положиться и опереться. В общем, рисуется картинка женщины, готовой быть рядом и в горе, и в радости. И это в общем совпадает с картиной мира многих одиноких женщин. Особенно когда она долго одинока, и тоже травмирована прежними отношениями. И вот она уже думает, как же мне повезло, я так хотела найти родственную душу. Я уж точно спасу его от одиночества и помогу ему справиться с его проблемами и буду той, о которой он мечтал. Я буду лучше его жены, буду любить его по-настоящему, буду о нем заботится. И реализую свой материнский инстинкт. Я сделаю его самым счастливым. Я подарю ему семью. Заберу его жить к себе. И четко внушу себе, что без меня он пропадет и погибнет. И эта эйфория продолжается достаточно длительное время. К ней женщина привыкает, расслабляется и перестает замечать примитивных манипуляций. И вот она уже бежит покупать домой всё самое вкусное, вот она берет кредит ему на новый телефон, вот она покупает ему вещи и одежду, при этом как бы ехали за вещами ей, так как эта «королева» должна выгладить просто суперски. Манипулятор выстраивает в голове у жертвы конструкцию под названием «медовый месяц». Она счастлива и у него есть все, что ему нужно кров, питание, чистая одежда, теплая постель и ОНА – жертва. Так может продолжаться от двух до пяти месяцев, а иногда и до года.